Читать онлайн Сара Дейн, автора - Гэскин Кэтрин, Раздел - Глава ВТОРАЯ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Сара Дейн - Гэскин Кэтрин бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.75 (Голосов: 8)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Сара Дейн - Гэскин Кэтрин - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Сара Дейн - Гэскин Кэтрин - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Гэскин Кэтрин

Сара Дейн

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава ВТОРАЯ

I
Эндрю не удавалось преодолеть чувства брезгливости каждый раз, когда он был вынужден посещать помещения, где содержались ссыльные. Он вызвал морского сержанта для сопровождения и быстро спустился по трапу, пытаясь взять себя в руки перед предстоящим тяжелым испытанием. Служба в морском флоте приучила его не раскисать ни при каких обстоятельствах, но здесь было нечто иное. Здесь речь шла о человеческом грузе, транспортировавшемся в условиях, худших, чем для скота, — больше того, о скоте заботились как о чем-то, представляющем ценность, а смерть ссыльного ни для кого не имела ни малейшего значения. Когда он достиг орудийной палубы, где содержались заключенные, до него долетел сумбурный гул голосов, среди которых выделялись над более низкими мужскими голосами пронзительные женские. Он почувствовал, как все его тело щекочет выступивший пот, и его отчаянно потянуло повернуть назад и взобраться по трапу наверх.
Он ни с кем не делился своими мыслями о ссыльных, разве только в редких случаях, как сегодня за обедом, когда он так неосмотрительно высказался насчет беспорядочного английского законодательства, которое обрекает мелких воришек на ту же участь, что и убийц, ссылая их вместе в Ботани-Бей. Представителям его класса не подобало проявлять жалость к такой публике — ни разу среди офицеров в кают-компании не слышал он в их адрес ни слова сочувствия. Прислушиваясь к тому, как они обсуждали ссыльных, он понимал, что одинок в своем сочувствии к ним, в том, что принимает их страдания близко к сердцу, хоть и далек от их мира. Несмотря на это, у них было все же право посягать на его внимание и занимать его мысли. От британских судовладельцев и от людей, которые выступали против рабства, он слышал рассказы о судах, доставлявших рабов из Африки в Вест-Индию. Ему казалось, что положение ссыльных на борту «Джоржетты» мало чем от них отличается.
Ему была отвратительна давка и борьба за существование, которая происходила там среди них. Он уже наблюдал подобное в развалюхах беднейших кварталов Лондона и Эдинбурга. Его отец был шотландцем, имевшим доходную юридическую практику, прожившим достаточно долго, чтобы успеть привить сыну отвращение к юридической профессии, а также наградить его той отчаянной безрассудной отвагой, которая позволяла ему ставить жизнь на карту или рисковать ею при игре в кости. Эндрю смутно помнил своего азартного папашу: его растил брат матери — владелец небольшого поместья под Эдинбургом. Дисциплине он научился на флоте, а потом ему пришлось подчиняться более мягким требованиям на судах Ост-Индской компании. Он вырос в неприятии суетной толкотни больших городов и вообще всего, что грозило надеть узду на его свободу. На него находила давящая дурнота при одной мысли о тюремных отсеках «Джоржетты», о кандалах, которые все еще не были сняты с ног некоторых узников.
Внизу, при закрытых орудийных отверстиях, было темно и душно. Из этой полутьмы прежде всего ударяло в нос зловоние: непреодолимая вонь немытых тел, запах кислой пищи и воды, зеленой и кишащей живыми организмами. Зловоние тюрем пришло на борт вместе со ссыльными, и Эндрю казалось, что судну долго еще не удастся от него избавиться.
Тюремные отсеки были созданы за счет переборки, построенной по всей ширине судна. В ней были квадратные отверстия для ружей стражников. Эндрю неохотно пробирался в полутьме. Оба стражника стояли, склонившись к отверстиям. Заслышав его шаги, они быстро встали по стойке смирно, и один из них достал ключи.
Эндрю остановился перед тяжелой дверью: через решетку до него донеслись беспорядочные пронзительные крики и звуки возни и падающих тел.
Он нетерпеливо указал на дверь.
— Поторопись же, ради Бога! Что там, черт возьми, происходит?
Стражник возился с замком.
— Не поймешь, сэр. Только что началось — наверно, какая-то драка. Вечно у них так.
— Это твоя обязанность следить, чтобы этого не было. Почему вы не попытались это остановить?
— Остановить, сэр? — Матрос выпрямился и удивленно взглянул на Эндрю. — Да это бесполезно, сэр. К тому же… я бы не стал в это лезть. Они же меня на куски разорвут!
Эндрю нетерпеливо оттолкнул его, повернул ключ, пока замок не открылся.
— Я постараюсь довести до капитана сведения о твоем отношении к обязанностям.
Внутри, когда глаза его привыкли к полутьме, ему удалось различить скопление лежащих, сидящих и стоящих женщин. Шум стоял ужасный, а в центре четыре или пять женщин катались по полу в отчаянной схватке. Все остальные освободили место, наблюдая за борьбой со злобным интересом, подбадривая дерущихся угрозами и подначками, тем усиливая гвалт. Битва была явно неравной: даже за массой лягающихся ног и размахивающих рук можно было заметить, что одна женщина, тело которой было совершенно скрыто под грудой остальных, сражается в одиночку. Судя по размерам навалившихся на нее женщин, Эндрю представил, что борьба, не приди он, была бы краткой.
— Молчать! — рявкнул он.
Женщины на полу не обратили на это никакого внимания. Те же, что находились вокруг них, постепенно осознали его присутствие, и крики стали тише. В нарастающей тишине он смог явственно различить стоны и вздохи борющихся.
Внезапно одна из них, прижимавшая коленями ноги той, что лежала под этой невообразимой кучей, вдруг ощутила возникшую вокруг нее тишину и оглянулась. Она лишь на миг задержала на нем взгляд, в котором была тень испуга, затем она потянула за плечо ближайшую к ней женщину.
— Эй, Пэг! Смотри-ка!
Та, к которой она обратилась, подняла голову. Выражение ее лица мгновенно изменилось. Она беззубо улыбнулась Эндрю и всплеснула руками. Ее резкий акцент лондонских трущоб перекрыл все затихающие звуки остальных голосов.
— Ой, какой хорошенький молоденький офицерик к нам пожаловал, милочки вы мои! Доставайте-ка сервиз!
Дикий визгливый хохот приветствовал эти слова.
Эндрю почувствовал, как кровь прилила к лицу, и про себя выругался.
— Молчать! — рявкнул он снова. — В чем тут у вас дело?
Замерли последние разговоры. Он знал, что никто ему не ответит. Они неподвижно уставились на него, сильные своим числом, а он был против них один. Он наблюдал, как зашевелились лохмотья, когда задвигались их обладательницы, как потрескавшиеся, грязные руки, начали оправлять одежду, которая уже не могла прикрыть тела; лица под слоем жирной грязи были неразличимы. Он оглядывал их, заметив, что даже те, которые лежали больными, подняли головы, чтобы рассмотреть его. Самые сильные из них пробились к стенкам, получив возможность прислониться к переборке; их жалкие пожитки трудились возле них, как королевские богатства. Пока он все это рассматривал, трое в середине постепенно отпустили свою пленницу. Не вставая с колен, они жадно смотрели на него, а их жертва медленно села, держась руками за голову.
— Вы знаете, какое наказание полагается за драку? — воскликнул он, устремив взгляд на четырех нарушительниц. Он указал на ту, которую можно было посчитать застрельщицей. — Мне помнится, что тебя уже наказывали. Не пора ли научиться подчиняться приказаниям?
Она ответила ему еще одной улыбкой:
— Да, дорогуша, но я уже слишком стара, чтобы чему-нибудь новому учиться!
Он вспыхнул, и под хохот, вызванный ее ответом, обратился к сержанту.
— Позаботьтесь, чтобы мистеру Хардингу стали известны имена этих женщин.
— Есть!
Они снова поутихли при этих словах. Настроение толпы мгновенно изменилось. Сначала они были вызывающе веселы, теперь же стали враждебны и негодующи. «С этим они ничего не могут поделать, — подумал он, — они беззащитны перед властью». Если они хоть раз уловят его сочувствие к себе, они, как стервятники, вопьются в него, и его жизнь на «Джоржетте» превратится в ад. С этого мгновения каждое его появление среди них будет восприниматься как сигнал к вспышкам насмешек и неподчинения.
Он прокашлялся и твердо произнес:
— Здесь есть женщина по имени Сара Дейн?
Ответа не последовало.
— Сара Дейн, — повторил он. — Есть здесь кто-нибудь под этим именем?
Жертва трех нападающих вдруг шевельнулась и подняла голову:
— Я Сара Дейн.
Она с трудом встала на колени, затем поднялась на ноги и начала проталкиваться через плотную толпу к Эндрю. Когда они задвигались и затолкались, чтобы пропустить ее, его носа достигло еще большее зловоние. Она наконец подошла, споткнувшись о распростертое тело. Это вызвало такой поток злобной ругани, подобного которому он не слыхал даже на флоте. Но женщина, пробравшаяся к нему, казалась совершенно безразличной к этим ругательствам. Она была высокой, ей пришлось нагнуться, чтобы не удариться о верхние балки.
— Ты Сара Дейн?
— Да, я.
В потемках он не мог ее разглядеть, но голос ее он сразу же узнал. Это был тот самый голос, что прозвучал в защиту ребенка, когда узников направляли вниз после похорон, голос, который так озадачил его и преследовал все это время.
— А как ты встряла в это безобразие? Тебя следует выпороть за участие в беспорядках.
— Беспорядки! — Она убрала с лица выбившуюся прядь, чтобы взглянуть на него как следует. Он почему-то сразу ощутил робость. — Вы считаете беспорядком борьбу за то, что тебе принадлежит? Почему я должна этой дряни позволять лапать грязными руками мои вещи?
— Что же они пытались у тебя отнять?
— Вот что! — Она подняла руку и помахала перед его лицом грязным носовым платком с завязанными уголками и с чем-то тяжелым, завернутым в него. — Мою еду.
Эндрю оглянулся на мрачные лица вокруг и страстно пожелал выбраться отсюда. Здесь он оказался перед лицом факта, который постоянно сверлил его мозг, тревожил его: голод узников. Они жили, в основном, на солонине и протухших корабельных сухарях. Брукс, ежедневно соприкасавшийся с ними, говорил, что этого рациона, конечно, не хватает. Здесь была постоянная опасность вспышки чумы. Казалось, что ни он, ни капитан, ни Ост-Индская компания ничего не могут с этим поделать: им платили определенную сумму за транспортировку ссыльных, а она не предполагала никаких роскошеств. Несмотря на все старания Брукса, люди частенько умирали. Эндрю слышал рассказы о том, как на некоторых подобных судах мертвецов скрывали по нескольку дней, чтобы получать их пайки. И как везде, где есть голод, задиры вырывались из общей массы, чтобы силой добыть что могли.
— Это так? — спросил он ее.
— Конечно! — Она слегка тряхнула головой — жест был таким юным, что как-то не вязался с ее внешностью. — С чего бы они стали…
Он резко оборвал ее:
— Ты слишком много говоришь! Я с этим разберусь.
Он обернулся к окружавшим его женщинам:
— Еще раз случится подобное, только раз, и всем вам обеспечено наказание. Всем, слышите? — Потом он опять обратился к Саре Дейн: — И от тебя я больше слышать ничего не желаю.
— Что же, вы так и позволите им?..
— Хватит!
Он повернулся кругом и велел ей следовать за собой.
Когда стражник широко распахнул перед ними дверь, лихой задорный крик снова полетел им вслед.
— Желаем хорошо порезвиться, милочка! Не забудь сказать офицерам, что нас здесь еще полно осталось!
Эндрю резко остановился и обернулся к ним.
— Еще одно слово, — сказал он, — и никаких прогулок на десять дней!
Стражник с грохотом захлопнул дверь, но приглушенный смех преследовал их до самого трапа. Он жестом попросил женщину поторопиться.
Поднявшись на верхнюю палубу, он оглянулся, чтобы посмотреть, как она выйдет на яркий свет. Она слегка покачнулась, ошеломленная ощущением свежего воздуха и солнечного света. Он чуть не подхватил ее, чтобы поддержать, но, взглянув на сержанта, тут же опустил руку. Она удержалась на ногах, осмотрелась, овладев собой и напустив на себя спокойный вид, который так не вязался с ее лохмотьями. Его губы слегка раздвинулись в улыбке, когда он заметил эту попытку казаться выше обстоятельств. Секунду-другую она осматривала палубу с видом важной леди, приглашенной на борт. Потом, поймав его взгляд на себе, она изменила позу и повернулась к нему.
Он обнаружил, что она гораздо моложе, чем ему показалось сначала. Она была стройной, держалась прямо, на шее и лице не было морщин. Но тюремная грязь на ней была как бы щитом для той красоты, которой она могла обладать. Ее лицо и шея имели серый оттенок въевшейся в них за долгое время грязи; волосы ее, выбившиеся из небрежного узла, неряшливо падали на плечи. На ней было потрепанное платье, слишком просторное для нее, оборванное по подолу и тянувшееся за ней по палубе, как шлейф.
Потом она подняла на него глаза. Они были голубовато-зеленые. «Почти как море», — подумал он. В них было недоумевающее вопрошающее выражение.
— Какой здесь свежий ветер, лейтенант, — сказала она негромко.
Он быстро взглянул на нее, а затем, вспомнив о стражнике, отвернулся.
— Вы свободны, сержант.
— Так точно, сэр.
Он проследил, как тот пересек палубу, прежде чем снова повернуться к ней.
— Свежий?..
Несмотря на все старания, он не смог скрыть любопытство, и тут же рассердился на себя за то, что ответил ей. С ее стороны вообще было несоблюдением субординации обратиться к нему, и ему следовало ее тотчас же оборвать. Но из-за этих необычных зеленых глаз, устремленных на него, он на минуту потерял голову.
— Может быть, вы этого не замечаете, — проговорила она. — Но когда вынужден проводить время там, внизу, где…
— Разве я не велел тебе молчать?! — рявкнул он. — Тебя что, ничем не проймешь?
Он повернулся, сделав ей знак следовать за ним к пассажирским каютам.
Она вприпрыжку догнала его, заглянула сбоку в его лицо:
— А почему мне с вами нельзя разговаривать, лейтенант? Это же не помешает дисциплине — нас ведь никто не слышит. Кроме того, я так давно не говорила ни с кем, вроде вас. Там, внизу, — она указала на палубу, — они не знают королевского английского.
Он резко остановился и сердито посмотрел на нее.
— Если ты оказалась там внизу с теми, кто тебе не по нраву, то по своей собственной вине! Людей в Ботани-Бей ни за что не посылают!
— Да, но…
Он нетерпеливо тряхнул головой:
— Ты что, не понимаешь, что я на этом корабле не для того, чтобы слушать твою болтовню. Так вот, последний раз — замолчи!
— Есть, начальник.
Она сделала легкий реверанс в его сторону и, когда наклонила голову, ему показалось, что он уловил легкую усмешку на ее лице. Но она довольно покорно последовала за ним. Он слышал, как ее юбка шуршит по палубе.
II
Сара Дейн родилась в Лондоне восемнадцать лет назад в мансарде доходного дома на Вильерской улице, недалеко от Стрэнда. По крайней мере, так ей рассказывал отец; но он так часто переезжал из одного доходного дома в другой, спасаясь от гнева хозяек, которым он задолжал, что она не была уверена, помнит ли он, в котором из них она родилась.
Она обожала своего отца Себастьяна Дейна слепо и страстно. Он был очень высок и поэтому сутулился. Прямые черные волосы падали ему на лоб. Ей всегда казалось, что его худое смуглое лицо, носившее фатальную печать безнадежной слабохарактерности и неизлечимой страсти к разгульной жизни, было намного красивее любого другого, когда-либо ею виденного. Когда он был трезв или пьян лишь слегка, он бывал заразительно весел, полон юмора, который привлекал к нему людей, а хозяек снимаемых комнат заставлял забыть о неуплаченной ренте. Отец и дочь были неразлучными друзьями за исключением тех случаев, когда он бывал сильно пьян. Тогда Сара боялась его. Он сидел над своим ромом целыми днями, даже не делая попыток подняться с кресла. Но такое случалось не часто — обычно он был просто веселым выпивохой. Однако эта коварная привычка постепенно истощила его силы и стерла грани его таланта.
Он был сыном пастора из Западной Англии. Но его рассказ о жизни в доме священника в этой приятной лесистой местности в долине Сомерсета ничего не говорил его дочери, которая там никогда не бывала. Себастьян, довольно цинично, ни минуты не колеблясь, использовал в своих меркантильных целях тот факт, что его отец был сыном баронета, пусть и четвертым. Иногда оказывалось, что его имя дает ему возможность брать взаймы деньги, хотя он-то прекрасно знал, что за этим именем ничего не стоит. Не было даже отдаленной надежды, что его отец или дед когда-нибудь расплатятся с его долгами. Он лишь раз видел отца с того момента, как закончил Оксфорд и оказался при блестящем дипломе без гроша в кармане. Так как было вполне очевидно, что он не готовит себя к священническому сану, его пристроили секретарем к выдающемуся политику-консерватору. Но он не отличался трудолюбием и уже в то время слишком много пил, вечно попадая в руки шулеров и ростовщиков. Его наниматель продержал его у себя целый год, но, взвесив на разных чашах его определенную одаренность и многочисленные пороки, в конце концов попросил его покинуть службу, не без некоторого сожаления, как позднее Себастьян признался Саре. Потом он пристроился секретарем к престарелому аристократу, который взял его с собой на континент, собираясь объехать его за три года. Старик был очарован его светскостью и культурой, за что прощал ему частые промахи. Но Себастьян как-то раз сыграл слишком уж на большую сумму, позаимствованную из хозяйских денег, и в один прекрасный день оказался на пути в Лондон всего лишь с месячным окладом в кармане и с отличным знанием французского и итальянского языков.
Через несколько месяцев он написал отцу, что женился на актрисе, что явилось для его семьи еще одним доказательством того, как низко он пал, ибо, по их мнению, она принадлежит к тому разряду женщин, с которыми он никогда бы не связался, если бы был в здравом уме. Его отец в мрачном настроении прибыл в Лондон, где застал их в наемных комнатах. Он отчитал Себастьяна своим языком профессионального проповедника, не оставив несказанным ничего, что могло бы в мельчайших подробностях передать его ужас и отвращение к тому, что он назвал «этим трагическим и катастрофическим шагом». Новобрачная не избежала уничтожающей характеристики.
— Это позор, Себастьян! — взревел он, разгневанный перспективой числить подобную невестку среди родни. — Она нечистоплотна! Она женщина… лишенная… лишенная какого бы то ни было воспитания!
Этот неприятный разговор длился не менее часа, и под конец он предложил забрать Себастьяна назад в Сомерсет, но молодой жене было предложено остаться там, где она находится.
Себастьян не замедлил с ответом. Он сказал, что его жена беременна и вскоре будет вынуждена оставить сцену. Он добавил, что бросить ее в подобном положении не может просить его даже родной отец.
— И вообще, сударь, — закончил он мягко, — я пришел к выводу, что утратил вкус к деревенскому воздуху.
Больше он никогда не имел дела со своим семейством.
Сара смутно помнила мать, высокую женщину со впалой грудью и с копной светлых волос, обладательницу несомненно яркой красоты. Она никогда до конца не верила рассказу Себастьяна, что мать умерла от лихорадки. Казалось гораздо более вероятным, что она сбежала с кем-то из своих приятелей по пивным или театрам, которые она посещала и после замужества.
Пока Сара была ребенком, Себастьян безуспешно менял одну должность репетитора на другую, изредка писал в журналы, пока редакторы не стали его избегать за попытку опубликовать проект парламентской реформы. Они еле сводили концы с концами, меняя жилища, изредка наслаждаясь случайным периодом относительного благополучия со всплесками настоящей экстравагантности, порой не имея денег, чтобы поесть хоть раз в день. Такое положение дел казалось Саре вполне естественным: она не знала иной жизни. Она узнала, где можно купить самую дешевую еду, как торговаться за каждое пенни с продавцами, она не хуже Себастьяна умела увернуться от кредиторов, а в случае невозможности — встретить их достойно. Они вели кочевую жизнь, которая всегда имели привкус приключения, в котором они непременно участвовали оба. Они обожали друг друга и не мыслили себе счастья врозь. Себастьян во всех отношениях обращался с ней как со взрослой женщиной: она научилась читать почти тогда же, когда говорить, и подсознательно впитала крохи знаний, которыми он с ней делился. Их с Себастьяном знали во всех кофейнях и тавернах на Флит-Стрит и Стрэнде.
Когда Саре исполнилось одиннадцать, она пошла работать в одну из модных мастерских. Себастьян не смог этому воспрепятствовать, ибо к этому времени он привык подчиняться всем ее решениям. Он говорил что-то неясное о «других идеях», которые имел в отношении ее будущего, но она не обращала внимания на его обеспокоенное бормотание и бросилась в омут новых впечатлений. Одной из ее обязанностей была доставка поручений и пакетов в важные дома высокопоставленных горожан. Ей часто давали подобные поручения, потому что она была сообразительна и умела читать и писать. Иногда ей позволяли присутствовать на примерках, где она жадно слушала сплетни, которые разносились по комнатам, наполненным ароматами духов, разговоры о балах, приемах и скандалах, рассказы о скучной жизни при дворе Георга Третьего. Таким образом ей удалось заглянуть в мир, который был выше ее привычного уровня; ее пальцы с завистью прикасались к бархатным портьерам и мягким коврам, высокие зеркала отбрасывали первые отражения ее фигуры в полный рост. Она видела, с какой суетой готовятся приемы и званые обеды, порой она вместе с толпой зевак наблюдала приезд гостей. Она вскоре стала общей любимицей дам, которые шили у ее хозяйки; она была хорошенькой и в их присутствии держалась приветливо и послушно. Они баловали ее и испортили бы, если бы она не была достаточно умна и прозорлива, чтобы этого не допустить. Хотя она была еще только ребенком, они отдавали ей ненужные предметы роскоши: шарфики, кусочки кружева. Она их продавала или припрятывала, не будучи так глупа, чтобы, подражая дамам, напяливать их на себя. Они заставляли ее болтать с ними на ее забавном французском, которому она выучилась у Себастьяна, — и вообще она удостаивалась гораздо большего внимания, чем положено ученице портнихи. Она знала, что хозяйке не нравится то положение, которое она умудрилась занять, но некоторым важным дамам нравилось возиться с ней, поэтому ее и не выгоняли, хотя не обходилось без неодобрительного качания головой.
Так прошел год. В конце этого года Себастьян сбежал из долговой ямы и укатил из Лондона на первом же дилижансе, который попался ему на пути, прихватив с собой Сару. Оказалось, что этот дилижанс направлялся в Рай. К тому времени, когда они подыскали там комнату, Саре удалось распустить слух, что они переехали туда ради поправки здоровья ее отца. В Рае жизнь его потекла более размеренно и упорядоченно: он достаточно легко нашел учеников, когда назвал имена своего отца и того политика-консерватора, у которого работал, в качестве рекомендации.
Перемена резко отозвалась на Саре: она с благодарностью приспособилась к более спокойному темпу жизни, сознавая, что избавилась от постоянной суеты большого города. Она стала настаивать на том, чтобы Себастьян изменил свои привычки и не заставил их снова сниматься с насиженного места. Совершенно неожиданно ей захотелось респектабельности.
— Итак, любовь моя, ты хочешь, чтобы я исправился? — спросил отец, играя ее волосами, рассыпанными по плечам. — Ну что ж, посмотрим, посмотрим!
Он приложил небольшое усилие, которое исполнило Сару надежды. Они отказались от комнат и сняли крошечный домик; живя там без посторонних глаз, она могла скрывать его склонность к пьянству. Между ними существовал как бы негласный договор, который позволял извинять эту слабость, а если она его одолевала — скрывать ее. Сара изобрела легенду о какой-то таинственной лихорадке, которая порой охватывает ее отца, делая недееспособным. Она рассказывала это так убедительно, что ей верили. Она испытывала истинное удовольствие, видя, каким успехом пользуется Себастьян из-за своих несомненных педагогических способностей.
Через год после приезда в Рай Себастьяна нанял преподобный Томас Барвелл, владелец дома в Брэмфильде. Он стал репетитором двоих сыновей викария, Ричарда и Уильяма. Каждый день он проходил две мили до Брэмфильда и обратно, причем Сара всегда шла рядом. Он согласился на эту должность только при условии, что она будет ходить с ним, таким образом, полдня она будет учиться вместе с мальчиками. Остальную часть дня она будет помогать миссис Барвелл по хозяйству. Подобное соглашение казалось вполне разумным и было единственным приемлемым для Себастьяна, который ни за что не оставил бы Сару одну на целый день. Кроме того, он хотел, чтобы она получила основы знаний по классическим наукам и математике, познания в которых, как уверяли его многие, совершенно излишни для женщины. Но он имел свои взгляды на это, придерживаясь убеждения, что знания — единственное, что он может оставить ей в наследство. Мистер Барвелл сразу уловил решимость Себастьяна в этом отношении, поэтому легко принял его условия. К тому же Барвелл с первой же встречи непременно захотел иметь учителем для своих сыновей именно Себастьяна — ученого с западного побережья, который имел превосходную репутацию в Рае. Кроме того, это было гораздо дешевле, чем держать молодого учителя, который бы проживал в доме.
Итак, каждый день отец и дочь ходили по берегу канала, протекавшего в низине. Саре очень нравилось это пустынное пространство, овеваемое ветрами и усеянное стадами кентских овец. Зимой с моря врывались ветры, а когда они приносили с собой дожди, Себастьян обнимал девочку за плечи, защищая ее своим телом. По всей низине были разбросаны маленькие заброшенные часовенки, пустующие и разрушающиеся со времен кентерберийских монахов. К ночи низина становилась заколдованным недружелюбным местом, которого избегали по мере сил и возможности жители деревень и окрестных ферм. Никто не мешал морским контрабандистам с наступлением темноты проникать в каналы за дамбой, бесшумно работая веслами. По низине были также раскиданы таверны и фермы, имевшие дурную репутацию, приличные люди, проезжая мимо них, отчаянно стегали лошадей, пока не оставляли их далеко позади. Поэтому Себастьян и Сара покидали Брэмфильд с последними лучами света в короткие зимние вечера и спешили домой. Они всегда поднимались вверх по мощеным улицам городка с чувством облегчения, избавления от опасности.
Жизнь в Брэмфильде была довольно приятной. Сара была на два года моложе Ричарда и на год старше его брата. Ее лондонская жизнь не научила ее застенчивости, и все трое мирно трудились вместе. Но вне учебной комнаты ситуация была гораздо сложнее. Жена викария не одобряла положения, в котором Сара оказалась в ее доме, и не поощряла общения Сары с мальчиками. Сара и отец обедали в середине дня отдельно от остальной семьи, не придавая особого значения холодности миссис Барвелл или скромности подаваемых блюд. Их также не приглашали, когда в дом приезжали гости, и мальчиков вызывали в гостиную. Иногда они были свидетелями того, как приезжал и уезжал в своей громоздкой карете сэр Джеффри Уотсон, от которого зависело представление на должность викария Брэмфильда. А когда его сопровождала дочь Элисон, темноволосая хорошенькая девочка, Сара разглядывала ее из окна учебной комнаты, слегка завидуя богатству ее туалетов, меховым муфточкам, которые грели ей руки.
Но иногда, в долгие весенние или летние сумерки Ричард провожал их часть пути до Рая — в такие часы они могли насладиться обществом друг друга, что было невозможно в Брэмфильде. Низина зеленела перед их взорами, тростники изящно раскачивались на легком ветерке. Себастьян называл им птиц, обитавших в низине, а весной они отыскивали их гнезда. Иногда они доходили до самого берега. Идти по гальке было трудно, особенно против ветра. Указывая на другой берег пролива, Себастьян рассказывал им множество романтических историй о приключениях в прибрежных городках Нормандии и Бретани. В это время он казался нисколько не старше Ричарда, а дочь в его глазах оставалась постоянно такой же маленькой девочкой. Когда на него находило игривое настроение, Себастьян таскал ее за длинные косы, распускал волосы и позволял ветру трепать их, хлестать ими по ее лицу и больно жалить глаза. Они смеялись над этим буйством ее волос, но в глазах Ричарда появлялось что-то тайное, не такое открытое, как искренний смех. Она была невыразимо счастлива в обществе тех двух единственных существ, которых любила. И она чувствовала, ей не нужны были слова, что Ричард тоже отвечает ей любовью.
Вечером того дня, когда Саре исполнилось шестнадцать, как раз в самом конце лета, Себастьян подарил Ричарду свое кольцо с печаткой. Они сидели втроем на гальке, слушая визгливые крики чаек, которые кружились и ныряли в воздухе над ними. Себастьян молчал, задумчиво крутя на пальце золотое кольцо. Внезапно он повернулся к Ричарду.
— Дай-ка мне твою руку, Ричард, — сказал он.
Говоря это, он взял левую руку Ричарда в свою и надел ему на мизинец кольцо.
— Но, сэр?..
Себастьян отмахнулся от возможного возражения. «Оно, конечно, по праву принадлежит Саре». Он слабо, неловко улыбнулся дочери. «Но это мужское кольцо, в конце концов. Для нее оно представляло бы ценность лишь как память. Я всегда собирался отдать его сам… не ожидая, когда его снимут с пальца после моей смерти».
Он ссутулился в своем строгом черном пальто и устремил взгляд в морскую даль.
— Когда ты отправишься в армию, Ричард, — сказал он через несколько минут, — все будет по-другому. Мы, конечно, будем по-прежнему дружны, мы трое, но все будет иначе. Мне хочется, чтобы ты сохранил это кольцо, как память о нас троих — таких, какие мы сейчас.
Сара была рада, что Ричарду достало разума и такта не возражать против этого подарка.
Кольцо Себастьяна непривычно смотрелось на руке Ричарда. Он поднял глаза и медленно перевел их с Себастьяна на Сару.
— Пока я жив, оно будет напоминать мне об этих вечерах и о вас. — Он снова взглянул на кольцо и обратился к Саре: — Так как оно по праву принадлежало бы тебе, могу я получить твое разрешение носить его?
Она уловила тон, которого никогда не было раньше в его словах, обращенных к ней, — он говорил с ней, как с женщиной, а не как с соученицей. Она почему-то опустила глаза, вместо того чтобы смотреть на него. Проницательный взгляд отца, устремленный на них, вызвал ее замешательство.
— Мне будет приятно, если ты станешь его носить, — ответила она.
Потом быстро вскочила на ноги.
— Уже поздно, — обратилась она к Себастьяну, — нам пора. — Она не знала, зачем она это добавила: не было никакой нужды спешить.
Они, однако, не торопились с расставанием: Ричард — с возвращением в Брэмфильд, Сара и Себастьян не спешили отправиться в Рай. Оглянувшись, она последний раз взглянула на Ричарда, который быстро шагал по извилистой дороге вдоль плотины.
Возможно, какое-то неясное предчувствие заставило Себастьяна подарить кольцо Ричарду именно в тот раз, потому что это был последний вечер, который они провели на берегу вместе. Два дня спустя, когда ему удалось вырваться из-под бдительного надзора Сары, Себастьян ввязался, возможно и нечаянно, в драку в таверне, которую часто посещали моряки по пути на сушу. На следующий день его нашли в переулке, умирающим от страшной черепной раны.
Он умер в тот же день, а когда это известие просочилось в город, фантастический мир, которым Сара окружила себя, рухнул. Стали приходить люди со счетами на мелкие суммы, требовали возвращения долгов, рассказывали о том, как Себастьян занимал деньги, как он лгал. Стали очевидны неприглядные обстоятельства его жизни, рассказы о нем, передававшиеся из уст в уста, обрастали вымыслом. В тех немногих людях, которые знали их, она нашла понимание и сочувствие, но от более возмущенных открывшимся она получила презрение, как дочь человека, который был не лучше простого вора. И конечно, раздражение у жителей городка вызывало то обстоятельство, что ее нельзя было причислить к тому же разряду, что и покойного.
Хоронили его, как нищего, и у Сары не было даже адреса его родного дома, чтобы известить родных о его кончине. Гордость и преданность отцу не позволили ей навести справки о семье; она позволила городку, его обитателям и Барвеллам, а также всем, кого это могло занимать, считать, что и семья, и его происхождение, которым он хвастал, были просто еще одной выдумкой. Она сама отрицала, что ей что-то о них известно.
На следующий день после похорон она попыталась оценить ситуацию. Денег не было совсем: все, что ей удалось получить от продажи имущества, должно было пойти на уплату долгов. Она сомневалась, что ей достанет денег заплатить за дилижанс до Лондона. А что будет по приезде туда? Снова идти в какое-то модное ателье или гнуть спину под пятой у кухарки в чьей-нибудь кухне? Она вспомнила мир, в котором жила до Рая, — мрачную безнадежность, с которой пыталась чего-то добиться без денег или влиятельных друзей.
Эти воспоминания так напугали ее, что она решила обратиться к единственному человеку, который, она знала; сможет ей помочь.
Она надела свое лучшее платье — то, что Себастьян купил ей, когда ему захотелось шикануть, и за которое он, вполне возможно, не заплатил, и с сожалением заметила, что ее потрепанный плащ почти полностью скрывает его. До поместья сэра Джеффри Уотсона было три мили ходьбы, да еще целая миля до самого дома, но она прошла этот путь даже не заметив, так как всю дорогу репетировала, что ему скажет. По прибытии ее заставили целый час ждать в прихожей, а затем провели в контору, в которой вершились дела по управлению поместьем.
Хотя день был все еще теплым, тучный баронет сидел перед пылающим камином, а перед ним лежала кипа бумаг. Он пристально смотрел на нее минуту, а затем указал ей на низенькую скамеечку перед собой.
— Садитесь, барышня, садитесь.
Она повиновалась, чувствуя, как ее щеки обжигает пылающий огонь.
Сэр Джеффри уложил свои полные руки на объемистом животе. Сара по этому жесту поняла, что он поведет разговор так, как захочется ему, а не так, как она предполагала. Она ждала, чтобы он заговорил.
— Мне рассказывали в Брэмфильде о вашем отце, — сказал он. — Думаю, что денег он вам не оставил, не так ли?
Она отрицательно качнула головой. Не было смысла отрицать то, что было известно всему городу.
— Мой отец много болел, сэр Джеффри. Он не мог бы скопить денег.
Баронет расхохотался.
— Пьянством денег не накопишь! — Он выставил вперед огромную перебинтованную ногу. — А когда меня крутит подагра, я сознаю и другие его последствия!
Затем, заметив выражение ее лица, он смягчился.
— Не принимайте этого так близко к сердцу, дитя! — Голова его тяжело качнулась. — Вы без сомнения любили своего отца, как это и положено. Дети всегда должны почитать своих родителей. Взять, например, мою дочь Элисон — вы же ее видели, не правда ли? Вот она всегда меня слушается. Славная она у меня девочка, моя Элисон!
Он зашевелился в своем кресле, отчего последние бумаги мягко слетели на пол.
— Теперь вам нужно подумать, как зарабатывать на жизнь. Одним воздухом-то не проживешь, не так ли?
Она посмотрела ему в лицо.
— Об этом-то я и пришла поговорить, сэр Джеффри.
— А?.. Поговорить? Так что же вы мне скажете?
Сара крепко сжала руки под плащом и решилась:
— Я пришла попросить вас об одолжении, сэр Джеффри.
Его брови взметнулись вверх.
— Одолжение? Какое же?
— Я очень прошу вас порекомендовать меня вашей сестре, леди Линтон, чтобы я могла работать в ее лондонском доме, когда она возвратится из Индии.
Он удивленно раскрыл рот, пристальнее вглядевшись в нее.
— Откуда это, черт побери, вам известно о леди Линтон и ее лондонском доме?
— Когда я жила в Лондоне, я работала ученицей у портнихи и как-то присутствовала при ее примерке, а потом доставила платье ей домой.
— Вот как? И вам, должно быть, кажется, что все-то вы о ней теперь знаете? — Она не ответила, и он продолжил: — Да черт его знает, что леди Линтон вздумается делать с прислугой, когда она вернется. Муж ее в Индии умер, и она мне не сообщила о своих дальнейших планах. Лондонский дом простоял закрытым все пять лет, что ее не было.
Сара все же настаивала.
— Но, сэр Джеффри, не может же быть, чтобы все места уже были заняты? У леди Линтон такой огромный дом, ее приемы славились на весь Лондон… — Она смотрела на него с мольбой. — Я бы могла быть ей очень полезна. Я и шить умею, и хозяйство вести. Я бы и письма могла писать для нее…
Он поднял руку.
— Ну прямо на все руки барышня? — Потом рассмеялся. — Ну… может быть, леди Линтон и найдет вам применение. Я попрошу ее вас взять.
— О, благодарю вас, сэр!
— Но постойте! Она же вернется не раньше Рождества. А что же вы будете делать до того времени?
— Все что угодно, — сказала она с готовностью. — Что угодно… Может быть, я могла бы поработать у вас, сэр Джеффри?
Он поерзал в кресле.
— А-а-а… Никогда я такой настырной особы не встречал. Не сомневаюсь, вы бы не прочь управлять всем имением, пока время есть… а? — голос его звучал добродушно. — Нет, нет, так дело не пойдет! В поместье и так полно прислуги, которая места себе не находит от безделья.
Сара поняла, что допустила оплошность. Она вспомнила, что они с Элисон ровесницы, и что сэру Джеффри могло прийти в голову, что их общая дружба с Ричардом Барвеллом может оказаться нежелательным соединительным звеном между ними. А он совершенно не собирался поощрять приятельские отношения между его впечатлительной дочерью и этой сомнительного происхождения девицей. Совершенно очевидно, ее присутствие в усадьбе было нежелательно.
— Вам нужно отправиться в Брэмфильд, — вдруг возвестил сэр Джеффри.
— Брэмфильд? — воскликнула она. — Прислугой?
— Да, разумеется, — он взглянул на нее с некоторым удивлением. — А что в этом плохого? Мне всегда казалось, вы там пребывали в услужении.
— Я не была там прислугой!
— Постойте, постойте! Сейчас не время выказывать ложную гордость. Нужно принимать то, что предлагают.
Она посмотрела на него и поняла, что выхода нет. Она должна принять его предложение, или она не сможет рассчитывать на его помощь. Поэтому она заставила себя улыбнуться, хотя в душе ее бушевала злость на свою горькую судьбу, которая снова посылает ее в Брэмфильд, но уже прислугой. Тем не менее ее раскосые зеленоватые глаза открыто смотрели ему в лицо, когда она произносила свою краткую благодарственную речь. Он поддался ее обаянию и стал благосклоннее.
— Вам понравится у леди Линтон. Она славится способностью баловать тех, кто ей угодил, а я не сомневаюсь, что вы придетесь ей по нарву.
Он жестом отослал ее.
— Ну же, отправляйтесь. На сегодня вы получили от меня достаточно милостей.
На пороге он остановил ее.
— Мне жаль, что отец оставил вас в таком плачевном состоянии, — сказал он мягко. — Но вы не пропадете. Я это вижу. Вы не из тех девиц, которые упустят благоприятный случай.
Прежде чем она покинула дом, ее накормили по приказанию сэра Джеффри, а кучер довез ее до Рая в пролетке. По дороге домой она все радовалась тому, чего ей удалось добиться. Она вспомнила репутацию леди Линтон, которой та пользовалась до отъезда в Индию с мужем: живущая на широкую ногу, щедрая дама, привязчивая и порывистая. В салонах модной одежды сплетничали о ее блестящих приемах, о роскоши, царившей в ее доме. Сара знала, что когда она устроится в доме леди Линтон, жизнь ее станет легкой и приятной. И можно будет достичь большего, если вести себя умело.
Она постаралась не думать о тех месяцах, что ей предстояло прожить в Брэмфильде. И пока она не могла придумать, как она сможет видеться с Ричардом Барвеллом по отъезде в Лондон. Но она твердо знала, что еще увидится с ним.
За неделю вещи Себастьяна были распределены, Сара собрала свои пожитки и отправилась служить в Брэмфильд. Была ранняя осень, и Ричарду пришло время отправляться на военную службу. Смущенный своим новым мундиром, он формально попрощался с ней в вестибюле родительского дома. Вспоминая эту неловкую, неуклюжую сцену, она с горечью подумала, что все, что осталось от их летней идиллии, — это кольцо Себастьяна на пальце Ричарда.
Сэр Джеффри навязал ее прислугой в Брэмфильд, но его интерес, проявленный к ее судьбе, не сделал ее положение там легче. Ей уже был закрыт доступ в учебную комнату, запрещено брать книги из библиотеки. Даже слуги пользовались ее зависимым положением в хозяйстве, препоручая ей самую грязную работу, прекрасно зная, что она не смеет возражать. Она спала на холодном чердаке вместе с кухаркой и еще одной служанкой, которую держали в доме священника; ей страшно не хватало возможности побыть наедине с собой, она ненавидела их грубый деревенский говор, их простецкие разговоры. Не зная, как принять ее внезапное смещение из учебного класса на кухню, они стали тиранить ее, подражая враждебному тону миссис Барвелл. Сара была очень несчастна, воспринимая Брэмфильд, как тюрьму. Лишь обещание Ричарда вернуться на Рождество делало ее пребывание там терпимым.
Но вернулся он сильно изменившимся. Он был с ней сдержан и небрежен: она сразу почувствовала, что он не знает, как принять ее новый статус, поэтому он уходит от этой проблемы, избегая ее. И как ни странно, понимая это, она готова была его простить, потому что сама не знала, как справиться со своим изменившимся положением. Ричард избегал ее в доме, и она, себе на удивление, делала то же. Самый сильный удар по ощущению надежности, которое давала ей давняя дружба, был нанесен в самый день Рождества. В доме священника этот день проходил в тихой спокойной обстановке, это был день трезвости, а ей так захотелось снова оказаться за веселым праздничным обедом, как когда-то с Себастьяном. Ранним вечером Нелл, вторая служанка Барвеллов, с трудом поднялась со стула перед кухонным очагом после сытного обеда, чтобы пойти на звонок в гостиную. Она вернулась через несколько минут, ворча и сдерживая зевоту.
— Как хозяин-то любит, когда сэр Джеффри и мисс Элисон приезжают на Рождество, — сказала она, расправляя свои могучие плечи. — Лучше бы уж сидели все по своим домам и без нужды не выходили.
Кухарка нехотя приподнялась, чтобы помешать огонь.
— Не миновать нам скорой свадьбы, помяните мои слова. Как мисс Элисон-то наш Ричард по нраву, сразу видать. Да и викарий возражать не станет — денежки-то у сэра Джеффри немалые.
Нелл фыркнула, снова усаживаясь.
— Сдается мне, что девице, которая выйдет за молодого хозяина, все ее денежки понадобятся, потому как за ним ничего, кроме личика его красивого, не получит. Да он и не из таких, что дорогу себе пробивать станут, хоть и говорит красиво и обходительность имеет.
Сара откинулась подальше на стуле, страстно надеясь, что тусклый свет очага и свечей не выдаст румянца на ее щеках. Она затихла, слушая шум ветра и тяжелое дыхание кухарки, и все твердила про себя услышанное. Ей было так больно, как будто она неожиданно открыла что-то тайное и сокрытое.
Чтобы привыкнуть к мысли, что Ричард действительно женится на Элисон, ей нужно было уединение и время. Она не могла думать об этом среди досужих сплетен прислуги, в недружелюбной атмосфере комнаты, где ей не были рады. Несмотря на страстное желание уйти отсюда, она заставила себя сидеть тихонько, слушать замечания, которыми они время от времени обменивались, и тихо встать и выйти из кухни, лишь когда сопение кухарки перешло в храп.
В коридоре ее охватил резкий холод, и она услышала ворчливый голос из кухни, сетовавший на сквозняк. Она закрыла дверь, прошла к задней лестнице, поднялась на второй этаж и замерла там. Над ней был чердак, где она спала и где ее могли найти эти женщины, сидевшие в кухне. А рядом с лестничной площадкой была классная комната, вход в которую был ей запрещен, но где можно было затаиться, пока вся семья находилась в гостиной с сэром Джеффри и Элисон. Она колебалась недолго, потому что ей вдруг так понадобилось побыть одной. Дверь не была заперта.
Внутри было темно: окна казались темными квадратами, немного светлее, чем окружавший их мрак. Она на ощупь прошла мимо знакомых предметов к камину, где нащупала свечу. Она зажгла ее, и неверное пламя слабо осветило углы. Ей открылась голая убогая комната, точно такая же, какой она была, когда в ней царил Себастьян. Глаза ее остановились на начисто вытертой грифельной доске, потрепанных книгах на полках, на огромном латинском словаре на подставке. Незанавешенные окна обрамляли пустынные просторы низины, одетые тьмой. Она подошла к столу, за которым сиживал Себастьян, и присела, вдыхая знакомый запах мела и чернил. Было страшно холодно. Она потерла руки, думая, что глупо было вообще возвращаться сюда. Здесь были только воспоминания о Себастьяне, Ричарде и Уильяме — у Уильяма теперь был в этой комнате другой учитель. Пламя свечи дрожало на сквозняке, и по стенам метались послушные тени. Нетрудно было представить, как она снова сидит на этой длинной скамье, и что вот-вот Себастьян, Ричард и Уильям придут сюда тоже. Чувство это было настолько сильно, что сплетни, которые она слышала в кухне, растаяли: сидя здесь, невозможно было поверить, что Себастьян умер, что Ричард служит в армии и что уже поговаривают о его свадьбе.
Увлеченная этими мыслями, она не слышала ничего, пока вдруг не открылась дверь. Она быстро виновато обернулась и увидела Ричарда в дверях.
— Я заметил свет, — сказал он, — и подумал…
Она было приподнялась, но снова села. Прикосновение к столу Себастьяна давало ей ощущение надежности. Она приободрилась, вспомнив, что ее отец был начисто лишен угодливости. Она сказала с нотками вызова в голосе:
— Мне не положено быть здесь, я знаю, но я вошла.
Вместо ответа Ричард вступил в комнату и закрыл за собой дверь.
— Тебе обязательно со мной так говорить, Сара? — спросил он тихо. — Разве все так изменилось, что мы больше не друзья?
Она вскинула голову.
— Изменилось гораздо больше, чем просто мундир у тебя на плечах, Ричард.
Он сделал к ней несколько шагов, замер, затем подошел вплотную. Она настороженно ждала. Он наклонился и взял ее за подбородок.
— Ты выросла за эти месяцы, малышка Сара… И изменилась.
Его прикосновение всколыхнуло ее.
— Ох, Ричард, — воскликнула она, — почему все должно меняться? Если б мы могли вернуться сюда… — Она указала на пустые парты, на закапанный чернилами пол.
— Тебе очень плохо? — спросил он нежно. — Ты очень несчастна?
У нее не нашлось слов для ответа.
— Мне жаль, что тебе плохо в Брэмфильде.
Он отпустил ее подбородок и погладил волосы, убирая их со лба, как это сделал бы Себастьян.
— Мне нестерпимо знать, что ты несчастна.
— Разве тебе это не безразлично? — спросила она, может быть, слишком резко.
Его рука остановилась.
— Конечно нет!
Он выпрямился, опустив руку.
— Это ведь будет недолго, Сара. Теперь осталось всего несколько месяцев. Леди Линтон вернется в любой момент, и ты будешь в Лондоне через каких-нибудь три месяца.
Она не взглянула на него.
— Думаю, в Лондоне можно быть такой же одинокой, как здесь. Ведь так, Ричард?
— Одинокой? Сара! — Он возбужденно рассмеялся. — Какая же ты глупышка! У леди Линтон такой шикарный дом в Лондоне. Да там ни на минуту не соскучишься! Ты забудешь эти места, где нового лица месяцами не видишь. — Голос его стал таким тихим, что походил на невнятный шепот. — И, Сара… там же буду я!
Она подняла голову так быстро, что пламя свечи взметнулось.
— Ты будешь там? Как же?..
Он улыбнулся.
— Ну, не в самом Лондоне. Но достаточно близко, чтобы туда наезжать.
Улыбка его стала шире — вдруг снова повеяло тем духом товарищества, который царил когда-то в этой комнате. Вместе с улыбкой появились искорки в глазах, в уголках губ затаилось предвкушение веселых забав. Сара смотрела на его красивое гладкое лицо, густые черные волосы, на жесткий высокий воротник, придававший голове несколько высокомерное выражение, которое уже стало казаться естественным за эти первые месяцы армейской службы. Она отметила все это про себя и подумала, не дается ли ему все слишком легко за счет приятной внешности и изящных манер. Ричард был сыном сельского священника, без денег или влияния, но ему уже удалось завоевать у военного начальства особое расположение, а сэр Джеффри Уотсон был влиятельным союзником для каждого молодого человека, имеющего честь быть с ним знакомым. Моментальная готовность улыбнуться или рассмеяться выдавали в нем фаворита. Сара сообразила, что Ричард, которому недоставало многих существенных качеств, очевидно, добьется успеха за счет своей привлекательной наружности и очарования.
Она было протянула ему руку, но тут же убрала ее. Пламя свечи затрепетало, отбросив тени на его лицо. В этот краткий миг она вдруг увидела в нем угодливого лакея, который служит влиятельным и богатым.
— Что ты так пристально разглядываешь меня, Сара? — спросил он. — Разве ты не рада, что мы будем видеться в Лондоне?
— В Лондоне?.. О да, Ричард!
— В таком случае, почему такая печаль на лице? — Он рассмеялся, снова придя в хорошее настроение. — Только подумай, Сара! Я побываю в театрах, посмотрю все, о чем мечтал, сидя в этой комнате и решая бесконечные примеры. — Он вдруг потребовал от нее: — Скажи мне, что бы ты хотела увидеть в Лондоне больше всего? Скажи!
Она улыбнулась его нетерпению:
— Лондон для меня не так нов, как тебе кажется. Разве ты не помнишь, что я там родилась?
Он взглянул на нее и протянул:
— Да… да, я все забываю об этом.
Он заложил руки за спину и отступил от нее на полшага.
— Я все забываю, что у тебя была совсем другая жизнь до того, как ты приехала сюда. Это эгоистично, я знаю, держать тебя взаперти там, где ты жила не всегда. — Он потряс головой. — Ты ведь не такая, как я. Я здесь родился и никогда не покидал этих мест до нынешнего года. Ты видела гораздо больше, Сара, но для меня ты только здесь и нигде больше. Когда я вспоминал, как свет отражается от воды на плотине, я не мог не думать о твоих волосах. Я все время думал о тебе. Наверное, я скучал по дому… моя тоска по дому была постоянно связана с тобой.
Вдруг тон его переменился:
— Это глупо?
Она отрицательно покачала головой.
— Я много думал о наших вечерах на побережье с твоим отцом. Ты помнишь их, Сара? — И сам же ответил: — Конечно, ты их помнишь. Мы с тобой не забудем их. Наверное, это лучшее, что нам когда-либо удастся вспомнить. — Затем он наклонился и нежно поцеловал ее в губы. — Это за ту красоту, которую ты оставила в моей памяти.
Когда он попытался выпрямиться, она удержала его за руку.
— Ты уверен, что хочешь это помнить, Ричард?
— Всю жизнь, — тихо сказал он и снова поцеловал ее.
Она поднялась и подставила ему свои губы. Ее впервые так целовали, и она поразилась своей готовности отвечать на поцелуй. Она почувствовала, как крепко он обнял ее, ее собственные пальцы сплелись у него на шее. Они приникли друг к другу, и внезапно воспоминания о годах дружбы осветились огнем страсти. Сара знала, что этим поцелуем она кончает с детством, что навсегда меняет свои отношения с Ричардом. Тем не менее она продолжала целовать его, прекрасно понимая, что именно этого она от него хотела, что для этого она страстно ждала его возвращения. Ее разум ясно дал ей понять, что это неистовое чувство и было любовью к Ричарду, желанием иметь его возле — тем чувством, в котором до этого момента она не признавалась самой себе. А сейчас каждая частичка ее тела наслаждалась его поцелуями.
Наконец их объятия несколько ослабли. Ричард оторвал свои губы от ее губ и прижался к ее глазам, ко лбу. Потом он уткнулся лицом в ее волосы.
— Моя дорогая! — произнес он. — Моя любимая Сара!
Она чувствовала его дыхание на своем лице: он тяжело наваливался на нее, прижимался к ней. Было похоже, что им владеет не любовь или желание обладать, а что он ищет в ней помощи и поддержки.
— Сара! — повторил он, слова его прозвучали мольбой.
Услышав это, она вдруг уловила порыв ветра, холодного ветра, который веял вокруг нее, подобно шепоту благоразумия. Ее внезапно коснулась действительность, охладив пыл страсти.
Она вырвалась из его объятий, отступив назад и прижав руки к ушам, чтобы заглушить этот пугающий шепот.
— Нет, Ричард, — хрипло сказала она. — Ты меня бросишь и женишься на Элисон!
Лицо его побелело. На нем появилось выражение страха, как у ребенка, вдруг потерявшего опору.
— Жениться на Элисон? — повторил он. — Жениться на Элисон! — Он растерянно провел рукой по волосам. — Боже, ты с ума сошла, Сара! С чего ты взяла, что я могу жениться на Элисон?
— Говорят… — прошептала она. — Я думала, это решено.
Он резко схватил ее за руку.
— Кто говорит? О чем ты?
— Кухарка сказала и Нелл. Они сказали, что это почти решено.
Он строго взглянул на нее.
— Насколько же ты изменилась, что слушаешь кухаркины сплетни! И ты поверила этому, даже не спросив меня?
— Что же мне оставалось? — сказала она жалобно. — Как я могла спросить тебя? Я тебя почти не видела. Только сейчас. Ты же не даешь с собой поговорить.
Он вспыхнул и отвернулся.
— Я знаю. И мне чертовски жаль. Но мне кажется, я и не хотел разговаривать с тобой.
И он снова притянул ее к себе. Жест был нежным и уверенным, а когда он снова начал гладить ее волосы, это еще больше напомнило ей Себастьяна. Нежность этого его бессознательного жеста вызвала слезы на глазах. Ей захотелось положить голову ему на плечо и выплакать всю горечь последних месяцев.
— Милая Сара, — молвил он, — я ни о ком, кроме тебя, не думаю. Да и как можно? Забудь об Элисон! Это все несносная чепуха, кухонные сплетни! Клянусь, я ей не делал предложения. — Он повернул к себе ее лицо. — Я не женюсь ни на ком, кроме тебя.
Она замерла, сжалась в его объятиях.
— Ты не можешь жениться на мне — на служанке!
В ответ он тряхнул ее за плечи.
— Служанка! Для меня ты дочь человека, который был моим лучшим другом. Разве это ничего не значит для тебя? Разве ты не хочешь выйти за меня замуж?
— Замуж за тебя? Конечно хочу. Но хотеть тебя и иметь тебя — совершенно разные вещи. — Она крепко ухватилась за рукава его мундира.
— Я хочу, чтобы ты была моей, Сара. Когда я получу повышение, я смогу на тебе жениться. Если будет война с Францией, меня быстро повысят. Ты обещаешь ждать меня?
— Ждать?.. — Ее насупленные брови разошлись, она улыбнулась ему. — Да, я подожду. — Потом она поспешно добавила: — Мы с этим как-нибудь справимся, Ричард.
Она спрятала лицо у него на груди, охваченная чувством радостного ликования. Перед ними было будущее, неясное и тревожное. И им предстояло справиться с ним — и они должны сделать это вместе.
Он снова гладил ее по волосам и шептал:
— Ты ведь что-нибудь придумаешь, правда, Сара? Ты всегда была в таких вещах умнее меня.
Она слушала его, потрясенная. Своим тоном он как бы просил ее быть сильной за двоих, найти выход. И она поняла, что ей предстоит борьба за Ричарда, иначе его отнимут у нее. Его могут отобрать, ибо он слишком слаб, чтобы преодолеть препятствия к их браку. Но она это приняла как есть: в конце концов, она действительно сильнее Ричарда, крепче его. В каком-то смысле он был вторым Себастьяном — он нуждался в ее любви и силе.
— Да, я найду выход для нас обоих, Ричард, — сказала она твердо. — Мы справимся с этим.
Он наклонился и снова поцеловал ее, и губы его искали ее губ с мальчишеским нетерпением. Для них обоих все это было внове, как острый, кислый вкус незрелого яблока. Ни тот, ни другой ничего подобного раньше не испытывали. Когда наконец они оторвались друг от друга, лица их горели и тела были объяты дрожью.
Потом, в течение нескольких мгновений, они не смели взглянуть в глаза друг другу, ощущая какой-то стыд за то, что позволили страсти вырваться, пусть на мгновение, за те рамки, в которых они умели ее держать. Сара, немного злясь на то, что это сладостное чувство должно вызывать раскаяние, подняла глаза и встретилась со взглядом Ричарда. В нем она не увидела ни извинения, ни раскаяния. Губы его раскрылись и, видя, что она готова улыбнуться, он рассмеялся.
Поддавшись очарованию момента и внезапному порыву чувств, он снял кольцо, которое носил на левой руке, то, что подарил ему Себастьян в конце лета, поймал ее руку и вложил кольцо ей в ладонь.
— Сохрани его, Сара, — сказал он. — Сохрани до нашей встречи в Лондоне: я потребую его назад при нашей новой встрече.
Она повертела его на ладони.
— Твое кольцо, Ричард…
Он смотрел на нее с нежностью собственника.
— Обещай хранить его, пока я не приду за ним.
Она медленно кивнула.
Он улыбнулся и поцеловал ее: одно легкое прикосновение — и все. И сам Ричард исчез почти так же быстро.
От порыва воздуха пламя свечи снова затрепетало, и снова тени запорхали по стенам и полу, по партам. Сара стояла неподвижно, зажав кольцо в руке, прижав другую руку к губам, хранящим поцелуй Ричарда. Потом задула свечу, запах которой сразу смешался с запахом мела и старых книг. Она в темноте пошла к двери, потом, нащупав перила, поднялась на чердак.
Больше они не разговаривали наедине до его отъезда из Брэмфильда. У них случались мимолетные встречи на лестнице или в коридорах, но единственным знаком обещания были тайные улыбки, которыми они обменивались. На кухне обсуждали то, как много времени он проводит вне дома. В какое бы время он ни возвращался, или кухарка, или Нелл всегда якобы слышали стук колес кареты сэра Джеффри, которая доставляла его к воротам. Но, владея кольцом, которое она осмотрительно спрятала в свой матрац на чердаке, Сара была уверена в Ричарде. Ее почти не беспокоили его визиты в дом Элисон. Прекрасно сознавая, как нудно тянется время в доме викария для такого человека, как он, который жаждет комфорта и свободного уклада жизни в доме баронета на краю низины, она его не осуждала. День за днем, глядя как уменьшается и пропадает из вида фигура Ричарда на извилистой дороге вдоль плотины, она прощала ему все, чего в нем боялась и что любила: его склонность к праздности и слабоволие. Он уносил их с собой в дом сэра Джеффри, и она не раз задавалась вопросом, совершенно ли ослеплена нежная Элисон его чарами.
Наконец пришла весна, с более мягким ветром с моря, с россыпью бледной нежной зелени по траве, тростникам и водяным растениям. Новые краски заиграли в зеленых изгородях и в ивовых ветвях. Сара каждый день ждала, что ее позовут в Лондон, и во время визитов сэра Джеффри торчала в прихожей до самого его отъезда. Она уже начала бояться, что он никогда не заговорит, что весь ее план провалился, как вдруг однажды он остановил ее, когда она собиралась открыть ему дверь. Он неторопливо вышел с мистером Барвеллом из гостиной, где они просидели взаперти почти все послеобеденное время.
— Ну, барышня! — сказал он, вынимая из стойки свою элегантную трость с серебряным набалдашником, — скоро вы отправляетесь в Лондон.
Глаза ее распахнулись от нетерпения.
— Так есть новости, сэр Джеффри?
— Да, леди Линтон высадилась в Портсмуте шесть дней назад. Она три недели пробудет в своем Девонском поместье, а затем планирует открыть лондонский дом. Она даст мне знать, когда вы ей понадобитесь.
Сара присела в реверансе.
— Благодарю вас, сэр Джеффри.
Он было двинулся вперед, но помедлил, обратив на нее свой проницательный, но доброжелательный взор.
— Вы будете рады уехать в Лондон?
Сара метнула взгляд на напряженно застывшую фигуру викария.
— Спасибо, сэр Джеффри, но мне не было здесь плохо. Господин викарий и миссис Барвелл были очень добры.
— Знаю, знаю, — ответил он. — Но в доме леди Линтон жизнь будет повеселее, не сомневаюсь. — Он хохотнул, причем все его тучное тело затряслось. — Слышал я, викарий, что главное для молодых девиц — веселье. Ну этого-то предостаточно повсюду, где бывает леди Линтон.
Он помолчал, пристально разглядывая Сару.
— Эта одежда не подойдет. Леди Линтон сама любит одеваться и любит, чтобы окружающие заботились о своей внешности. Вот… — он порылся в кошельке и достал три гинеи. — Возьмите это и купите себе что-нибудь из одежды. Миссис Барвелл скажет, что вам понадобится.
Она покраснела и пробормотала слова благодарности, которые он жестом отклонил. Глаза мистера Барвелла, она это знала, были устремлены на деньги; она также знала, что ей придется вручить их ему, как только сэр Джеффри уйдет.
— Дочь моя с нетерпением ждет возможности присоединиться к леди Линтон в Лондоне в ближайшее время, — продолжал сэр Джеффри. — Разные там покупки, знаете. Для моей юной девицы, видите ли, подходят только лондонские магазины. Так что вы там увидитесь.
Сара, как положено, ответила:
— Это будет большим удовольствием, сэр, увидеть знакомое лицо среди стольких незнакомых.
Он снова усмехнулся.
— Да там хватает знакомых лиц: не сомневаюсь, что юный Ричард будет частым гостем в доме леди Линтон.
Сара безуспешно попыталась справиться с краской, которая бросилась ей в лицо при упоминании о Ричарде. Но это осталось незамеченным, так как священник предостерегающе положил руку на рукав сэра Джеффри. Они смотрели друг на друга.
— Но ведь, сэр Джеффри… эта… информация несколько опережает события. Еще ведь не все решено.
— Какая ерунда, ректор! Чепуха! Можно считать, что уже все улажено! Во всяком случае, будет улажено в следующий приезд Ричарда. Я сам с ним поговорю. Да нет никаких сомнений. И Ричард не против, и Элисон — за.
— Все это так, сэр Джеффри, и ничто не может доставить мне большего удовольствия, чем союз между Ричардом и вашей очаровательной дочерью… Но, знаете… сплетни…
Ошеломленная, Сара слушала их слова, и ей казалось, что мир кружится перед глазами, пока она пытается вникнуть в смысл услышанного. Ричард же говорил ей совершенно иное, это не может быть правдой! Но в то же время лицо викария никогда не было серьезней, а сэр Джеффри не просто намекал на это. Она вся напряглась в ожидании того, что еще он скажет.
Баронет снова обернулся к ней.
— Я уверен, что эта барышня не сплетница. Она наверняка умеет держать язык за зубами. Да все равно, все скоро станет известно. Я хочу, чтобы они поженились летом. Однако, увидим… увидим.
Не обратив далее внимания на глубокий реверанс Сары, он повернулся и стал спускаться по ступеням вниз, где конюх держал его лошадь.
Сара стояла и слушала их разговор.
— Похоже, что будет дождь, ректор, — сказал сэр Джеффри, — а мне предстоят еще два визита. Этот мой кучер — сущий недотепа: уже три дня лежит с лихорадкой, и меня некому возить. А я уже староват для седла.
Речь его, когда он с помощью ректора и конюха стал пытаться взобраться на лошадь, превратилась в отдельные рыкающие звуки. Сара увидела, что они полностью поглощены своим занятием, и понеслась в направлении задней лестницы и временного убежища на чердаке.
Там она сразу же бросилась на постель, отдавшись целиком своему горю и отчаянию. Она сама поразилась приступу рыданий, которые сотрясали ее тело, отняв все силы и способность сдерживаться. Кроме разочарования, она была охвачена гневом.
— Ричард, — шептала она, — ох, Ричард, что же ты наделал?
Так она лежала, пока весенний день не растаял незаметно и свет над низиной не погас. Ричард потерян для нее — она это знала, он навсегда оказался вне ее досягаемости, и она ничего не может с этим поделать. Вряд ли он полностью сознавал, какие планы строятся в отношении его, но она точно знала, что он не сможет противостоять давлению сэра Джеффри или своих родителей. Они знают, как сыграть на его слабостях, понимая, что ему не устоять перед силой, которую дают влияние и богатство. Он беден и безвестен, а ему будут предложены фамильные связи и знатное происхождение его жены. Не в его силах отказаться от таких мощных соблазнов. А сама Элисон, с ее обаянием и красотой, с ее благородными манерами станет женой, о которой можно только мечтать. Это неизбежно, уверяла она себя: борьба Ричарда со своей совестью будет честной, но краткой. Он напомнит себе о долгом ожидании, о борьбе с семейными предрассудками, которые предстоят, прежде чем он сможет жениться на Саре, и он скажет, что так долго их любовь не сможет выдержать. Он примет то, что так легко само придет ему в руки, и не захочет сражаться за то, что в конце концов может оказаться никчемным выигрышем. Она давно знала за ним эти слабости и прощала их. Теперь она называла себя дурой, вспоминая эти оправдания. Образы, которые корчились и извивались перед ее мысленным взором, постепенно отодвинулись. Она с резкой четкостью увидела будущее: увидела визиты Ричарда в лондонский дом — не ради нее, а для Элисон; увидела свадебные приготовления, в которых ей придется принимать участие в качестве прислуги, всю суету модной свадьбы, которой ей не избежать. Ее воображение рисовало слишком живые картины. Она в страхе пыталась отринуть их, предчувствуя уже сейчас ту муку, которую будет испытывать, играя вспомогательную роль.
Когда она, так страдая, вертелась на своей постели, с лестницы послышался голос Нелл:
— Сара? Сара, где ты там? Тебя уже целый час ищет хозяйка!
Сара быстро села и отозвалась:
— Иду!
Грубый голос Нелл вдруг заронил искру, всколыхнул в ней чувство обиды. Несгибаемый гордый дух Себастьяна вызвал вспышку негодования против этого унижения и против всех прочих, которые ей предстоит испытать до окончания лета и в ожидании женитьбы Ричарда. И в этот момент впервые ее осенила мысль о побеге. На миг она похолодела, потом простота плана придала ей отваги. Да почему же нет? — спросила она себя. Таким образом она освободится от этого зависимого положения; это избавит ее от необходимости видеть, как ее возлюбленный отдается другой, поддавшись всем соблазнам, которые предлагает ему сэр Джеффри. Саре не хватило благоразумия, чтобы сдержать этот порыв, и мысль о побеге, едва возникнув, сразу стала необоримой.
Охваченная лихорадкой возмущения и уязвленной гордости, она соскочила с постели и стала рыться в матраце, пока пальцы ее не нащупали кольцо Себастьяна. Она не брала его в руки с того памятного рождественского вечера, когда Ричард подарил ей его. При виде кольца ее гнев вспыхнул с новой силой, обжег лицо и вызвал жгучие слезы. Ей стоило усилия оторвать от него взор и спрятать его, завернув в носовой платок вместе с золотыми монетами, принадлежавшими сэру Джеффри.
Прежде чем покинуть чердак, она переобулась в свои тяжелые башмаки и набросила на плечи плащ. На лестнице ей никто не встретился; она была потрясена тем, как легко можно было незаметно сбежать из ректорского дома, с какой легкостью можно осуществить такой важный план. Быстрой тенью она пронеслась мимо кухонной двери. Тяжелый запах готовящейся еды долетел до нее, преследуя, пока она бежала по коридору, и исчез, только когда свежий воздух нежно коснулся ее лица. Она закрыла за собой дверь и заспешила к низкой стене, отделявшей ректорский дом от кладбища. Дневной свет внезапно угас, но дневные запахи еще носились в воздухе, легкие и неуловимые. Сара ощутила их, и еще страх, который ей никак не удалось преодолеть, когда она поспешно шла мимо призрачных надгробий и темной приземистой церкви, направляясь к дороге вдоль плотины, пустынной в этот весенний вечер.
Ее главной заботой было держаться подальше от Рая, где ее легко могли узнать. Она повернула в сторону Аппельдора. Но мысль попасть в Аппельдор не согрела ее — это было незнакомое место, потому что в своих прогулках с Себастьяном и Ричардом она никогда до него не доходила. Позади нее сгущающуюся тьму прорезали огоньки ректорского дома, но светили они тускло, и, раз оглянувшись на них, она больше не стала смотреть. В ней не было сожаления: острая горечь смягчалась облегчением от того, что ее не догнали, и сознанием того, что к утру она будет уже далеко. Она мрачно шагала вперед, сначала не ощущая резкого ветра, а потом вдруг почувствовав его. Ни разу ее не испугала пустынность дороги так, как испугал путь через кладбище: открытая дорога казалась ее единственным владением, и она по праву чувствовала себя частью низины. Ведь именно это место они с Себастьяном и Ричардом считали своим.
По своим подсчетам, она прошла приблизительно три мили, прежде чем первые капли дождя оросили ее лицо. Это было так неожиданно, что она задохнулась и принуждена была отвернуться. Дождь несколько охладил ее решимость. Она начала трезво осознавать, что огни Брэмфильда остались далеко позади, а перед ней лежит незнакомая местность. В это же самое время слухи о низине, которые передавались лишь шепотом, зашевелились в ее памяти: таинственные рассказы о нелегальном вывозе шерсти во Францию, о тавернах и даже церквях, которые получают свою долю контрабандных кружев, шелков и бренди. Ходили слухи об убийствах, совершаемых с целью сохранения добытых контрабандой состояний, и эти мысли смущали ее ум. По мере того как усиливался дождь, она начала осознавать свою полную беззащитность и тот факт, что ей предстоит провести ночь в низине безо всякого укрытия. Слишком поздно жалеть, что она не стала ждать утра в Брэмфильде. Но несмотря на охвативший ее страх, сердце ее восстало против самой мысли остаться в Брэмфильде. Она побежала, пытаясь не поддаваться настойчивому желанию оглянуться, пытаясь не вспоминать о том, что она ничего не ела целый день.
Она прошла еще две мили. Шаг ее замедлился, потому что она устала идти навстречу сильному ветру и потому что с каждым шагом она оказывалась все ближе к таверне «Ангел», которая значилась на дорожном указателе у перекрестка. Дурная репутация «Ангела» складывалась из собрания слухов и сплетен, и Саре было страшно даже приближаться к ней, она стремилась как можно быстрее пройти мимо и оставить ее за собой. Таверна также была вехой, за которой она надеялась найти какой-нибудь сарай или амбар, чтобы переждать до утра.
Ветер на мгновение утих, и в этой тишине до нее донесся звук копыт и колес на дороге позади нее. Она замерла от ужаса. Они были уже совсем близко, а она не слышала их из-за ветра. На миг у нее мелькнула жуткая мысль, что ректор, обнаружив ее отсутствие, попросил кого-то из соседей броситься за ней в погоню. Она отбросила эту мысль ради другой, еще более страшной. Лошадь с повозкой в низине ночью? Ее обуял ужас: никто никогда не задавался вопросом, что делает повозка ночью в низине, а если кто ее и замечал, то предпочитал забыть об этом к утру. Именно эта мысль заставила ее метаться в поисках укрытия. На дороге не было деревьев — она была совершенно голой; только ночь могла служить укрытием. Плотина огораживала дорогу с одной стороны, и было уже бесполезно пытаться перебежать на другую сторону. Покачивающаяся дуга света от фонаря на повозке приближалась; Сара метнулась к краю плотины, бросилась на землю, прижавшись к наклонному берегу. Она вонзила пальцы ногтями прямо в молоденькую весеннюю травку и молилась, чтобы холодный дождь притупил наблюдательность невидимого возницы. Она прижалась лицом к земле, и ей казалось, что та пульсирует под ней в такт мерному стуку копыт. Были жуткими мгновения, когда лошадь поравнялась с ней, и она почувствовала, что ее распростертое тело видно в дрожащем свете. Она ожидала услышать крик возницы, но его не последовало. Теперь повозка оказалась вровень — и проехала мимо. Все снова погрузилось во тьму. Она лежала тихо, облегчение холодком разливалось по телу; из уст ее вырвался вздох благодарности, когда расстояние между ней и повозкой увеличилось.
Наконец она осторожно подняла голову, чтобы посмотреть вслед удаляющемуся огоньку.
И прямо перед ней оказался свет другого фонаря, который раскачивался всего в нескольких футах от ее глаз. Она в ужасе уставилась на руку, которая его держала, а потом, подняв глаза, различила неясные очертания мужской фигуры.
Из ее уст вырвался приглушенный возглас удивления, и она снова вжалась в траву.
Он подошел почти крадучись и тут же быстрым жестом схватил ее за руку, вздернул на колени. Фонарь был у самого ее лица.
— Не трогай меня! Не смей! — испуганно вскрикнула она, пытаясь вырваться.
Но хватка этого человека была жесткой.
— Ну? Так что же у нас здесь? — сказал он мягко. — Что это у нас здесь? — Вдруг он заорал через плечо: — Дэниель! Подожди!
Сара пыталась найти точку опоры на покатом склоне, но он резко втащил ее и поставил рядом с собой на дорогу. Он опустил фонарь на землю и одним легким движением, подхватив за талию, перебросил ее через плечо.
— Отпусти меня!
Она вопила, но нечего было ждать помощи на пустой дороге. Она яростно колотила незнакомца по спине. Если он и ощущал эти удары, то не придавал им никакого значения. Он снова поднял фонарь и почти побежал вдогонку за повозкой.
Из-за тряски Сара не могла кричать, да и ужас, который она испытывала, не дал бы вырваться крику из горла. Бесполезно было сражаться с великаном, который держал ее. Этот человек обладал необычайной силой. У нее кружилась голова, подгибались ноги, когда он опустил ее на землю рядом с кучером.
— Дэниель, — сказал он, все еще тем же удивительно мягким голосом. — Видишь, что я нашел? Вот что значит идти с фонарем за телегой. Никогда не знаешь, что тебе попадется!
Сара задохнулась от негодования, когда возница соскочил с козел и ухватил ее за плечи.
— Не трогай меня!
Она размахнулась, чтобы дать ему кулаком в живот, но он ловко увернулся и разразился хриплым хохотом. Он поднял фонарь на уровень ее лица.
— Девчонка! Да и прехорошенькая! Сегодня, кажется, ты подобрал редкую пташку, Гарри! — Он понизил голос: — А что же нам теперь с ней делать-то, когда мы ее нашли?
— Я так соображаю, — протянул второй, — что тот, кто прячется у плотины после темноты, знает больше, чем ему нужно. Мы с ней позже разберемся. Давай-ка двигаться.
И не говоря ни слова больше, он закинул ошеломленную Сару с той же легкостью, что и прежде, в конец стоящей повозки. Она приготовилась к падению на голые доски, но под ней оказалось что-то мягкое, завернутое в холстину.
— Давай, Дэниель!
Когда прозвучал приказ, она села и сделала отчаянную попытку выбраться через край повозки.
— Вы не смеете со мной обращаться так, как…
Она получила толчок, который опрокинул ее на прежнее место. На этот раз она ударилась головой о деревянный край и удар почти оглушил ее.
— Если не замолкнешь, я тебя в мешок посажу, понятно?
Молодой человек снова занял место позади телеги, а Сара, вглядываясь в темноту, не могла рассмотреть ничего, кроме качающегося фонаря. Она тихо лежала на мешке, измученная и испуганная, в ней совсем не осталось боевого духа. Она плотнее завернулась в плащ, отвернув лицо от хлещущего ветра. Не оставалось ничего, только подчиниться обстоятельствам. Ее силы были ничтожны в сравнении с мощью этого человека, шагавшего позади. Слезы злости и страха готовы были брызнуть у нее из глаз; она сдержала их и лежала, продрогшая, но неподвижная, а телега тащилась по дороге. Наконец она ощутила более неровную землю под колесами, потом они проехали по булыжнику и остановились. Она села и огляделась.
Оказалось, они въехали во двор: каменные стены ограничивали с трех сторон площадку, открывавшуюся в пустынную темноту низины. Сара с трудом различила очертания какого-то здания. Окна были закрыты ставнями, света нигде не было. Гарри прошел мимо телеги, высоко подняв фонарь, и забарабанил в дверь.
— Пошевеливайтесь там! — крикнул он.
Через некоторое время дверь отворилась, в дверях стояла толстая женщина, загораживающая рукой пламя свечи. Сара перевела вопрошающий взгляд с нее на вывеску, которую трепал ветер. Она прочла полинявшие буквы, прежде чем фонарь опустили: «Ангел».
Молодой человек шагнул назад к ней.
— Вот, мамаша, — произнес он, — я тебе доставил посылочку, полную сюрпризов! Пойди-ка посмотри! Что ты об этом скажешь?
Он спустил Сару на землю и слегка подтолкнул вперед. Женщина посмотрела на нее с подозрением и, когда та споткнулась о порог, ухватила ее повыше локтя, грубо задержав на месте.
Сара взбесилась от подобного обращения с их стороны и яростно хлопнула женщину по руке.
— Оставьте меня, вы оба! Я заявлю на вас в суд за это!
Женщина абсолютно не обратила на это внимания.
— Это еще что такое, сынок? — спросила она. — Ты что это притащил?..
Голос ее был таким же грубым и громким, как у Нелл из Брэмфильда. Он странным образом не вязался с голосом мужчины, которого она называла сыном.
Он рассмеялся.
— Я же тебе сказал, что это просто посылочка с дороги. Нашел возле плотины. — Казалось, ему все это доставляет удовольствие: говорил он очень проникновенно. — Мне показалось, нечего девчонке болтаться в такое время — вот я и подобрал ее.
Женщина отступила назад, на ее мясистом лице появилась тревога.
— И ты притащил ее сюда — в «Ангел»?
Некоторое нетерпение послышалось теперь в голосе мужчина.
— А почему бы и нет? Мне захотелось отужинать в компании.
— Ты с ума сошел! — рявкнула женщина. — Надрался, что ли?
Он протиснулся в таверну мимо Сары и грохнул фонарем по столу. Потом сердито обратился к женщине.
— Попридержи язык, раз тебя не спросили! — Он сделал угрожающий жест, и она отшатнулась к стене, не спуская с него настороженного взгляда, пока он осыпал ее ругательствами. Она увернулась от удара, который чуть было не попал ей в голову.
— Давай, шевелись, ленивая растяпа! — рявкнул он. — Принеси-ка ужин, две порции! Накорми эту девчонку, а то она как заморенный котенок.
Когда она осторожно пробиралась мимо него, он крикнул ей:
— И запомни, здесь я решаю, кого приводить в «Ангел», а кого сюда не пускать!
Она исчезла за дверью, ведущей в длинный коридор.
Молодой человек обратился к Дэниелю, который стоял рядом с Сарой:
— Займись телегой, Дэниель. А если ты не разотрешь лошадь так, как я тебе показывал, обещаю, что утром у тебя на спине не останется ничего, кроме костей!
Потом он добавил приятным голосом:
— А теперь спокойной ночи. Не забудь поужинать, когда закончишь.
Дэниель вышел, закрыв за собой дверь.
Сара к этому времени поняла, что бесполезно пытаться бежать, выражать протест, когда ее никто не слышит, поэтому она тихонько стояла, пока Гарри возился с огнем в очаге. Он подбросил дров из сложенной тут же поленницы, потом взял канделябр с полдюжиной свечей и зажег их от разгоревшегося огня. Он зажег еще несколько свечей в подсвечниках и разместил их по всей комнате. Она пристально наблюдала за ним. Он двигался легко. Он был очень высок, могучие плечи бугрились мускулами, грозя разорвать видавшую виды куртку; светлые волосы, блестевшие от дождя, кудрями обрамляли его юное лицо. Время от времени он поднимал руку и утирал влагу, стекавшую на лоб. Ее озадачил вид этого гиганта, который казался таким молодым, и в то же время был хозяином «Ангела».
Он неторопливо покончил со своими делами и пнул одно из поленьев в очаге. Потом резко обернулся и направился к Саре.
— А теперь посмотрим, что за девица пряталась у плотины в эту бурную ночь!
Он схватил ее и подтолкнул к свету, лившемуся от очага и свечей, по пути отбросив капюшон с ее головы. Она почувствовала, как его пальцы пытаются расстегнуть застежку ее плаща. Он стянул его с плеч Сары и уронил на пол к ее ногам. Какой-то миг ему нечего было сказать, он молча рассматривал ее, и она ничего не могла прочесть на его лице. Потом он вдруг ухватил ее за плечи и отстранил от себя; глаза его медленно скользили по ней. Она извивалась, пытаясь вырваться, но он удерживал ее легко, как ребенка.
В отчаянии от бесполезности этих попыток она жалобно посмотрела не него и увидела, как его молодое и вместе с тем старое лицо озаряется улыбкой. Он рассмеялся. Сара подумал а о том, сколько же раз она уже слышала этот смех с того момента, как он вытащил ее с края плотины. Смех и улыбка слишком легко сменяли приступы гнева: было впечатление, что они совершенно не связаны с его истинными чувствами. Она начала сомневаться, что он полностью в своем уме.
Через некоторое время он отпустил ее, слегка толкнув, так что она оказалась на скамье у очага. Он остался стоять, ни слова не говоря, а только уставившись на нее. Потом женщина, которую он назвал матерью, снова появилась, неся поднос с тарелками и высокими кувшинами. Она nocta-вила все это на стол перед очагом, накрыла два прибора и вышла, ничего не сказав. Человек сел на стул, указав Саре на место против себя.
Она заколебалась, но он рявкнул:
— Черт побери! Что, тебя с ложечки кормить, что ли? Садись, тебе говорят!
Она покорно села, устремив глаза на еду, расставленную на столе. Она приняла то, что он предложил, опасаясь, что это может быть его очередной шуткой и что он может тут же отнять предложенное. Еда была хороша и обильна: у нее на тарелке было больше, чем когда-либо со дня смерти Себастьяна. Сара пила и ела, сколько хотела, иногда вспоминая скудную кормежку в Брэмфильде.
Аппетит ее компаньона был огромен, но даже занявшись едой, он не сводил с нее глаз.
— Доедай все, деточка! — скомандовал он вдруг, указав ей на тарелку куриной ногой, которую ел.
Выражение его лица несколько смягчилось. Он продолжал смотреть на нее, потом сказал довольно нежно:
— Похоже, что ты несколько дней не ела. Давай доедай, а если еще захочешь, я буду это только приветствовать.
Сару не нужно было принуждать. Она продолжала есть, подставляя бок теплу очага. Ей даже почти удавалось, если не думать о хозяине, забыть, что она находится в месте, которое наводит ужас на всех честных фермеров в округе; а она здесь ужинает по-королевски с человеком, который является владельцем всего этого заведения. Но как только она бросала взгляд на него, страх вновь овладевал ею: она вспоминала все легенды, которые шепотом рассказывались об «Ангеле», а думая о том, что это место носит название придорожной таверны, она с печалью сознавала, что эта пустая комната должна, по идее, быть полна людей, а окна должны излучать дружелюбный свет, который привлекал бы сюда путников. Ей также вспомнилось, как осторожно пробиралась по дороге повозка, как нес неотступную стражу при ней Гарри. Взглянув на его могучее тело и лицо без единой морщинки, на котором так мягко играл свет, она с содроганием вспомнила ту поспешность, с которой и женщина, и Дэни-ель стремились выполнить его приказания.
Он внезапно закончил трапезу, оттолкнул от себя тарелки, откинулся на стуле, как видно, вполне довольный, и стал раскачиваться на нем, рассматривая Сару. Наконец он заговорил.
— Как тебя зовут?
Она вскинула брови:
— А вам какое дело?
Его не обескуражил ее тон.
— Брось! Я же должен как-то тебя называть.
— Я Мэри, — проговорила она медленно.
— Мэри? Мэри, а дальше?
— Мэри… Бейтс.
— Ну, Мэри Бейтс, давай кончай эти глупости. Почему ты пряталась за дамбой?
Она вспыхнула от насмешки в его голосе.
— Я же не знала, кто может там проехать. Низина ведь… небезопасна… ночью.
— А ты, я вижу, добропорядочная девица, Мэри Бейтс! Ну что ж, очень хорошо, — он с преувеличенной серьезностью кивнул головой. — Но что же, скажи на милость, добропорядочная девица может делать в низине после наступления темноты? Все умные люди в это время спят в своих постелях.
Она мгновение поколебалась, затем отчаянно решилась рассказать совершенно неподготовленную историю, которую сочинила во время еды.
— Я направлялась в Аппельдор. У меня там тетя заболела и просила меня прийти.
— Направлялась в Аппельдор, Мэри? — Голос его был тих, но брови заметно поднялись. — Так поздно?
— Я же шла из Рая и не там свернула. Я вообще так далеко в эту сторону никогда не ходила.
— Из Рая, значит? А где же ты там живешь, в Рае?
— Я в услужении миссис Линтон.
— Миссис Линтон? Миссис Линтон?.. Что-то я о такой не слыхал!
Он со стуком опустил на пол передние ножки стула. Он вскочил, упершись руками в стол, и наклонился к ней.
— Это все куча вранья! И зовут тебя совсем не Мэри Бейтс!
И тут же, не успел гнев охватить его, как уже остыл. Безрадостная улыбка расплылась по его лицу.
— Но мне же нужно тебя как-то звать, — сказал он, — пока ты не удосужишься назвать свое настоящее имя. Назову-ка я тебя Лизой. Да… Лиза… Пожалуй, неплохо. А ты рада такому славному новому имени?
Сара осторожно настаивала:
— Но меня зовут Мэри.
С невероятной скоростью он оказался возле ее стула и вздернул ее на ноги, схватив за руку повыше локтя.
— Не ври мне! — заорал он.
Он яростно тряс ее, ухватив обеими руками за плечи. Она беспомощно била кулаками в его грудь. На него это действовало не сильнее, чем если бы удары наносил малый ребенок. Ее снова охватил ужас, но к нему прибавилась и ярость.
— Ты, зверюга! — задыхалась Сара. — Оставь меня в покое! — Зубы ее лязгнули, и она сказала срывающимся голосом: — Надеюсь, тебя повесят за это!
Он разразился хохотом. Она смотрела на него в яростном отчаянии, пальцы ее согнулись, готовые вцепиться ему в лицо, но вдруг замерли, окаменев от его следующего жеста. Он наклонился и поцеловал ее прямо в губы, а руки его притянули ее поближе. Его могучая сила захлестнула ее мощным потоком, потрясение от его поцелуя привело ее на несколько мгновений в полное оцепенение. Сара почувствовала его руки на своем теле, но это не были грубые руки, как ни странно. Его губы были решительны, и хотя ее никогда, кроме Ричарда, никто не целовал, она инстинктивно почувствовала, что это решимость человека, который привык по-своему распоряжаться женщиной. И в оцепенение ее уставшего мозга, который пытался оказать безнадежное сопротивление его напору, вдруг вернулась искра жизни. Она внезапно прекратила борьбу, как бы давая ему возможность прижать к себе еще плотнее свое безвольное тело; она откинула еще дальше назад голову, чтобы принять его поцелуй, и когда он наклонился к ней еще ниже, ее пальцы нащупали его волосы. Нежным движением, которое он мог принять за ласку, она запустила руку в его спутанные кудри, затем ухватила их и рванула изо всех сил.
Последовал миг удивленного молчания. Потом он издал вопль негодования и отшвырнул ее от себя. Она полетела назад и упала, ударившись о ручку скамьи, стоявшей у очага. Она скрючилась там и, поддерживая себя одной рукой, наблюдала, как он в разгневанно-пораженном состоянии ощупывает голову в том месте, где она рванула его за волосы.
Он шагнул к ней.
— Ну, черт побери, я тебя проучу…
Он ухватил ее за рукав, пытаясь поднять на ноги. Рукав оторвался, обнажив плечо и руку. Его ногти прошлись по ее предплечью. Он удержал ее на ногах перед собой, а потом медленно поднял руку. Тыльной стороной ладони он с силой ударил ее по лицу.
Сара вскрикнула от неожиданной боли и от силы удара.
Он крепко держал ее за плечо, чтобы она не упала, а потом занес руку для второго удара. Сара отчаянно пыталась вырваться. Его пальцы непроизвольно сжались, когда он отступил, чтобы замахнуться. В это мгновение, когда он не ожидал, она слепо ухватилась за его пояс обеими руками и, таким образом устояв на ногах, резким ударом вонзила колено ему в живот. Он охнул, и пальцы его, разжавшись, соскользнули с ее плеча.
Он сделал несколько неуверенных шагов назад, ухватившись за живот и почти согнувшись пополам. Сара тяжело дышала, каждый вздох отдавался болью: она знала, что нисколько не помогла себе, что у него просто перехватило дыхание и что это всего на несколько секунд. Она ждала его следующего движения.
Но он ничего не сделал. Дыхание его, когда он выпрямился, было слышно во всей комнате. Сара стояла в ожидании следующего удара. Но буквально через минуту она была потрясена, увидев знакомую улыбку, которая начала появляться на его лице. Его раскатистый мощный хохот огласил комнату.
— Черт побери! — хохотал он. — Черт побери… Да эта девчонка с перцем! Я, сдается, впустил под свою крышу дикую кошку!
Все еще смеясь, он рухнул в стоявшее позади кресло, указав ей на скамейку.
— Дикая кошка со светлыми волосами, а? Ну, Лиза, я такого от тебя не ожидал. Нет, честное слово, не ожидал!
Он глубоко вздохнул три или четыре раза.
— А знаешь, ты мне по нраву, Лиза, — сказал он уже тише. — На черта мне робкие бабы. Дуры они все! — Он качнулся на стуле, наклонив его вперед, ближе к ней. — Но ты-то не дура, а, моя красотка?
Сара не ответила. Она начала ощущать спад после предпринятых ею отчаянных усилий. Она презирала себя за неумение скрыть это от него; ей было не справиться с приступом дрожи, охватившей ее. Она сжалась в дальнем углу скамейки. Он мог делать что угодно: в ней не осталось ни сил, ни духа для сопротивления. Она с ненавистью смотрела в эти бледно-голубые глазки, на светлые кудряшки над ними: лицо ее дергалось от боли в том месте, где он нанес удар, и она чувствовала, что кровь выступила в том месте, где он расцарапал ей плечо. Она ненавидела его за эту боль и за унизительность их схватки, но она могла лишь смотреть на руки, которые причинили ей всю эту боль, руки, спокойно лежавшие на подлокотниках.
— Итак, ты шла в Аппельдор, Лиза? Ну-ну, я сам туда отправлюсь через день-другой. И ты со мной поедешь — я тебя туда отвезу. А до того ты проведешь время здесь, в «Ангеле».
Она рванулась вперед.
— Я не останусь здесь! Не останусь! Ты меня не заставишь!
— Не заставлю? Вот как? — продолжал он, делая такую гримасу, как будто ее слова его больно задели. — Да со мной ведь не соскучишься — я тебе обещаю. И вообще — какого еще мужика может желать женщина с таким темпераментом? Ты не будешь одинока, по крайней мере, пока рядом Гарри Тэрнер.
Она слушала его, а сердце холодело от страха.
— Кроме того, — добавил он, — у меня тут и умные книжки есть, что тебе по вкусу будет, если только ты захочешь разнообразия после Гарри. Там наверху есть книжки…
Он снова разразился хохотом, уловив выражение ее лица.
— Ты что, про это думаешь? — Он ткнул пальцем в сторону коридора, ведущего в кухню. — Да, она мне мать, что говорить. Но, — здесь он подмигнул, — папаша мой — это другое дело! Он истинный джентльмен, хоть и не брезгует приехать навестить сыночка время от времени.
Вдруг лицо его стало жестким, а сжатый кулак с грохотом обрушился на стол.
— И, черт побери, Лиза, мною-то можно гордиться гораздо больше, чем сыночками от его благородной жены! Да я и образован лучше, будь уверена, да и голова у меня лучше в делах соображает, чем у этих ослов. Они все трое родились в неге и холе. Они и четверти того не сделали, что сделал я в своем возрасте, — я и богаче буду, чем все они вместе взятые. Вот увидишь!
Он замолчал и слегка приподнял ногу в хорошо пригнанном начищенном сапоге: казалось, вид его доставляет ему удовольствие, потому что, снова взглянув на Сару, он уже не хмурился.
Он тихо произнес:
— Хозяин придорожной гостиницы всегда интересуется теми, кто проходит мимо в ночи и тьме, кто прячется в канавах возле нее. — Он постучал каблуком ботинка об пол, все еще мягко обращаясь к ней: — Ты мне наврала, Лиза. Каждое твое слово — вранье. Но я от тебя добьюсь правды. Кто ты? Откуда взялась?
Она ничего не сказала.
Он снова наклонился вперед, сидя на краешке стула; голос его уже утратил спокойствие.
— Отвечай! Слышишь… отвечай мне!
Прямая спина Сары плотно прижалась к высокой спинке скамьи. Она сознавала, что ее история, неправдоподобная и неудачно выдуманная, будет неубедительна. Он будет ее допрашивать, пока не добьется правды, а правда только ухудшит ее положение. Он тогда поймет, что может держать ее здесь, в таверне, ничего не опасаясь, сколько захочет. Преследователи ни за что не станут ее искать в таком заклятом месте, как «Ангел». А этот человек, сидящий перед ней, который гораздо умнее многих, хоть и неуравновешенный и безумный подчас, наверняка именно он и организовал банду контрабандистов, о которых рассказывают, что они используют это место как перевалочный пункт. В фанатичном блеске его глаз она не заметила жалости — ей грозит та же участь, что и его матери и Дэниелю. Она содрогнулась при мысли, что ее ждет, пока она не выберется отсюда или когда она ему наскучит.
— Отвечай! — орал он, снова в нетерпении занеся руку: казалось, его собственная мощь является для него постоянным источником соблазна.
Она медленно произнесла:
— Я…
Внезапно он переключил свое внимание на дверь, на лице его появилось настороженное выражение. За воем ветра он уловил топот конских копыт по булыжнику. Он вскочил на ноги и задул все свечи, кроме одной.
Сара с невольным почтением и страхом наблюдала за тем, как он стоит, массивный, твердо опирающийся на расставленные ноги, в ожидании глядя на дверь.
Они услышали громоподобный грохот кулаков по двери. Мужской голос закричал:
— Открывайте, вы, там!
Гарри не шевельнулся. Он ничего не сказал, но на лице его отразилась нерешительность. Он шагнул вперед и заколебался. Его мать молча появилась из кухонного коридора, свеча ее стала еще одной светящейся точкой в потемках.
Грохот раздался снова, властный и настойчивый.
— Откройте! Моя лошадь охромела. Мне нужно пристанище! — Человек снаружи переждал немного и снова забарабанил: — Откройте! Откройте!
Сара в отчаянии переводила взгляд с Гарри на дверь. Кто бы там ни стучался, он не был сообщником этой пары. Это был кто-то, неосведомленный о репутации гостиницы или находящийся в полном отчаянии и ищущий убежища на ночь. Мозг работал очень быстро. Может ли она рискнуть молить его о помощи? Ей не приходится ждать жалости от Гарри, но от незнакомца за дверью можно ждать хоть малейшей надежды на защиту. Саднящая боль в лице и воспоминание о руках, шарящих по телу, подсказали ей, что хуже ей не будет, кем бы незнакомец ни оказался.
Она вскочила со скамьи, увернулась от рук Гарри, который попытался ее перехватить, и бросилась к двери. Задвижка легко поддалась, и с холодным порывом дождя и ветра она впустила в дом человека крепкого телосложения.
— Боже мой! Что это?
Незнакомец поддержал ее, ухватив за плечи. В темноте его невозможно было рассмотреть. Неуверенно шагая, он отвел ее назад в комнату.
Гарри выступил вперед и захлопнул дверь крепким яростным пинком.
Мятущееся пламя свечи успокоилось, и Сара вдруг поняла, что смотрит на потрясенное лицо сэра Джеффри Уотсона.
Сару обвинили в том, что она украла три гинеи сэра Джеффри и золотое кольцо, принадлежавшее Ричарду Барвеллу. Ее дело слушалось на ближайшем судебном заседании, ее осудили и приговорили к ссылке на семь лет.
Позже она поняла, что покорность и раскаяние могли бы спасти ее, если бы у нее достало ума пасть на колени перед сэром Джеффри, и если бы она просто рассказала об истинной причине своего побега, он не стал бы предъявлять ей обвинения. Но она не смогла заставить себя сказать ему о своей любви к Ричарду, поэтому ей пришлось слушать, как он негодует по поводу ее черной неблагодарности и сожалеет о том, что когда-то доверял ей.
Во время судебного разбирательства она выслушала, как Гарри Тэрнер рассказывал, что застал ее, незнакомку, за попыткой украсть еду у него на кухне. По своей репутации Гарри был гораздо более виновен, чем она, но из-за недостатка улик он сохранил право называться невинным трактирщиком и был признан достойным давать показания против нее. Присяжным неважно было, что он отрицал какое бы то ни было иное знакомство с ней, самое ее присутствие в «Ангеле» было достаточным основанием для признания ее вины. Невозможно было опротестовать и показания сэра Джеффри: он сообщил суду, что дал ей деньги на экипировку для службы у своей сестры и что она сбежала из Брэмфильда с золотыми монетами и кольцом Ричарда Барвелла, завернутыми в носовой платок.
Против первого показания у Сары не было никакого логического опровержения, что же до второго — она предпочла молчать. Она знала, что не сможет оправдаться перед этими предвзятыми в своих суждениях людьми и рассказать им, что кольцо получено ею от Ричарда как залог — она бы не вынесла их перешептывания на свой счет: она, служанка и дочь человека, чье имя замарано в Рае, возмечтала выйти замуж за сына пастора.
Защита Сары, путаная и исполненная негодования, была совершенно бесполезна. Приговор к ссылке был вынесен моментально.
«Данный суд решает, что ты должна быть выслана за моря в такое место, которое Его Величество, полагаясь на мнение своего Тайного совета, назначит и укажет…»
Жители Рая были единодушны в своем мнении, что ей повезло, раз она избежала повешения.
Пока она ожидала в вонючей, полной заразы тюрьме парохода в Ботани-Бей, у нее было много времени, чтобы мысленно вернуться к событиям того дня, когда она сбежала из дома священника. Иногда она недоумевала, как можно было поддаться безумному порыву, порожденному уязвленной гордостью и разочарованием, — она проклинала себя за глупость, которая позволила ей рассматривать три гинеи сэра Джеффри как собственные деньги, которыми она может распоряжаться по своему усмотрению. Она отвергла мысль обратиться к Ричарду — он не присутствовал в суде и, разумеется, ничего не в силах сделать для облегчения ее участи. Она была так растеряна и разгневана, что больше видеть Ричарда не хотела.
Вскоре после приговора ее перевели из тюрьмы в Рае в Ньюгейт, где ей предстояло ждать отправки из Вулвича. Она быстро и жестоким путем познала законы этого нового мира; ни слабаки, ни дураки здесь не выживали, и она научилась, таким образом, не заботиться ни о ком, кроме себя самой.
Когда она сначала оказалась в тюрьме, у нее были только те деньги, которые ей удалось выручить за вещи, что ей позволили взять из Брэмфильда. Они слишком быстро кончились, и по прибытии в Ньюгейт ей целиком пришлось полагаться на милосердие безразличного тюремщика, который выдавал им пищу. Голод сделал из нее дикарку, но ей пока удавалось избежать единственного верного пути заработать деньги — проституции. Тюремщики это не только разрешали, но и поощряли, так как могли на этом заработать — это было для них наилучшим источником дохода. Но Сара видела, как женщины сходили с ума и умирали от последствий этого, и решила, что лучше еще немного поголодает.
За месяц пребывания в Ньюгейте ей удалось войти в доверие к женщине по имени Шарлотта Баркер, пожилой специалистке по подлогам, которая получила три года тюрьмы. Шарлотта жила шикарно, щедро оплачивала еду, которую приносили ей тюремщики, каждый день принимала посетителей. Она притащила с собой в тюрьму обширный гардероб и даже посуду для личного пользования. Сара выполняла кое-какие ее поручения: писала письма, стирала и чинила одежду. За это Шарлотта кормила ее и порой дарила ей деньги. Она не позволяла хорошо одетым мужчинам, которые ее навещали, общаться с Сарой, а та, в свою очередь, будучи сыта, радовалась, что к ней не приставали.
Через пять месяцев после ареста она получила письмо от Ричарда. Он написал ей из своего полка в Гэмпшире сразу по получении известия о приговоре. Письмо пропутешествовало месяцы, оно было адресовано в тюрьму в Рае, и множество жирных пальцев, через которые оно прошло, почти стерли ее имя. Она не могла себе представить, как оно вообще попало к ней в Ньюгейт, но, конечно, деньги, которые он упоминал, не дошли. Вряд ли можно было ожидать иного, если учесть, через какое количество воровских рук оно прошло.
Письмо Ричарда было криком отчаяния, которое вызвало в нем известие о приговоре, и он умолял ее написать и сообщить, чем он в состоянии ей помочь. Но ужас его не был достаточно силен, чтобы скрыть те сомнения, которые он ощущал: вопрос о ее виновности или невиновности вообще не был затронут. Сара сразу же поняла, что он поверил в ее виновность и заставил себя написать письмо, чтобы укрепить пошатнувшуюся веру. Письмо было добрым и нежным — письмо друга, но не возлюбленного.
Она тщательно сложила засаленную бумажку и отправилась к Шарлотте Баркер, чтобы упросить ее написать Ричарду в Гэмпшир, что Сара Дейн уже отбыла в Ботани-Бей.
Она ощутила удивительное спокойствие, когда письмо было написано и отправлено. После этого она старалась не думать о Ричарде и частично ей это удалось. Ее поглощала постоянная забота о том, чтобы выжить, и мир Брэмфильда и Ричарда как-то померк: ей все реже снились извилистые дорожки над плотиной, крики чаек над морем. Грубая действительность тюремной жизни сама по себе прекрасно заслонила прошлое: Саре даже не верилось, что она когда-то знала таких людей, как ее отец или Ричард Барвелл.
Она взошла вместе с другими женщинами на палубу «Джоржетты», которая отплывала от Вулвича в середине декабря, а к тому времени, когда корабль полностью загрузили, укомплектовали команду и спустили вниз по Темзе, деньги у Сары совсем кончились. Она провела долгие месяцы пути, скорчившись в постоянном полумраке орудийной палубы, лишь в случае хорошей погоды выходя на верхнюю палубу для прогулки. Дисциплина на борту была строгой; это означало, что экипажу запрещалось общаться с женщинами-заключенными. Подобное иногда допускалось на других кораблях. Еда, хоть ее и было недостаточно, распределялась довольно равномерно, но все равно более сильные всегда получали сверх своей доли. Непреложный тюремный закон оставался здесь в силе, и слабейший страдал.
III
Когда Эндрю Маклей появился в их отсеке и назвал ее имя, Сара сразу поняла, что должно произойти. После похорон служанки миссис Райдер в то утро орудийная палуба жужжала, как пчелиный рой, обсуждая, кого выберут ей на замену. Они все знали миссис Райдер в лицо, и до них доходили слухи, что она часто болеет. Они видели и двух подвижных ребятишек и понимали, что болезненной женщине с ними не справиться. Болтливые пленницы решили, что одна из них вскоре понадобится, и с часу на час ожидали вызова.
«Жалко, — думала Сара, — что офицер пришел именно в этот момент». Она знала, что произвела на Маклея неблагоприятное впечатление — она прекрасно понимала, как должны были выглядеть в его глазах дерущиеся, царапающиеся женщины, а она, с ее грязным узелком еды, очевидно показалась ему вульгарной и грубой. Она сбоку заглянула ему в лицо, когда они шли почти рядом к каютам. Он ведь может плохо отозваться о ней миссис Райдер, но не это главное. Должна быть какая-то особая причина, по которой выбрали именно ее, и эта причина пока остается в силе. И если уж ей дается шанс работать для миссис Райдер, она не собирается упустить его из-за того, что не выкажет должного почтения и скромности. Если миссис Райдер ожидает увидеть девушку робкую и покорную, она именно такую и увидит. Руки Сары взметнулись к волосам и поправили прическу, аккуратно заправив выбившиеся пряди. Она с неприязнью посмотрела на свое засаленное платье, с его непристойными дырами и понадеялась, что миссис Райдер не будет слишком взыскательна в отношении ее внешности.
Как бы то ни было, она сделает все, чтобы не упустить этот шанс.
Они ступили на трап, и она крепко сжала кулаки, поддавшись первому настоящему волнению, которое испытала с момента получения письма Ричарда.
Эндрю Маклей остановился перед одной из кают.
— Жди здесь, — сказал он через плечо и постучал в дверь, Миссис Райдер попросила его войти. Она лежала на койке и слабо улыбнулась, увидев Эндрю. Каюта была несколько затенена от прямого света из иллюминатора, и он не очень четко видел ее. Ей было немногим больше тридцати пяти, но она все еще была очень хороша: изящная темноволосая женщина, несколько болезненного вида из-за бесконечного путешествия и морской болезни, которая часто удерживала ее в каюте. Она куталась в просторное одеяние из желтого шелка. Глаза Эндрю вспыхнули при виде ее: он считал Джулию Райдер милой и приятной собеседницей. Его очень привлекала ее мягкость.
— Добрый день, мэм, — сказал он с поклоном. — Надеюсь, вам лучше?
— Да, гораздо, мистер Маклей, спасибо.
Она вопросительно взглянула на него.
— Ваш муж за обедом обсуждал с капитаном вопрос о новой служанке, мэм, — сказал он. — Я привел эту ссыльную, Сару Дейн.
— Сару Дейн?! — Миссис Райдер приподнялась. — Но это чудесно, мистер Маклей! Я даже и не надеялась на такие добрые вести! Просто невероятно, что она оказалась на нашем корабле.
Он выглядел несколько смущенным.
— Я надеюсь, она окажется подходящей для вас служанкой, мэм. Она, видите ли, уже довольно долго пробыла в заключении. Возможно, она… мм… не совсем подходит…
Она улыбнулась, склонив головку набок:
— Неужели все так плохо, мистер Маклей?
Он на миг задумался, прежде чем ответить.
— Она из ссыльных, мэм. Вот все, что мне известно.
— А, конечно, но ведь она имеет опыт работы по дому, по крайней мере. В этой толпе ссыльных могло не оказаться… — Она не закончила и взглянула прямо ему в лицо. — Я знаю, чего можно опасаться: Сара Дейн может оказаться неграмотной и грубой, возможно, аморальной. Но я в отчаянии от того, что некому присмотреть за Эллен и Чарльзом. Мне придется рискнуть.
Он подумал, не сказать ли ей, что ее описание не подходит к Саре, но не успел, потому что она снова заговорила довольно поспешно:
— Она ждет? Пожалуйста, приведите ее, мистер Маклей.
Он открыл дверь и жестом пригласил свою подопечную в каюту. Она стояла перед ними, опустив глаза под их взглядами. Эндрю поразился разнице между этими двумя женщинами. Он видел, как потрясенно взирала на Сару миссис Райдер — брови ее взлетели вверх, рот слегка приоткрылся. Она никогда раньше не видела вблизи ни одно из этих созданий.
— Добрый день, — произнесла она робко.
Вторая женщина сделала реверанс, но ничего не сказала.
Миссис Райдер беспомощно взглянула на Эндрю.
— Вы ведь Сара Дейн? — сказала она наконец.
— Да, мэм.
— Миссис Темпльтон из Рая написала мне, что вы можете оказаться на нашем корабле. Она сказала, что вы имеете опыт домашней работы. Так ведь?
— Да, мэм.
— Вы когда-нибудь ухаживали за детьми?
— Нет, мэм.
— Мм… — миссис Райдер засомневалась. — А шить вы умеете?
— Да, мэм.
— Вы, наверно, не умеете читать?
— Умею, мэм.
— Вы умеете читать? — миссис Райдер почувствовала заметное облегчение. — А писать вы умеете?
Этот вопрос, казалось, задел Сару Дейн за живое. Плечи ее напряглись, а голова поднялась так, что она смотрела на них сквозь ресницы.
— Конечно, я умею писать, — ответила она кратко.
— Ах, вот как?! — Взгляд миссис Райдер вдруг стал холоден, остановившись на женщине, стоявшей перед ней. Эндрю немного даже испугался, поняв, что столкнулись две сильные личности и уже появились признаки борьбы за превосходство. Он увидел, что Сара Дейн не так уж робка, что глаза ее сверкают, а рот решительно сжат.
— Вы мне кажетесь интересной, — сказала старшая из женщин. — Что еще вы умеете?
Другая, видимо отбросив робость, ответила:
— Я говорю и читаю по-французски и по-латыни. И по-итальянски тоже, немного. — И она закончила, как показалось Эндрю, с вызовом: — Я знаю математику.
Выражение лица Джулии Райдер совершенно изменилось.
«Ну и чертовка!» — подумал Эндрю, сознавая, что все больше восхищается ее смелостью. Вся робость Сары Дейн исчезла: было вполне очевидно, что она не из тех, кто станет долго скрывать свои достоинства. И она ясно давала понять Райдерам, что они нашли сокровище там, где совсем не ожидали.
Миссис Райдер снова заговорила.
— Сколько вам лет, Дейн?
— Восемнадцать, мэм.
— Только восемнадцать? В каком же преступлении тебя обвиняют, дитя?
Оборванка неловко переминалась с ноги на ногу, быстро переведя взгляд с женщины, лежащей на койке, на молодого офицера, стоящего перед ней. Жест был красноречив, Эндрю прочел в нем страдание и отчаяние. Потом она отвернулась.
— Ну же, девочка! — настаивала миссис Райдер. — Скажи мне, в чем же тебя обвинили?
Глаза Сары Дейн медленно обратились к ней.
— Меня осудили за воровство, — сказала она.
Эндрю вспомнил разговор за обеденным столом в капитанской каюте о проповедниках и браконьерах, о мелких воришках, которые заполняют суды и тюрьмы. Он посмотрел на девушку с некоторой грустью, вспомнив, как совсем недавно он громко защищал ее и ей подобных. Он подумал, насколько легче выступать в их защиту, когда они представляются безликой массой и никак тебя не касаются. Но когда они возникают как реальные люди, подобно этой девушке, которая имеет образование, какое-то воспитание и все еще сохраняет свою гордость, силу духа и даже некоторый юмор, — тогда все становится вдруг сложнее. Все это внезапно, в какие-то считанные минуты приблизилось к нему и стало его касаться. Это сбило его с толку и встревожило. Он деловито обратился к миссис Райдер:
— Мэм, если, — он жестом указал на Сару Дейн, — эта женщина устраивает вас, капитан Маршалл распорядился, чтобы она не возвращалась в отсеки для ссыльных. Могу ли я доложить капитану?
— Да, будьте так любезны, мистер Маклей. Я думаю, Дейн мне подойдет. — Она сопроводила свои слова тихой улыбкой. — Вы передадите мою благодарность капитану Маршаллу?
Он поклонился:
— Рад служить, мэм.
Он повернулся и вышел из каюты.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Сара Дейн - Гэскин Кэтрин

Разделы:
Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава 1Глава 2

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава 9

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Глава 1

Ваши комментарии
к роману Сара Дейн - Гэскин Кэтрин



нудно читала через строку
Сара Дейн - Гэскин Кэтринбогдана
21.03.2013, 10.01





А я читала с удовольствием. Во-первых, нет ни одной постельной сцены, так что отдохнула от описания секса, который меня уже достал. Во-вторых, реально показана австалийская каторга и выживание заключенных. Интересен для серьезных читателей.
Сара Дейн - Гэскин КэтринВ.З.,65л.
4.06.2013, 9.10





Роман, который стоит читать. Нудным он ПОКАЖЕТСЯ только начинающим чит-м. Очень реалистично описаны освоение Австралии и СУДЬБА ссыльной девушки-женщины. Немного не хватало накала страстей, а так...было интересно. Героиня, правда, раздражала тем, что она любила одновременно четырех мужиков ( такое у меня создалось впечатление). Будучи замужем за одним, грезила о других. В результате, на мой взгляд, не любила по-настоящему ни одного. Мне было жаль этих мужчин, особенно Эндрю и Луи. 9 баллов.
Сара Дейн - Гэскин КэтринКнигоманка.
8.08.2016, 14.03








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100