Читать онлайн Барабаны осени., автора - Гэблдон Диана, Раздел - Глава 23 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Барабаны осени. - Гэблдон Диана бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.9 (Голосов: 39)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Барабаны осени. - Гэблдон Диана - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Барабаны осени. - Гэблдон Диана - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Гэблдон Диана

Барабаны осени.

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 23
Череп

Я давно уже объясняла Джейми, что вовсе не намерена вечно сидеть без работы; там, где вообще есть люди, всегда найдется дело для целителя.
Дункан сдержал слово и сдержал его с блеском; весной 1768 года он вернулся и привез с собой восьмерых бывших узников Ардсмура с семьями, готовых начать новую жизнь в Фрезер Ридж, как теперь называлось это место. И теперь у меня на руках оказалось почти тридцать душ, то и дело взывавших к моему несколько заржавевшему искусству врачевания; мне приходилось зашивать сильные порезы и лечить лихорадки, вскрывать абсцессы и чистить инфицированные десны. Две женщины оказались беременными, и с моей помощью произвели на свет двоих здоровеньких ребятишек — мальчика и девочку; оба родились в самом начале весны.
Моя слава (если можно так выразиться) как целителя вскоре разнеслась по всем окрестным деревушкам, и я вдруг обнаружила, что меня просят поехать к больным во все более и более дальние поселения, — к фермерам, чьи маленькие поля, укрывшиеся в горных долинках, были разбросаны на протяжении тридцати, а то и более миль в этих первозданных горах. К тому же я еще изредка вместе с Яном посещала Аннэ Оока, чтобы встретиться с Наявенне, и возвращалась от нее с корзинами и кувшинами, полными разнообразных полезных трав.
Поначалу Джейми настаивал, чтобы он сам или Ян сопровождали меня в дальних поездках, но вскоре стало ясно, что ни у одного из них нет такого количества свободного времени. Нужно было высаживать рассаду, вспахивать и боронить первые поля, сеять кукурузу и ячмень, а заодно выполнять множество мелких рутинных работ, чего не избежать ни одному фермеру, у нас теперь, кроме лошадей и мулов, была еще и небольшая стайка курочек, был и жутко развратного вида черный хряк, привезенный специально ради удовлетворения общественных нужд в свинине и старавшийся изо всех сил, производя новых поросят. И еще — предел всяческой роскоши — у нас имелась молочная коза. Но эта компания требовала, чтобы ее кормили и поили, а заодно необходимо было присматривать, чтобы этот зоопарк не убился, не покалечился и не был съеден медведями или ягуарами.
И потому я все чаще и чаще отправлялась в путь одна, если вдруг у нашей двери появлялся какой-то чужак и спрашивал целительницу или акушерку. В тетради доктора Даниэля Роулингса появлялись все новые и новые записи, а наша кладовая обогащалась за счет даров — это были свиные окорока и оленьи ляжки, мешки зерна и корзины яблок, — благодарные пациенты не скупились.
Пациенты являлись ко мне из самых разных уголков колонии, и многие из них вообще не говорили ни по-английски, ни по-французски. В колонии жили немецкие лютеране, квакеры, шотландцы и ирландцы, возле Салема располагалось большое поселение моравских братьев, и они говорили на некоем весьма специфическом наречии, которое мне казалось чешским языком. Но обычно я все-таки умудрялась их понимать; в большинстве случаев находился кто-то, способный перевести хотя бы часть фраз, а при худшем варианте приходилось пользоваться языком жестов и тела. В конце концов, вопрос: «Где болит?» задать не так уж трудно.
* * *
Август 1768 года.
Я промерзла до самых костей. Несмотря на все мои усилия удерживать плащ как можно ближе к телу, ветер то и дело сносил его в сторону и заставлял полоскаться, как небольшой парус. Заодно плащ колотил по голове мальчишки, шедшего рядом со мной, а ветер еще и пытался выбросить меня из седла с энергией самого настоящего урагана. Дождь без труда проникал под мою одежду, его струи казались мне ледяными иглами, и мои платье и белье промокли насквозь задолго до того, как мы добрались наконец до берега Мюллер-Крика, или Ручья Мюллера.
В данный момент этот ручей представлял собой нечто вроде кипящего супа из вырванных с корнем молодых деревьев, камней и обломанных веток, на мгновение-другое всплывавших на его поверхность.
Томми Мюллер стоял, пристально вглядываясь в стремительный поток, подняв плечи почти до обвисших полей шляпы, которую он натянул до ушей. Во всей его фигуре читалось глубокое сомнение. Я спрыгнула на землю, наклонилась к нему и крикнула в самое ухо:
— Не стойте здесь!
Он покачал головой и крикнул что-то в ответ, но я не расслышала. Я тоже отчаянно затрясла головой и показала на берег; с края невысокого обрыва сыпались в воду комочки влажной земли, и несколько упали прямо в тот момент, когда я на них показывала.
— Вернитесь! — закричала я.
Он, в свою очередь, выразительно махнул рукой в сторону фермерского дома и потянулся к поводьям моей лошадки. Конечно же, он думал, что переправляться через ручей сейчас слишком опасно; он хотел, чтобы я вернулась вместе с ним в дом и переждала бурю.
Безусловно, он был прав. Но, с другой стороны, я видела, как прямо на моих глазах набухает поток, и яростно ревущая вода пожирает мягкий берег, откусывая от него понемножку. Еще немного — и никому уже не перебраться на другую сторону, и не только сегодня, а и еще несколько дней; такие ручьи могли бушевать и неделю подряд, пока не пройдут дожди выше в горах, питающие их воды.
Но мне хватило одной мысли о том, что если я не рискну сейчас, то окажусь на неделю запертой в четырехкомнатном домике вместе со всеми десятью Мюллерами. Отобрав у Томми поводья, я развернула лошадь навстречу дождю и осторожно повела ее по скользкой грязи.
Мы добрались до верхней части склона, где толстый слой прошлогодних листьев давал более надежную опору ногам. Я развернула лошадь, вскочила в седло и махнула рукой Томми, предлагая ему убраться с дороги. Я наклонилась вперед, как жокей на стипль-чезе, уткнув локти в мешок с ячменем, привязанный к седлу впереди меня (это была плата за мою медицинскую помощь).
Мой вес переместился в седле, и для лошади этого оказалось достаточно; ей точно так же не хотелось задерживаться здесь, как и мне. Я ощутила внезапный толчок, когда она присела на задние ноги и сгруппировалась, а в следующую секунду мы уже летели вниз по склону, как разогнавшиеся сани. Потом последовал рывок, потом короткий головокружительный полет, потом громкий всплеск, — и я оказалась по задницу в ледяной воде.
Руки у меня были настолько холодными, что, казалось, примерзли к поводьям, но помочь лошади выбраться из ручья мне было не под силу. Я просто предоставила ей решать все самой и перестала натягивать поводья. Я чувствовала, как мощные мускулы ритмично движутся подо мной, — лошадь поплыла, и тут, как назло, какой-то корявый обломок ствола зацепился за мою юбку, грозя стянуть меня с седла и увлечь за собой, в бешеный поток.
Но тут копыта лошади ударились о камни и заскребли по ним, — ноги моего верного друга достали наконец до дна, и мы выбрались на берег, и вода лилась с нас, как из дуршлага. Я повернулась в седле, чтобы посмотреть на Томми Мюллера, стоявшего на противоположном берегу, — рот у него был широко разинут, глаза вытаращены. Я не могла помахать ему рукой, поскольку не рисковала выпустить поводья, а просто весьма церемонно поклонилась, а потом толкнула лошадь пятками и повернула к дому.
В доме Мюллера я провела три дня, принимая первые роды у его восемнадцатилетней дочери Петронеллы. Первые и последние, так заявила мне сама роженица. Ее семнадцатилетний супруг, который топтался в соседней комнаты и время от времени со страдающим видом заглядывал к нам, в середине вторых суток мучительного процесса получил от Петронеллы длинную очередь энергичных немецких ругательств и поспешил сбежать в обычное мужское прибежище — бар, причем уши у него были красными, как помидоры, от оскорбления.
Однако несколько часов спустя я уже увидела Фредди — выглядевшего намного моложе своих семнадцати, — стоявшим на коленях возле постели жены, и он был, пожалуй, бледнее роженицы, и очень осторожно, одним пальцем пытался отодвинуть в сторону край одеяльца, чтобы увидеть свою дочку.
Он, онемев от пережитого, долго смотрел на круглую головку, покрытую нежным темным пушком, потом посмотрел на жену, как будто нуждался в некоей подсказке.
— Ну что, правда, она хорошенькая? — мягко спросила Петронелла по-немецки.
Парень медленно кивнул, потом вдруг опустил голову на колени жены и заплакал. Присутствовавшие при сцене женщины все разом добродушно улыбнулись и отправились готовить обед.
Обед был, кстати, весьма неплохой; к еде в доме Мюллера относились более чем серьезно. Даже теперь, хотя прошло уже немало времени, мой желудок ощущал приятную сытость, поскольку я основательно набила его пышными клецками и кровяной колбасой, а язык все еще чувствовал вкус яичницы, поджаренной на свежем коровьем масле, — и это слегка отвлекало меня от ветра, дождя, плохой дороги и так далее.
Я надеялась, что Ян и Джейми сумели в мое отсутствие соорудить что-нибудь достаточно съедобное. Лето уже подходило к концу, но время сбора урожая еще не настало, так что на полках кладовой не было пока что ничего, что хотя бы отдаленно походило на щедрые дары осени, на которые я не шутя рассчитывала, — но все же там еще оставалось несколько голов сыра, огромный керамический чан с соленой рыбой на полу, кукуруза, рис, бобы, ячмень и овсяная мука.
Джейми вообще-то умел готовить, — по крайней мере, мог ощипать и выпотрошить дичь и зажарить ее на огне, а я потратила немало усилий, чтобы посвятить Яна в тайны приготовления овсяной каши, но они все-таки были мужчинами, и я подозревала, что они скорее всего не стали тратить время на всякую ерунду, а предпочли обойтись сырым луком и вяленым мясом.
Я вообще-то так и не смогла разобраться, в чем тут дело. То ли они действительно слишком уставали, дни напролет валя деревья, вспахивая поля и таская через горные перевалы оленьи туши, чтобы думать еще и о правильном приготовлении пищи, — то ли просто нарочно оставляли это мне, чтобы я чувствовала себя необходимой.
Теперь мы с лошадью уже спускались вниз, и я находилась под защитой горного хребта, так что ветер меня почти перестал беспокоить, но дождь лил все так же упорно, и продвигаться по склону было опасно, поскольку верхний слой почвы местами превратился в жидкую грязь, укрывшуюся под слоем сухих листьев, плававших в ней, — и все это было обманчивым, как зыбучие пески. Я ощущала, как нервничает моя лошадь, а точнее, мой конь, — каждый раз, когда его копыта оскальзываются, а это теперь случалось чуть ли не на каждом шагу.
— Хороший мальчик, — ласково сказала я. — Держись, ты же у меня молодец! — Уши коня слегка дернулись, но он продолжал держать голову низко наклоненной, осторожно ступая по склону.
— Победитель Трясин, — сказала я. — Как тебе, нравится?
У этого коня пока что не было имени — или, точнее, было, просто я его не знала. Тот человек, у которого Джейми купил конягу, назвал его неким немецким словечком, но Джейми заявил, что так нельзя именовать лошадь, на которой будет ездить леди. Когда я попросила его перевести это заковыристое слово, Джейми в ответ просто сжал губы и посмотрел на меня с чисто шотландской хитростью и упрямством, из чего я сделала вывод, что слово представляет собой крепкое ругательство. Я запомнила его и даже хотела спросить у старой миссис Мюллер, что оно значит, но как-то забыла за суетой.
Но в любом случае, по теории Джейми эта лошадь должна была со временем сама своими манерами продемонстрировать, как ее следует называть, и это и будет правильным именем (или, по крайней мере, произносимым вслух), а потому мне нужно просто наблюдать за животным и оценить его характер. На основании пробной поездки Ян предложил назвать его Кроликом, но Джейми просто покачал головой и сказал, что нет, это не подходит.
— Парнокопытное? — предположила я. — Легконогий? Ч-черт!
Конь резко остановился, и к тому у него были причины. Небольшой поток весело несся вниз по склону, беспечно прыгая с камня на камень. Зрелище было просто удивительным, — вода была чистой, как кристалл, и камни и трава под ней казались яркими, нарядными. К несчастью, поток выбрал себе не слишком подходящую дорогу — он выскочил прямо на тропу, и без того слишком узкую и сложную, и несся в долину впереди нас.
Мокрая насквозь, я выпрямилась в седле, оглядываясь. Обходного пути здесь не было. Справа от меня поднималась отвесная скала, из трещин на ее поверхности торчали кусты и пучки травы, а слева был склон настолько крутой, что пытаться спуститься по нему было равносильно самоубийству, тем более что он почти сплошь зарос всякой колючей гадостью. Негромко выругавшись, я развернула безымянного коня назад.
Если бы не разлившийся ручей, я бы просто вернулась к Мюллерам и предоставила Джейми и Яну кормиться самостоятельно еще некоторое время. Но теперь мне оставалось либо поискать другую дорогу к дому, либо просто стоять под проливным дождем и ждать, когда все это кончится.
Утомленные, мы потащились обратно по тропе. Однако меньше чем в четверти мили от залитого участка я увидела место, где склон горы образовывал небольшую седловину, углубление между двумя гранитными «рогами». Подобные геологические образования были делом обычным; на одной из соседних гор я видела такую же седловину, только куда больших размеров, ее называли Пиком Дьявола. Я прикинула, что если я проеду через расщелину на другую сторону склона, а потом двинусь немного наискось, то через некоторое время снова окажусь на своей тропе, там, где она уже поднимается к южной стороне гребня.
Поднявшись на стременах, я быстро осмотрела склоны горы и голубоватую впадину долины внизу. Но по другую сторону тучи окутали вершины гор — черные, напитанные дождем, изредка прорезаемые вспышками молний.
Однако ветер утих, а значит, первая волна бури миновала. Но дождь все шел и шел, и вроде бы даже усилился, хотя такое вряд ли было возможно, как я думала, — и я простояла на месте ровно столько, чтобы оторвать холодные пальцы от поводьев и накинуть на голову капюшон.
Спуск на этой стороне был ровным, почва каменистая, но без крутых перепадов по высоте. Мы миновали несколько маленьких рощиц горного ясеня, усыпанного красными ягодами, потом добрались до более солидной купы дубов. Я отметила для себя местоположение зарослей гигантской черной ежевики, чтобы несколько позже вернуться к ней, но останавливаться не стала. При сложившихся обстоятельствах мне здорово повезет, если я сумею добраться домой до темноты.
Чтобы отвлечься от холодных струек воды, резво стекавших с шеи мне на спину (неприятное ощущение!), я стала мысленно исследовать кладовую. Что бы я могла приготовить на обед, когда вернусь?
Что-нибудь такое, что не требует много времени, подумала я, содрогаясь всем телом, и обязательно горячее. Жарить мясо — это слишком долго; скорее это будет суп. Если в запасах обнаружатся белка или кролик, то их, конечно, можно и зажарить, обваляв в яйцах и кукурузной муке. А если их там нет, то, может быть, я заправлю суп небольшим количеством бекона, для вкуса, и добавлю к этому яичницу-болтунью с зеленым луком.
Я наклонила голову пониже, морщась. Несмотря на капюшон и на плотную шапку собственных волос, дождевые капли колотили по моей голове с такой силой, как будто это был крупный град.
Потом я сообразила, что это и в самом деле был град. Крошечные белые шарики отскакивали от лошадиной спины и громко стучали по дубовым листьям. Через несколько секунд градины увеличились в размерах, и шум стал таким, как будто где-то неподалеку в листве затаился пулемет; а может, пулеметов было несколько, и они стояли на каждой поляне по соседству.
Лошадь вскинула голову, энергично встряхнула гривой, пытаясь смахнуть жалящие ледяные шарики. Я поспешно натянула поводья и отвела коня под укрытие ветвей огромного старого каштана. Шум здесь стоял точно такой же, но градины соскальзывали по густым листьям, и нам почти ничего не доставалось.
— Вот и хорошо, — сказала я. С некоторым усилием я разжала пальцы, выпустила повод и похлопала конягу по шее. — Немножко отдохнем. Ничего, все будет в порядке, если, конечно, в нас не шарахнет молния.
Похоже, мои слова кому-то о чем-то напомнили; бесшумный ослепительный зигзаг расколол черное небо над Овечьей горой. Через несколько мгновений глухой раскат грома пронесся над нами, заглушив стук градин по листве каштана.
Молнии одна за другой вспыхивали вдали, за вершинами гор. Потом последовали несколько более ярких и близких вспышек, сопровождаемых куда более громкой небесной канонадой. Град наконец иссяк, но зато дождь возобновился с прежней силой, или даже с большей. Лежавшая внизу долина скрылась в брызгах воды и тумане, но зато молнии высвечивали горные вершины, превращая их в некие неясные силуэты, как будто я рассматривала рентгеновский снимок ближайшего горного хребта.
— Один гиппопотам, два гиппопотама, три гиппопотама, четыре гиппопо…
БАБАХ!!! Лошадь дернулась, тряхнула головой, начала нервно перебирать ногами.
— Догадываюсь, как ты должен сейчас себя чувствовать, — сказала я, вглядываясь вниз, в долину. — Но — держись, друг, держись!
И снова сверкнула молния, настолько яркая и близкая, что осветила весь склон, и впечатала в сетчатку моих глаз черный силуэт лошади с настороженными ушами.
— Один гиппопотам, два гиппопо… — Я могла бы поклясться, что земля под нами содрогнулась. Лошадь пронзительно заржала и попятилась, не обращая внимания на натянутые поводья, ее копыта расшвыривали старую листву во все стороны. В воздухе сильно запахло озоном.
Вспышка.
— Один, — прошипела я сквозь зубы. — Черт тебя побери, да стой же ты! Один гиппо…
Вспышка.
— Один…
Вспышка.
— А-ай!..
Я просто не успела уловить тот момент, когда вылетела из седла; и момент приземления я тоже не успела осознать. Просто я вот только что сидела, отчаянно натягивая поводья, а подо мной бесновалась тысяча фунтов паникующей конины, готовой просто взорваться от страха, — а в следующее мгновение я уже лежала на спине, моргала, глядя в пылающее молниями черное небо, и пыталась восстановить дыхание.
Удар был достаточно сильным, чтобы вытряхнуть душу из тела, и я отчаянно принялась возвращать почти утраченное единство духа и плоти. Потом я наконец воздохнула, и вздох отозвался болью во всех костях, а потом обнаружила, что дрожу с головы до ног, мысленно воображая последствия падения.
Я довольно долго лежала не шевелясь, закрыв глаза, сосредоточившись на дыхании, мысленно исследуя свое тело. Дождь все так же колотил по моему лицу, причиняя заметную боль векам и стекая прямиком в уши. Подбородок и руки у меня совершенно онемели. Но тем не менее руками я могла пошевелить. Я вздохнула с некоторым облегчением.
Ноги! Что с моими ногами? Левая точно пострадала, но не слишком сильно; я просто ушибла коленку. Я с трудом перевернулась набок — мне мешала тяжелая мокрая одежда. Однако именно она уберегла меня от серьезных повреждений.
Где-то над моей головой послышалось жалобное ржание, едва различимое между непрерывными раскатами грома. Я удивленно посмотрела вверх — и увидела лошадиную голову, торчавшую из густого переплетения веток невысокого кустарника футах в тридцати над моей головой. А под кустами падал вниз крутой каменистый обрыв; длинный след показывал линию моего падения к основанию обрыва, — а тут уже я, судя по всему, стукнулась о камень и перевернулась пару раз, прежде чем очутилась в нынешней позиции.
Теперь мне стало ясно, что я остановила коня почти на самом краю вот этой не слишком глубокой, но опасной пропасти; я просто не заметила ее, потому что край обрыва прятался за плотными зарослями кустов. Лошадь, запаниковав, метнулась в эту сторону, но явно почуяла опасность и успела вовремя остановиться — но, конечно же, она не могла помешать мне вылететь из седла и свалиться вниз.
— Ну, чертов содомит! — выругалась я. И тут же подумала: а что, если и незнакомый мне немец назвал конягу как-то в этом роде? — Я же могла шею сломать!
Я все еще дрожащей рукой стерла с лица грязь и осмотрела обрыв в поисках пути наверх.
Но как раз его-то и не было. Передо мной вправо и влево тянулась сплошная каменная стена, вливавшаяся в один из гранитных рогов. Прямо передо мной стена была абсолютно вертикальной, и внизу у ее основания была впадина. Склон, на котором я очутилась, сплошь зарос желтокорнем и сумахом; он начинался от этой впадины, а потом спускался к берегу небольшого ручья футах в шестидесяти от меня.
Я долго стояла совершенно неподвижно, пытаясь обдумать ситуацию. Никто не знал, где я. Я и сама в точности не знала, где нахожусь, если уж на то пошло. Хуже того, никто и искать меня не станет в ближайшее время. Джейми подумает, что я осталась у Мюллеров из-за дождя. У Мюллеров, само собой, не будет никаких оснований для тревоги; с чего бы им вдруг заподозрить, что я не добралась до дома? Да даже если бы им и пришло в голову такое, они все равно не смогли бы отправиться вслед за мной, потому что их ручей слишком разлился. А к тому времени, когда меня спохватятся, все мои следы окажутся давным-давно смытыми этим чертовым непрерывным дождем.
Однако я осталась цела и невредима, а это что-нибудь да значило. А также я лишилась лошади, была одна-одинешенька, без крошки еды при себе, абсолютно не представляла, где нахожусь и насквозь промокла. Но что мне уж точно не грозило, так это смерть от жажды.
Молнии все еще прорезали небо тут и там, как будто небожители взялись за огненные вилы и принялись шпынять друг друга, но гром уже превратился в глухое рычание где-то далеко-далеко. Я уже не боялась, что в меня угодит молния, — в конце концов, наверху, над обрывом, имелось куда больше подходящих кандидатов в виде гигантских деревьев, — но тем не менее мне подумалось, что найти какое-нибудь укрытие от дождя было бы совсем неплохо.
Дождь все не утихал; капли стекали с кончика моего носа с удручающей монотонностью. Прихрамывая на ушибленную ногу и ругаясь сверх всякой меры, я пошла вниз по скользкому склону к берегу ручья.
Этот ручей тоже разбух от дождя; из воды то и дело выскакивали на поверхность обломки ветвей, вырванные с корнем кусты, — потом их снова затягивало под воду, и над ними бешено кружились листья. О береге как таковом говорить не приходилось; я с треском продиралась сквозь сплошные колючие заросли падуба и можжевельника к небольшому голому утесу к югу от меня; я надеялась, что там отыщется какая-нибудь пещера, в которой я смогла бы укрыться от дождя.
Но я ничего там не обнаружила кроме обломков скалы, черных от дождя и слишком крупных, чтобы их могло унести водой. Но в отдалении я все же заметила кое-что такое, что могло хотя бы отчасти послужить мне прикрытием от холодных струй.
Огромный кедр свалился прямо поперек ручья, и его корни обнажились, потому что вода вымыла ту почву, в которой они прежде держались. Упало дерево с моей стороны ручья на противоположную, и его пышная крона отчасти попала в воду, но при этом оно надежно зацепилось верхушкой за камни на другой стороне, а ствол повис над течением под небольшим углом; с моей же стороны оказался огромный комель, и сверху на торчащих во все стороны корнях повисло несколько кустов, вылетевших из земли при падении гиганта. Да и земля наверху сохранилась, ее не успело смыть дождями. Конечно, под корнями я вряд ли могла по-настоящему спрятаться от дождя, но все равно это было лучше, чем стоять на открытом месте или сидеть, скрючившись, под каким-нибудь кустиком.
Мне и в голову не пришло, что уютное гнездышко может быть уже кем-то занято — медведем, например, или рысью, или еще каким-нибудь представителем местной недружелюбной фауны. Но, к счастью, там никого не оказалось.
Зато под корнями действительно нашлось замечательное углубление, футов пяти в глубину и примерно такой же ширины, — темное, сырое и осклизлое. Потолок «помещения» образовывали огромные кривые корни дерева, между которыми набилась песчаная почва, — точь-в-точь как в барсучьей норе. Но при всем при том это была надежная крыша; пол же представлял собой сплошные земляные бугры, влажные, но не размокшие до жидкого состояния. И вот наконец-то после нескольких часов непрерывной пытки дождь перестал молотить меня по голове.
Измученная вконец, я пробралась в самый дальний угол, сняла мокрые башмаки, поставила их рядом с собой и провалилась в сон. Мокрая одежда холодила тело, и я спала неглубоко, то и дело просыпаясь, и мне грезились кровь и роды, деревья и камни, и бесконечный дождь, — и в этом полубессознательном состоянии я ощущала отчаянную усталость, но снова и снова засыпала и видела странные сны.
Мне снилось, что я рожаю. Я не ощущала боли, но видела, как появилась головка ребенка, — как будто я сама стояла между собственными ногами, принимая ребенка у самой себя. Я взяла на руки нагое тельце, все еще пахнувшее кровью, которой мы обе истекали. Я протянула младенца Фрэнку, но это оказался Джейми, и он снял с личика ребенка обрывок околоплодной оболочки и сказал: «Да она красавица!»
Тут я снова проснулась, а потом в очередной раз заснула, и на этот раз пробиралась во сне между гигантскими валунами и водопадами, упорно пытаясь найти нечто потерянное. Снова проснулась и заснула, и очутилась в лесу, и за мной гнался кто-то страшный и непонятный. Проснулась, заснула — и в руке у меня оказался нож, красный от крови… но я не знала, чья это кровь.
Потом я проснулась окончательно и сразу почуяла запах огня и дыма, и мгновенно села. Дождь прекратился; я подумала, что именно внезапно наступившая тишина разбудила меня. Но запах дыма ощущался все так же сильно — он был реальным, он мне не приснился.
Я высунула голову из своей норы так же осторожно, как выглядывает из расщелины между камнями змея. Небо окрасилось в бледный сероватый пурпур, и над самыми вершинами гор его прорезали огненно-оранжевые полосы. Ветви ближайших деревьев были неподвижны, и с них капало. Близился закат, и в низинках уже скапливалась темнота.
Я выбралась наружу и огляделась по сторонам. Ручей за моей спиной все так же бурлил и бесновался, но никаких других звуков, кроме шума потока, я не услышала, как ни старалась. Передо мной обрыв уходил наверх, а на одном из широких выступов я увидела источник дыма, — это тлел высокий тополь.
Должно быть, в дерево ударила молния; половина его кроны сохранила листву, и она вырисовывалась на форе бледного неба кружевным балдахином. Но вторая половина ветвей почернела и скрючилась, и мощный ствол был обожжен с одной стороны. Струйки белесого дыма поднимались от тополя, как привидения, спешащие удрать от страшных заклинаний, и время от времени откуда-то вырывались красные языки огня, а потом снова прятались под почерневшую кору.
Я поискала свои башмаки, но в глубине норы было слишком темно, и я их не нашла. Не особенно огорчившись из-за этого, я принялась карабкаться по камням к подожженному дереву, сопя от напряжения. Все мои мышцы закостенели от холода и долгого сна; я чувствовала себя так, будто я сама была деревом, с трудом пробуждающимся к жизни, — но продолжала ползти вверх, цепляясь за кусты и торчащие из земли корни.
Рядом с тополем было тепло. Это было божественное, восхитительное тепло. В воздухе пахло золой и горячей сажей, но — здесь не было холода! Я подошла к дереву настолько близко, насколько осмелилась, распахнула плащ и замерла, исходя паром.
Некоторое время я даже не пыталась ни о чем думать; я просто стояла там, чувствуя, как оттаивает и размягчается моя плоть, как к ней возвращается нечто похожее на человеческую сущность. Но по мере того, как кровь начинала быстрее бежать по венам, мои ушибы начали болеть, и с каждой минутой я все сильнее ощущала и боль, и голод. И в самом деле, после завтрака прошло уже немало времени.
Но, пожалуй, мне еще долго придется дожидаться ужина, мрачно подумала я. Темнота поднималась ко мне снизу, от ручья, — а я ведь еще не знала, где мой дом. Я посмотрела направо, налево, на противоположный берег ручья, — нет, никаких признаков этого чертова коня.
— Предатель, — пробормотала я. — Наверное, удрал, чтобы стать лосем или кем-нибудь в этом роде.
Я потерла ладонь о ладонь; моя одежда почти просохла, но температура воздуха падала. Похоже было на то, что ночью будет холодно. Я не знала, как поступить; то ли остаться здесь, на открытом месте, возле тлеющего дерева, то ли лучше вернуться в нору, пока еще не стемнело окончательно и я могу отыскать ее?
Треск ветки за моей спиной решил дело. Тополь уже угасал; хотя на ощупь дерево было еще горячим, языков пламени больше не было видно. Дерево уже не могло отпугнуть ночных охотников. А поскольку у меня не было оружия и огня, мне просто необходимо было спрятаться; я буду всю ночь лежать тихо-тихо, как мышь или кролик. А заодно найду свои башмаки.
С неохотой отойдя от источника пусть уже слабого, но все-таки тепла, я спустилась назад, к упавшему стволу. Вползая в свою нору, я заметила в дальнем углу какое-то бледное пятно, едва выделявшееся на фоне темной почвы. Я потянулась к нему, но нащупала не мягкую оленью кожу своих мокасин, а нечто твердое и гладкое.
Врачебный инстинкт определил сущность предмета еще до того, как в уме вспыхнуло обозначавшее его слово, и я резко отдернула руку. Несколько мгновений я сидела неподвижно, и мое сердце отчаянно колотилось. Потом любопытство преобладало над атавистическим страхом, и я принялась раскапывать суглинок и перегной вокруг предмета.
Это и в самом деле был череп, совершенно целый, с нижней челюстью, хотя она едва держалась на жалких остатка сухих связок… Фрагмент сломанного позвонка побрякивал внутри.
— Долго ли надо лежать в земле человеку, прежде чем он полностью сгниет? — пробормотала я, вертя череп в руках. Кость была холодной и влажной, немного скользкой от сырости. Мне не хватало света, чтобы рассмотреть детали, но я ощущала выступы тяжелых надбровных дуг, скользкость гладких клыков. Скорее это был мужчина, причем не старый; большая часть зубов пребывала на своих местах, и даже не были испорченными, — ну, по крайней мере, ощупав их, я не нашла дупел.
Как долго он тут пролежал? Лет восемь или девять, так могильщик сказал Гамлету. Не знаю, насколько Шекспир был силен в судебной медицине, но мне такой подсчет показался вполне приемлемым. Не меньше этого. Или даже побольше.
Как он очутился здесь? Его могли убить, тут же услужливо подсказал мне инстинкт, — ведь я и сама была недалеко от того, чтобы быть съеденной каким-нибудь зверем. Впрочем, владелец черепа мог погибнуть и от болезни, от голода или от несчастного случая…
Я решительно остановила этот поток предположений, стараясь не обращать внимания на бурчащий желудок и сыроватую одежду… но вряд ли его могли похоронить в таком случае вот так, под деревом…
Чероки и тускара хоронили своих мертвых, да, — но не таким же образом, не в какой-то норе, вдали от деревни. И не по частям, кстати говоря. Сломанный позвонок сразу же как бы рассказал мне всю историю; его края были словно спрессованы, поверхность была гладкой, срезанной, а не раздробленной.
— Кому-то ты здорово не понравился, а? — сказала я. — Им недостаточно оказалось снять с тебя скальп; они отрубили тебе и всю голову.
Отсюда последовал еще один вопрос: а где все остальное? Тоже где-то тут? Я потерла лицо ладонью, размышляя, — но в конце концов, мне же все равно нечем было заняться. Я не могла уйти отсюда до рассвета, а всю сонливость с меня как ветром сдуло, когда я обнаружила в норе такого соседа. Я осторожно отложила череп в сторону и принялась копать.
К этому времени уже наступила ночь, но даже в самые темные ночи редко случается абсолютный мрак. И теперь небо покрывали облака, отражавшие достаточно света, так что в моей норе можно было все-таки кое-что разглядеть.
Суглинок был мягким, копать было совсем нетрудно, но через несколько минут костяшки и подушечки моих пальцев оказались здорово исцарапанными о песок, и я отползла в сторону, чтобы поискать какое-нибудь орудие труда — палку, щепку. Дальнейшие раскопки привели к тому, что я натолкнулась на что-то твердое; но это кость, подумала я, и не металлический предмет.
Камень, решила я наконец, ощупав темный овал. Просто речной камень? Нет, это вряд ли; поверхность была очень гладкой, но на ней было что-то вырезано; некий рельеф, картинка, — однако мои пальцы оказались не настолько чувствительными, чтобы я могла понять, что там изображено.
Больше я ничего не нашла, сколько ни рылась в земле. Или скелета Йорика здесь просто не было, или же он был захоронен настолько глубоко, что мне до него было не добраться. Я спрятала камень в карман, присела на корточки и вытерла перепачканные песком и глиной пальцы об юбку. Ну, по крайней мере эти упражнения согрели меня.
Я снова уселась более основательно, взяла череп и положила его на колени. Несмотря на то, что это был довольно мрачный предмет, он все-таки представлял собой некую видимость компании, отвлекал меня от мыслей о моем бедственном положении.
Впрочем, и все мои действия в течение последнего часа или даже более тоже были ничем иным, как попыткой отвлечься; они должны были просто-напросто подавить панику, готовую вот-вот прорваться сквозь поверхностное спокойствие моего ума, как выскакивали на поверхность речного потока острые обломки унесенных водой веток. Мне ведь предстояла долгая, очень долгая ночь.
— Ладно, — сказала я вслух, обращаясь к черепу. — Ты в последнее время читал что-нибудь интересное? Нет, думаю, в этих краях ты вряд ли мог раздобыть что-то путное. Стихи тебя интересуют? — Я откашлялась и решила начать с нескольких строк Китса, которые вроде бы помнила достаточно хорошо… как называется то стихотворение? А! «Ода греческой урне». — «…навек любовь моя с тобой, тверда, как камень!» — продекламировала я. — Вообще-то оно длинное, только я его забыла. Но вообще-то такое было бы весьма кстати, тебе не кажется? Ну, может, попытаться вспомнить что-нибудь из Шелли? «Ода западному ветру» — думаю, тебе понравится.
Тут вдруг у меня в уме возник вопрос: а почему, собственно, я решила, что черепу надо объяснять, что такое европейская поэзия? У меня ведь не было особых причин думать, что бедный Йорик родился именно здесь, на американском континенте, а не в Европе… но я думала о нем именно как об индейце.
Может быть, из-за камня, который лежал рядом с ним? Пожал плечами, я решила в конце концов, что отпугивающий эффект европейской поэзии должен быть ничуть не меньше, чем у костра, — насколько это касалось местных медведей и ягуаров.
Дай стать мне лирой, как осенний лес,И в честь твою ронять свой лист спросонья.Устрой, чтоб постепенно я исчезОбрывками разрозненных гармоний.Суровый дух, позволь мне стать тобой!Стань мною иль еще неугомонней!Развей кругом притворный мой покойИ временную мыслей мертвечину.Вздуй, как заклятьем, этою строкойЗолу из непогасшего камина.Дай до людей мне слово донести,Как ты заносишь семена в долину.И сам раскатом трубным вознести…
type="note" l:href="#fn2">[2]
И тут слова замерли на моих губах. Наверху, над обрывом, появился свет. Сначала это была слабая искра, потом она разгорелась…
Первым делом я подумала, что это вновь вспыхнуло пораженное молнией дерево — огонь мог долго тлеть в глубине ствола, а потом вырваться наружу… но нет, это не было дерево. Деревья не движутся. А этот огонь медленно спускался по склону, прямиком ко мне, освещая верхушки кустов.
Я вскочила на ноги, и только тут сообразила, что до сих пор не обулась. Я в отчаянии принялась шарить руками по земляному полу норы, бросаясь из стороны в сторону. Но все было тщетно. Мои мокасины исчезли.
Тогда я схватила череп и гордо выпрямилась, босая, повернувшись лицом к свету.
* * *
Я следила взглядом за огнем, все приближавшимся ко мне, плывшим вниз вдоль склона, как облачко млечного сока. И в моем парализованном страхом уме крутились черт знает откуда взявшиеся слова: «Демоны, я не боюсь вас! Мой ум спокоен и не подвержен страсти». Не могу исключить того, что и эти строки принадлежали Шелли. Где-то в глухих уголках моего сознания сидел сторонний наблюдатель, и он пришел к выводу, что у автора цитаты нервы были куда как покрепче моих. Я прижала к себе череп.
Конечно, вряд ли он мог выступить в роли серьезного оружия, — но что-то мне не верилось, что тот, кто приближался ко мне, — кем бы он ни был, — весь сплошь ощетинился ножами и пистолетами.
Но не только царившая вокруг сырость породила у меня сомнения в том, что какой-то человек мог вот так быстро шагать сквозь заросли с пылающим факелом. Нет, просто сам огонь ничуть не был похож на факел или фонарь. Он не мигал, а светил ровным мягким светом.
Он плыл в нескольких футах над землей, как раз на такой высоте, на какой следовало бы находиться факелу, держи его кто-то перед собой. И приближался он с такой скоростью, с какой мог бы двигаться человек. Я даже видела, как он чуть-чуть подпрыгивает в такт уверенным шагам.
Я съежилась в своем убежище, наполовину скрывшись за большим комом земли и растопыренными корнями. Я похолодела, но при этом по моей спине и бокам ручьями стекал пот, и я сама чувствовала запах собственного страха. Пальцы моих ног, совершенно онемевшие, скрючились, упираясь в сырую землю и ожидая приказа бежать.
Мне уже приходилось видеть огни святого Эльма, в море. Они, безусловно, выглядели жутко зловещими, но их подвижные голубые искры ничуть не были похожи на тот бледный свет, что приближался ко мне. В этом огне вовсе не было цвета, он не разбрасывал искр; это было просто абстрактное свечение. Болотный газ, говорили люди в Кросскрике, когда вспоминали о горных огнях.
Ха, сказала я себе, хотя и беззвучно, вот уж чушь собачья! Болотный газ на ножках!
Свет двинулся сквозь заросли молодой ольхи, прямо к открытому пространству передо мной. Да уж, это был совсем не болотный газ.
Он был высок, и он был наг. Кроме штанов, на нем была только краска; длинные красные полосы сбегали по его рукам, ногам и торсу, а лицо плотно замазано черным, от лба до подбородка. Его волосы были густо смазаны жиром и уложены в гребень, из которого торчали два индюшачьих пера.
Меня нельзя было увидеть, меня полностью скрывала тьма моей норы, а его освещал факел, который он держал в руке, освещая грудь и плечи, затеняя орбиты глаз. Но он знал, что я здесь.
Я не осмеливалась даже пальцем шевельнуть. И мое собственное дыхание казалось мне невообразимо громким, оно меня просто оглушало. А он просто стоял там, чуть больше, чем в десятке футов от меня, и смотрел прямо в темноту, где я пряталась, — как будто вокруг был ясный день. И его факел горел ровно и беззвучно, и огонь был бледным, как огонь газовой горелки, и он не пожирал древесину.
Не знаю, как долго я там крючилась, не дыша, пока мне наконец не пришло в голову, что теперь уже незачем бояться. Меня все так же пробирал холод, но сердце вернулось к своему обычному ритму, а поджатые пальцы ног распрямились.
— Чего тебе надо? — сказала я, и только тогда до меня дошло, что мы уже некоторое время как бы разговаривали мысленно. Между нами возникло что-то такое, что не требовало слов. Ничего связного, разборчивого, — но тем не менее это было нечто ощутимое.
Облака поднялись выше, рассеялись еще до того, как поднялся легкий ветер, и темные пятна усыпанного звездами неба показались сквозь разрывы в их поредевшей массе. В лесу было тихо, но это была обычная ночная тишина, насыщенная разнообразными звуками: то потрескивали ветви высоких деревьев, то шуршала листва кустарника, отзываясь на едва заметный ветерок, и где-то вдали слышался ровный шум воды, отзывавшийся в скалах.
Я глубоко вздохнула и вдруг ощутила прилив энергии. Воздух был свежим и чистым, насыщенным дыханием зеленых растений, пряным запахом трав и мускусным духом увядших листьев, и надо всем этим плыли ароматы пролетевшей бури — пахло мокрыми камнями, влажной землей и поднимающимся над ней легким туманом, и в это вплетались резкие струйки озона, возникающие так же внезапно, как молнии…
Земля и воздух, вдруг подумала я, и еще огонь и вода. Здесь рядом со мной все эти элементы; я среди них, я под их защитой, я завишу от их благосклонности.
— Чего тебе надо? — повторила я, чувствуя свою полную беспомощность. — Я не наброшусь на тебя. Я знаю, что ты там, я тебя вижу. Вот и все.
Ничто не шевельнулось вокруг, ни слова не прозвучало в ответ. Но в моем уме возникла совершенно отчетливая мысль, не принадлежавшая мне, прозвучал голос, который не был моим!
«Этого достаточно», — вот что он сказал.
Фигура неторопливо повернулась и пошла прочь. Гигант прошел пару десятков шагов — и за это время свет его факела исчез, растворившись в пустоте, как растворяется в ночи последний проблеск дня.
— Ох, — выдохнула я, чувствуя себя изрядно отупевшей. — Господи… — Ноги у меня дрожали, и я тяжело опустилась на землю, и череп — о котором я совершенно забыла, — скатился мне на колени.
Я сидела так очень долго, прислушиваясь и приглядываясь, но ничего больше не произошло. Меня окружали одни только горы, темные, таинственные, непостижимые. Может быть, утром мне и удастся найти дорогу домой, подумала я, но сейчас нечего было и пытаться уйти отсюда; блуждать в темноте — значит наверняка навлечь на себя беду.
Впрочем, теперь я уже ничего не боялась; весь мой страх иссяк за время встречи с… ну, с чем бы там ни было. Мне по-прежнему было холодно и я ужасно, просто ужасно хотела есть.
Я положила череп на землю и свернулась клубочком рядом с ним, завернувшись в почти сухой плащ. Но я довольно долго не могла уснуть, а просто лежала в промозглой норе, глядя на звезды, выглядывавшие между несущимися невесть куда облаками.
Я пыталась осмыслить события последнего получаса, но в этом явно не было никакого смысла; ведь на самом-то деле ничего не произошло. И все же кое-что случилось: некто был здесь. И ощущение его присутствия не оставляло меня, и почему-то это меня утешало, и наконец я заснула, положив голову на кучку прошлогодних листьев.
Спала я неглубоко, меня мучил холод и голод; и еще передо мной мелькали разрозненные картины. Деревья, пораженные молниями, пылающие, словно гигантские факелы. Деревья, вырванные из земли, шагающие по горам, волоча за собой корни, — они пошатывались и стонали на ходу…
А потом я увидела саму себя лежащей под дождем с перерезанным горлом, и теплая кровь толчками вылетала мне на грудь, и согревала мою остывающую плоть… Мои пальцы онемели, не в силах шевельнуться. Дождь колотил по моей коже, как град, и удар каждой из холодных капель был словно удар молота, а потом дождь потеплел и мягко омыл мое лицо. А потом меня похоронили заживо, и черная земля закрыла мои распахнутые глаза.
Я проснулась с бешено колотящимся сердцем. Была уже глубокая ночь; небо окончательно очистилось и висело надо мной, бесконечное и глубокое, и я словно очутилась на дне чаши, полной тьмы. Через некоторое время я снова задремала, и снова на меня навалились видения.
Где-то вдали завывали волки. Я в панике мчалась через белый, холодный, заснеженный лес, и красные потеки живицы сверкали, словно кровавые драгоценности, на белых, как бумага, стволах.
Среди истекающих кровью деревьев стоял человек, его голова была наголо острижена с боков, и только поверху торчала щетка черных волос, густо смазанных жиром. У него были глубоко сидящие глаза, он улыбался разбитым ртом, а кровь на его груди выглядела куда ярче древесной крови.
Волчий вой стал громче. Вой и лай, и запах крови, горячей крови в моем собственном носу, текущей ручьями. Заливающей меня. Я быстронога, белозуба, в моем рту привкус крови, она в моем носу, пощипывает… Голод. Погоня и схватка, убийство и кровь. Сердце колотится, кровь мчится по венам, мне страшно, что меня догонят.
Я почувствовала, как треснула кость моей руки — с таким звуком, словно это была сухая ветка, — и почувствовала на лице что-то теплое, влажное…
Что-то и в самом деле елозило по моему лицу, когда я открыла глаза. Большие желтые глаза уставились прямо на меня из темной густой шерсти, покрывавшей морду белозубого волка. Я завизжала и двинула его в нос, и тварь попятилась с изумленным воем.
Я с трудом поднялась на колени и съежилась, невнятно ругаясь. Уже начинался новый день. Свет еще был слабым и неуверенным, но он помог мне отчетливо увидеть огромный черный силуэт… Ролло!
— Ох, Господь наш всемилостивый, какого черта ты здесь делаешь, сволочная вонючая зверюга, тварь проклятая! — Наверное, я бы постепенно опомнилась и вылезла из норы, но Джейми опередил меня.
Большие руки вытащили меня из норы, поставили на ноги, встревоженно охлопали со всех сторон в поисках ран. Я уткнулась лицом в мягкий шерстяной плед; от него пахло влагой и щелочным мылом, и мужским духом самого Джейми, и я вдыхала все это, как чистый кислород.
— Ты в порядке? Бога ради, Сасснек, с тобой ничего не случилось?
— Нет, — ответила я. — Да. — И разревелась.
Но слезы быстро иссякли; это было просто радостное потрясение. Я попыталась рассказать обо всем, что со мной произошло, но Джейми не стал слушать. Он подхватил меня на руки, грязную и отсыревшую, и понес к ручью.
— Тихо, тихо, детка. Теперь уже все в порядке. Тебе ничто не грозит.
Я еще не до конца пришла в себя, меня знобило, ночные видения стояли перед глазами. Мой собственный голос казался мне странным, нереальным, мне чудилось, что меня невозможно понять. Но теплое тело Джейми, его крепкие руки был при всем при том более чем реальны.
— Подожди, — сказала я, слабо цепляясь за его рубашку. — Подожди, я забыла. Я должна…
— Господи Иисусе, дядя Джейми, ты посмотри-ка!
Джейми повернулся, не отпуская меня. Младший Ян стоял у входа в мое убежище, обрамленного перепутанными корнями, держа в руке череп.
Я почувствовала, как напряглись мускулы Джейми, когда он увидел находку Яна.
— Святой Боже, Сасснек, что это такое?
— Кто это такой, ты хотел сказать, — поправила его я. — Не знаю. Славный малый, я думаю. Эй, не подпускай к нему Ролло, ему это вряд ли понравится. — Ролло уже принюхивался к черепу с предельным вниманием, и его влажный черный нос подергивался от любопытства.
Джейми всмотрелся в мое лицо и слегка нахмурился.
— Сасснек, с тобой действительно все в порядке? Ты уверена?
— Нет, — ответила я, потому что ко мне наконец-то вернулась способность здраво рассуждать и даже шутить. — Я жутко замерзла и умираю с голоду. Ты случайно не захватил с собой завтрак? — с жадной надеждой спросила я. — Я бы сейчас убила кого-нибудь за яичницу.
— Нет, — Джейми покачал головой, поставил меня на землю и запустил руку в кожаную сумку, висевшую на его поясе, — классический шотландский спорран. — У меня не было времени искать съестное, но я прихватил немного бренди. Вот, Сасснек, глотни-ка, это тебе поможет. А потом, — добавил он, подняв одну бровь, — ты можешь рассказать мне, какого черта тебя занесло в это место, ага?
Я свалилась на камень и с благодарностью приняла глоточек бренди. Фляжка ходила ходуном в моей руке, но дрожь начала утихать, когда темная янтарная жидкость коснулась стенок моего пустого желудка и впиталась в кровь.
Джейми стоял рядом, положив руку мне на плечо.
— И долго ты тут просидела, Сасснек? — мягко спросил он.
— Всю ночь, — ответила я, снова вздрогнув. — Точнее, я тут очутилась вчера, еще до полудня, когда эта чертова лошадь… я думаю, ее надо назвать Иудой, вот как, — сбросила меня вон с того уступа.
Я кивком указала на упомянутый уступ. И тут же подумала, что это место можно наиболее точно описать всего двумя словами: посреди нигде. Вокруг в горах были, наверное, тысячи таких же никому не ведомых уступов, ручьев, лощинок, полянок… Меня как током ударило при мысли, которая давным-давно могла бы прийти мне в голову, если бы я не так замерзла и устала.
— А как, черт побери, ты меня нашел? — спросила я. — Неужели один из Мюллеров поехал вслед за мной? Или… о, нет, только не говори, что тебя привела сюда эта сволочная лошадь, изобразив из себя лесную фею!
— Ты же уехала на мерине, тетя, — укоряющим тоном поправил меня Ян. — А не на какой-нибудь фее. Только мы того коня вообще не видели. Нет, нас привел сюда Ролло. — И племянник гордо улыбнулся, показав на пса, который тут же умудрился изобразить величавое достоинство и одновременно скромность, как будто вообще-то он такими вещами каждый день занимался, так что спасибо, не стоит внимания…
— Но если вы не нашли коня, — немного недоверчиво начала я, — то как вы вообще узнали, что я уехала от Мюллеров? И как мог Ролло… — я умолкла, заметив, как переглянулись мужчины.
Ян чуть заметно пожал плечами, как бы уступая в чем-то Джейми. Джейми присел на корточки передо мной и, приподняв край моей юбки, обхватил мою голую ногу большими теплыми руками.
— У тебя ноги совсем замерзли, Сасснек, — негромко сказал он. — Где ты потеряла свои башмаки?
— Там где-то, — ответила я, махнув рукой в сторону своей норы под корнями. — Они должны быть там. Я их сняла, потому что они совершенно промокли, поставила рядом с собой, а потом не смогла найти в темноте.
— Их там нет, тетя, — сказал Ян. Его голос прозвучал настолько странно, что я невольно уставилась на него, удивленная. Он стоял, по-прежнему держа в руках череп, небрежно перебрасывая его с ладони на ладонь.
— Да, их там нет, — Джейми наклонил голову, дыша на мои ноги, и я в неярком утреннем свете видела, как поблескивают его медные волосы, не связанные в хвост, небрежно рассыпавшиеся по его плечам, перепутанные так, будто он внезапно выскочил из постели и забыл, и думать о них.
— Я уже лег в постель и уснул, — сказал Джейми, как будто услышав мои мысли, — когда эта зверюга вдруг словно взбесилась. — Он дернул подбородком, показывая на Ролло, но не поднял взгляд на меня. — Начал лаять, выть, метался по дому, колотился телом о дверь, — можно было подумать, что снаружи стоит сам дьявол.
— Я на него прикрикнул, — вставил Ян, — потом поднялся, схватил его за загривок и встряхнул как следует, чтобы он угомонился, но он и не думал останавливаться, что бы я ни делал.
— Да, он все бесновался, да так, что у него пена на губах выступила, и я решил, что он точно взбесился. И подумал, что он может нас покусать, так что велел Яну отпереть дверь и выпустить пса, — Джейми немного откинулся назад и хмуро уставился на мои ноги, потом снял сухой лист, прилипший к лодыжке.
— Ну, и что, снаружи действительно стоял сам дьявол? — легкомысленно спросила я.
Джейми покачал головой.
— Мы обшарили весь двор и всю поляну, от загонов до источника, и ничего не нашли… кроме вот этого. — Он открыл свой спорран и вытащил из него мои башмаки. И теперь уже посмотрел прямо мне в глаза, но на его лице не было никакого выражения. — Они стояли прямо на пороге, вот так, рядышком.
Я почувствовала, как у меня на голове зашевелились волосы. И тут же поспешно взяла фляжку и влила себе в рот солидную порцию бренди.
— Ролло бросился куда-то, как борзая за лисицей, — сказал Ян, страстно желая поучаствовать в рассказе. — Но тут же вернулся и начал нюхать твои башмаки и завывать и плакать.
— Мне, честно говоря, тоже хотелось завыть, — уголок рта Джейми слегка приподнялся в улыбке, но я прекрасно видела, что в глубине его глаз затаился страх.
Я тяжело сглотнула, но сказать ничего не смогла, потому что во рту у меня пересохло, несмотря на бренди.
Джейми надел мне один башмак, потом второй. Они были по-прежнему влажными, но слегка согрелись у его тела.
— Я подумал, что ты, возможно, погибла, Сасснек, — тихо сказал он и наклонил голову, чтобы спрятать лицо.
Ян ничего не заметил, поскольку весь пылал энтузиазмом и горел нетерпением продолжить рассказ.
— Мой умный маленький песик рвался куда-то, как будто кролика почуяла, так что мы поскорее схватили пледы и побежали за ним, только и задержались, чтобы схватить головню из очага да пригасить огонь. И Ролло нас повел прямиком сюда, ведь так, малыш? — Ян потрепал уши Ролло с нескрываемой гордостью. — А ты тут как тут!
Бренди жужжало у меня в ушах, обволакивая мой мозг толстый мягким одеялом, но я еще соображала достаточно, чтобы понять: Ролло никак не мог пройти по моему следу от нашего дома до этого места… нет, кто-то должен был надеть мои башмаки и дойти до порога…
Я собрала остатки тающих сил, напрягла голосовые связки и несколько хрипло спросила:
— А вы… вы что-нибудь видели… по дороге?
— Нет, тетя, — ответил Ян, внезапно став очень серьезным.
— А ты? Ты видела?
Джейми наконец поднял голову и я увидела, насколько него встревоженное, измученное, осунувшееся лицо, — даже кожа на его скулах натянулась так, что торчали кости. Похоже не только у меня ночь была длинной и трудной.
— Да, — сказала я. — Видела. Но я вам расскажу все это попозже. А прямо сейчас у меня не голова, а пустая тыква, вот так. Пошли-ка домой.
* * *
Джейми привел лошадей, но не было никакой возможности привести их вниз, к ручью; нам пришлось сначала подниматься вверх по берегу, спускавшемуся к бурному потоку, шлепать по лужам, оставшимся после дождя, потом мы с огромным трудом долго карабкались по каменной стене выступа, с которого я слетела, — и наконец добрались до относительно ровного места, где были привязаны лошади. Ноги у меня были основательно поцарапаны, к тому же после перенесенных испытаний я плохо на них держалась, так что при восхождении на скалу толку от меня было немного, однако Джейми и Ян прекрасно справлялись с делом, перетаскивая меня через разнообразные препятствия и передавая с рук на руки, как будто я была здоровенным бесчувственным тюком.
— Ты вообще-то ошибаешься, если думаешь, будто спиртное помогает людям, страдающим от переохлаждения, — пробормотала я, когда Джейми во время краткой остановки в очередной раз приложил к моим губам фляжку.
— Меня не особо интересует, от чего именно ты страдаешь, — ответил он, — но твои страдания наверняка уменьшатся, когда выпивка попадет тебе в живот. — После дождя в горах было прохладно, однако лицо Джейми раскраснелось от лазанья по обрывам. — Кроме того, — добавил он, вытирая вспотевший лоб краем пледа, — если ты хорошенько напьешься, то перестанешь брыкаться и мешать нам. Черт побери, да с тобой управиться труднее, чем с теленком, угодившим в болото!
— О, извини! — Я растянулась на земле и закрыла глаза, надеясь, что меня не вывернет наизнанку. Небо над моей головой крутилось в одну сторону, а мой желудок — в противоположную.
— Прочь, собака! — прикрикнул Ян.
Я приоткрыла один глаз, чтобы выяснить, что там происходит, и увидела, что Ян решительно отпихивает Ролло от черепа, который по моему настоянию мы взяли с собой.
При ярком дневном свете череп вряд ли мог произвести особо благоприятное впечатление. Он был весь покрыт пятнами въевшейся земли, из которой я его извлекла, и издали его можно было принять за гладкий камень, истертый и поцарапанный ветрами и ненастьями. Часть зубов была выбита, от некоторых откололись края, хотя в остальном череп не имел повреждений.
— А что ты собираешься с ним делать, этим Обаяшкой? Улыбка у него, надо сказать, не из самых приятных, — сказал Джейми, с явным неодобрением рассматривая мою находку. Лицо у него уже приобрело нормальный цвет и дыхание восстановилось. Он глянул на меня, протянул руку и пригладил мои волосы, улыбнувшись. — Как ты себя чувствуешь, Сасснек?
— Уже лучше, — заверила его я, принимая сидячее положение. Нельзя сказать, чтобы горы уже перестали водить вокруг меня хоровод, но бренди, растворившееся в моей крови, теперь создавало в моем теле довольно приятные ощущения, — как будто я ехала в вагоне поезда, а за окнами шуршали искупавшиеся в дожде деревья.
— Наверное, нам следует отнести его домой и устроить ему христианские похороны, по меньшей мере? — спросил Ян, задумчиво рассматривая череп.
— Вряд ли ему это понравилось бы, — возразила я. — Что-то мне не верится, чтобы он был христианином. — Передо мной вдруг как наяву встал тот человек, которого я видела из своей норы под корнями. Безусловно, я знала, что часть индейцев поддалась влиянию миссионеров и приняла христианство, но тот обнаженный джентльмен, с вымазанным черной краской лицом и перьями в прическе, выглядел в моих глазах таким же язычником, какими были все краснокожие до появления на их континенте белого человека.
Пальцы, онемевшие и ослабевшие, плохо меня слушались, но я сумела-таки достать из кармана юбки вторую свою находку.
— Вот, это лежало рядом с ним в земле.
Я показала мужчинам плоский камень. Он был грязно-коричневого цвета, а по форме представлял собой неправильный овал в половину моей ладони. С одной стороны он был плоским, с другой слегка выпуклым, и скользким, как будто его только что подняли со дна реки. Я перевернула его — и задохнулась.
Плоская сторона камня действительно была покрыта резьбой, как мне и показалось ночью. Это была рельефная спираль замыкающаяся в саму себя. Но не резной символ заставил Джейми и Яна уставиться на мою ладонь, едва не столкнувшись лбами.
В выемках резьбы, там, где была снят темный верхний слой, переливались искрометные огни, маленькие вспышки зеленого, оранжевого, красного… они как будто отчаянно рвались навстречу солнечным лучам.
— О Господи, что это такое? — с благоговейным ужасом в голосе просил Ян.
— Это опал… и чертовски здоровенный опал, вот что это такое, — сказал Джейми. Он потрогал камень своим корявым указательным пальцем, как будто желая убедиться, что тот действительно существует. Камень оказался вполне реальным.
Джейми запустил пальцы в волосы, задумчиво почесал макушку, потом посмотрел на меня.
— Сасснек, вообще-то говорят, что опалы приносят несчастье. — Я подумала было, что он шутит, но он был предельно серьезен и явно смущен. Хорошо образованный человек, немало путешествовавший по всему свету, он все равно оставался шотландским горцем, и я знала, что он в высшей степени суеверен, хотя обычно умудрялся скрывать эту черту своего характера.
Ха-ха, мысленно сказала я самой себе, не ты ли провела ночь в компании призрака? И теперь ты готова обвинить Джейми в суеверности?
— Чушь! — сказала я вслух, и в моем голосе прозвучала уверенность, которой я вовсе не чувствовала. — Это просто камень, и все.
— Ну, не такие уж они и несчастливые, дядя Джейми, — вмешался Ян. — У моей мамы есть кольцо с опалом, которое ей оставила бабушка… хотя, конечно, с этим его не сравнить! — Ян осторожно и уважительно потрогал камень. — Мама говорила, что опал не причинит вреда своему владельцу, хотя… ну, если до тебя он принадлежал хорошему человеку, тогда все в порядке, тебе он принесет только удачу. Но если нет… — Ян слегка вздрогнул.
— Ну, хорошо, — сухо произнес Джейми. И, вздернув подбородок, кивнул в сторону черепа — Если камень принадлежал тому парню, то непохоже, будто он способен принести большую удачу.
— Но по крайней мере мы знаем, что убили его не из-за камня, — возразила я.
— Да может быть, они просто не захотели его взять, потому что знали, что он опасен, — предположил Ян. Он хмуро уставился на камень, и между его бровями прорезалась тревожная морщинка. — Может, лучше положить его обратно, тетя?
Я почесала нос и посмотрела на Джейми.
— Он вообще-то должен быть очень дорогим, — сказала я.
— Ого! — Оба мужчины на мгновение замерли в созерцательном раздумье, разрываясь между суеверием и практичностью.
— А, ладно, — сказал наконец Джейми. — Я думаю, он не успеет нам особо сильно навредить, если мы подержим его у себя какое-то время. — Наконец-то его губы изогнулись в улыбке. — Но позволь мне его нести, Сасснек; если меня по дороге к дому шарахнет молнией, ты можешь отнести его обратно.
Я с некоторым трудом поднялась на ноги, держась за руку Джейми, чтобы не слишком шататься. У меня кружилась голова, меня слегка подташнивало, но в общем все обстояло неплохо. Джейми взял камень из моей руки и опустил его в свой спорран.
— Я его покажу Наявенне, — сказала я. — По крайней мере, она может знать, что означает рисунок на камне.
— Хорошая мысль, Сасснек, — одобрил Джейми. — А если вдруг окажется, что наш Обаяшка был ее родственником, она может тогда взять камень себе, вместе с моим благословением. — После этого он показал в сторону небольшой купы кленов ярдах в трехстах от нас; их пышная листва уже была кое-где тронута желтизной. — Лошадки вон там, ждут нас. Ты можешь идти сама, Сасснек?
Я с сомнением посмотрела на собственные ноги. Они были почему-то очень далеко, намного дальше, чем я привыкла их видеть.
— Я не уверена, — ответила я. — Что-то мне кажется, я здорово надралась.
— Ох, нет, тетя, — искренне заверил меня Ян. — Мой па всегда говорит, что ты не пьян, пока можешь удержаться за пол.
Джейми расхохотался и перекинул край пледа через плечо.
— А мой па говорит, что ты до тех пор не пьян, пока можешь обеими руками нащупать собственную задницу.
Вскинув брови, он обозрел мой зад, но весьма благоразумно воздержался от последующих комментариев, хотя они явно вертелись у него на языке.
Ян подавился смехом, закашлялся, потом наконец справился с собой и заявил:
— Ну, тетя, тебе до этого еще ой как далеко. Ты уверена, что действительно не можешь идти?
— А я и не собираюсь тащить ее на себе дальше, имейте виду, — заявил Джейми, не дожидаясь моего ответа. — Мне что-то не хочется нажить себе грыжу или сломать спину. Он забрал у Яна череп, взяв его осторожно, кончиками пальцев, и положил мне на колени. — Подожди-ка нас здесь вместе со своим приятелем, Сасснек. Мы с Яном приведем сюда лошадей.
* * *
К тому времени, когда мы добрались до Фрезер Риджа, бы уже почти полдень. Я мерзла, мокла и ничего не ела уже больше суток, и в моей голове царила полная пустота; это ощущение еще более усиливалось, благодаря как излишне щедрой порции бренди, принятого мной, так и моим усилиям объясни события предыдущей ночи Яну и Джейми. При солнечном свете мне и самой эта ночь казалась чем-то фантастическим и нереальным.
Но потом мне и вообще все вокруг стало казаться нереальным, поскольку я плавала в тумане переутомления, голода и легкого опьянения. И вследствие этого я решила, что у меня просто начались галлюцинации, когда мы выехали на нашу поляну и я увидела струйку дыма над нашей трубой. Но потом пряный запах горящего гикори ударил прямо мне в нос.
— Мне казалось, вы говорили, что притушили огонь, — сказала я, повернувшись к Джейми. — Хорошо еще, что вы дом не сожгли. — Такие случаи были делом обычным; я не раз слышала о том, что деревянные дома сгорали дотла из-за небрежного обращения с печами.
— Я его потушил, — коротко ответил Джейми, соскакивая с седла на землю. — Там кто-то есть. Что там с лошадьми, Ян?
Ян приподнялся на стременах, чтобы заглянуть через ограду загона.
— Эй, да там тетин беглец! — удивленно воскликнул он. — И с ним еще один, здоровенный, в яблоках.
И в самом деле, чертов конь, окрещенный Иудой, преспокойно стоял в загоне, расседланный, и вполне дружелюбно тыкался мордой в круп другого коняги, упитанного серого мерина.
— Ты не знаешь, чей это? — спросила я. Я пока что не могла спуститься на землю; на меня вдруг накатила тошнота, голова закружилась, и мне пришлось замереть на несколько минут, вцепившись в седло. Земля под ногами лошади, казалось, ходила волнами, как будто это был океан.
— Нет, не знаю, но это кто-то знакомый, — сказал Джейми. — Он накормил наших животных и подоил козу. — Он кивнул в сторону сарая, где возле яслей, наполненных сеном, стояла на скамье бадейка с молоком, аккуратно прикрытая квадратным лоскутом, чтобы в нее не попали насекомые.
— Идем, Сасснек, — он поднял руки и обхватил меня за талию. — Мы тебя уложим в постель и заварим тебе много-много чая.
Наше прибытие не осталось незамеченным; дверь дома открылась, наружу выглянул Дункан Иннес.
— А, вот и ты, Mac Dubh, — сказал он. — Что тут у вас творится? Ваша коза орала так, что мертвого могла разбудить, а вымя у нее чуть не лопалось от молока, когда я сюда явился утром. — Тут он увидел меня, и его длинное серьезное лицо еще больше вытянулось от удивления. — Миссис Клэр! — воскликнул он, рассматривая мой жутко грязный и изодранный наряд. — Что с вами случилось? Я немного встревожился, когда нашел вашего коня там, на склоне, и ваша маленькая сумка у седла висела. Я поискал там вокруг, звал вас, но никаких следов не нашел, так что просто привел животное домой, поставил в загон.
— Да, кое-что со мной и вправду случилось, — сказала я, пытаясь самостоятельно удержаться в вертикальном положении, но не слишком преуспев в этом. — Впрочем, я прекрасно себя чувствую. — Вообще-то я совсем не была в этом уверена. Моя голова, похоже, стала в три раза больше обычного, она почему-то раздулась, как воздушный шар.
— В постель! — твердо произнес Джейми, подхватывая меня под руку, прежде чем я растянулась на земле. — Немедленно.
— Купаться, — возразила я. — Сначала.
Джейми посмотрел в сторону ручья.
— Ты или замерзнешь, или утонешь. Или и то, и другое вместе. Бога ради, Сасснек, поешь и забирайся под одеяло; ты вполне можешь искупаться завтра утром.
— Нет. Хочу в горячую воду. В котел. — Я не желала тратить времени на долгие споры и доказательства, но была полна решимости. Я не собиралась ложиться в постель грязной, как поросенок, чтобы потом самой же приводить в чистый вид перепачканные простыни.
Джейми раздраженно посмотрел на меня, потом закатил глаза к небу, сдаваясь.
— Ладно, хорошо. Котел, горячая вода, прямо сейчас, — сказал он. — Ян, принеси дров, а потом пойдите с Дунканом проверить, как там свиньи. Я буду отстирывать твою тетушку.
— Я сама могу себя постирать.
— Черта с два ты можешь.
Он оказался прав; мои пальцы настолько окоченели, что я даже не смогла развязать шнурки на лифе платья. Джейми раздел меня, как будто я была маленьким ребенком; снял с меня порванную верхнюю и насквозь пропитанные грязью нижние юбки, небрежно швырнул все в угол, потом стащил сорочку и расшнуровал корсет, который я не снимала так долго, что его края врезались в мою кожу, оставив красные полосы. Я постанывала от боли и от наслаждения, освобождаясь от всей этой сбруи, осторожно растирая красные полосы и чувствуя, как восстанавливается кровообращение в верхней части тела.
— Сядь, — приказал Джейми, подсовывая под меня табуретку, на которую я и свалилась без возражений. Он набросил мне на плечи стеганое одеяло, поставил передо мной на стол тарелку, на которой лежала большая овсяная лепешка, и отправился к буфету на поиски мыла, мочалки и льняных полотенец.
— Найди там зеленую бутылку, пожалуйста, — попросила я, впиваясь зубами в сухое тесто. — Мне надо вымыть волосы.
— Ммм… — Несколько мгновений в буфете что-то звякало, и наконец Джейми вынырнул из его глубин, держа разом кучу всяких вещей, включая полотенце и бутылку, наполненную шампунем, который я изготовила самостоятельно, не желая мыть волосы щелочным мылом, — в его состав вошли мыльный корень, люпиновое масло, ореховые листья и цветы календулы. Он сгрузил все это на стол, а потом принес мою самую большую кухонную миску.
Осторожно налив в нее горячей воды из висевшего над огнем котла, Джейми сначала немного подождал, пока та остынет, а потом обмакнул в нее тряпку и, опустившись передо мной на колени, начал мыть мне ноги.
Когда мои грязные, наполовину отмороженные ноги почувствовали горячую воду, меня пронзило острейшее из наслаждений, какие только можно испытать по эту сторону небес.
Уставшая и здорово пьяная, я растворялась в блаженстве, пока Джейми тщательно отмывал мою кожу от грязи, начав с ног и закончив головой.
— Вот это у тебя откуда, Сасснек? — Голос Джейми вырвал меня из состояния, очень похожего на сон. Я послушно посмотрела на свое левое колено, поскольку Джейми слегка сжал его, поясняя, о чем он спрашивает. Колено распухло, на внутренней его стороне красовалась здоровенно пурпурно-синяя гематома.
— Ох… это я ударилась, когда свалилась с коня.
— Ты слишком легкомысленно себя вела, — резко сказал Джейми. — Разве я тебе не повторял тысячу раз, чтобы ты была как можно более осторожна, в особенности когда садишься на новую лошадь? Им совершенно нельзя доверять, пока не узнаешь все их повадки! А ты не такая уж сильная, чтобы справиться с конем, если он понесет или закусит удила!
— Тут дело не в доверии, — возразила я. Даже в полусне я восхищалась широкими плечами Джейми, обтянутыми льняной рубашкой, — мне их было так хорошо видно, когда он наклонился, исследуя мое колено. — Его напугала молния, вот я и свалилась с того уступа, там футов тридцать высоты было.
— Ты могла сломать шею!
— Похоже, я ее немножко-таки сломала, — я закрыла глаза и слегка покачнулась.
— Тебе следует быть более благоразумной, Сасснек. И для начала тебе не следует никогда забираться на ту сторону хребта в одиночку…
— У меня выбора не было, — сообщила я, открывая глаза. — Тропу размыло, мне пришлось отправиться в обход.
Он поднял голову и уставился на меня, его чуть раскосые глаза превратились в темно-голубые щелки.
— Тебе, прежде всего, не следовало уезжать от Мюллеров, раз уж начался такой дождь! У тебя что, ума не хватает понять, во что превращаются во время грозы горы?
Я с некоторым усилием выпрямилась, придерживая на груди одеяло. Мне вдруг пришло в голову, что Джейми не просто раздражен, что тут нечто большее, и меня это озадачило.
— Да… но… — пробормотала я, пытаясь привести мысли в порядок и сообразить, к чему это он ведет. — Но откуда мне знать это? Кроме того…
Он перебил меня, шмякнув тряпку в миску и разбрызгав воду вокруг.
— Помолчи! Я не намерен с тобой спорить!
Я вытаращила глаза.
— Какого черта! Что все это значит? И почему ты на меня кричишь? Я ничего плохого не сделала!
Он резко выдохнул через нос. Потом встал, вынул тряпку из воды и аккуратно отжал. Потом перевел дыхание, снова опустился на колени передо мной и проворно обтер мое лицо, смывая грязь.
— Нет. Ничего не сделала, — согласился он. — Уголок его длинных губ сухо дернулся. — Но ты чертовски перепугала меня, Сасснек, и из-за этого мне хочется обругать тебя как следует, заслужила ты этого или нет.
— Ох, — вздохнула я. Сначала мне захотелось рассмеяться, но смех застрял у меня в горле, когда я увидела, насколько измученным выглядит его лицо. Рукава его рубашки были запачканы грязью, а на его носках и бриджах налипли репьи… он бросился среди ночи искать меня в горах, совершенно не представляя, где я могу быть, не зная, жива я или мертва. Я действительно чертовски перепугала его, хотела я того или нет.
Я принялась бормотать извинения, чувствуя, что язык у меня почти такой же толстый, как ноги. Наконец я протянула руку и вытащила из его волос какое-то желтенькое соцветие.
— Почему бы тебе не выругать меня на гэльском? — сказала я. — Ты освободишься от своих эмоций, а я и половины не пойму из того, что ты скажешь.
Джейми насмешливо фыркнул на шотландский манер, твердой рукой схватил меня за шею и обмакнул мою голову в воду. Когда я вынырнула, хлюпая носом, он тут же набросил на мои мокрые волосы полотенце и принялся вытирать их большими, уверенными руками, говоря при этом тем грозным тоном, каким священники говорят с кафедры о грехах, пугая прихожан.
— Глупая женщина, — сказал он по-гэльски, — у тебя мозгов не больше, чем у мухи! — Потом среди потока фраз я уловила слова «дурацкий» и «неуклюжая», а потом просто перестала слушать. Я закрыла глаза и растворилась в сонном наслаждении, пока он вытирал мои волосы, а потом расчесывал их.
Его руки прикасались ко мне уверенно и нежно, и возможно, он тренировался в искусстве расчесывания на лошадиных хвостах и гривах.
Я видела, как он разговаривал с лошадьми, когда чистил и расчесывал их, и точно так же он говорил теперь со мной, и гэльская речь лилась, как утешительная мелодия, в том же ритме, в каком двигались щетки или скребница. Я даже подумала, что о лошадях он, возможно, куда лучшего мнения, чем о людях.
Его руки касались моей шеи, моей голой спины и плеч, пока он занимался делом: это были легкие прикосновения, вернувшие мою оттаявшую плоть к жизни. Я еще изредка подрагивала, но все равно позволила одеялу упасть мне на колени. Огонь горел вовсю, языки пламени танцевали вокруг котла, и в комнате становилось все теплее.
Теперь Джейми доверительным голосом рассказывал, что бы он хотел со мной сделать за мои фокусы, — начиная с того, что выпорол бы до посинения солеными розгами, и так далее. Гэльский — весьма богатый язык, а Джейми был вовсе не лишен воображения, и неважно, на какую тему ему приходилось развивать фантазии; он мог с равным успехом воображать и сцены насилия, и сцены секса. И я подумала, что, пожалуй, это совсем неплохо — что я понимаю лишь малую часть его слов.
Мою грудь заливало тепло очага; спиной я чувствовала тепло тела Джейми. Его свободная рубашка скользнула по моей коже, когда он потянулся к полке, чтобы достать какую-то бутылку, — и я снова вздрогнула. Он заметил это и на мгновение прекратил свою тираду.
— Холодно?
— Нет.
— Хорошо.
Резкий запах камфары ударил мне в нос, и прежде чем я успела шевельнуться, одна его ручища впилась в мое плечо, прижав меня к табурету, а другая принялась с силой втирать в мою грудь скользкое масло.
— Стой! Прекрати, мне же щекотно! Стой, тебе говорят!..
Он и не подумал остановиться. Я отчаянно извивалась, пытаясь вырваться, но Джейми был слишком большим и сильным, чтобы я могла противиться ему.
— Не вертись, — сказал он, и его безжалостные пальцы вдавились еще глубже между моими ребрами, прошлись под ключицами, вокруг грудей, обмазывая меня маслом так же тщательно, как обмазывал молочных поросят перед тем, как насадить их на вертел.
— Ты ублюдок! — твердо заявила я, когда он наконец меня отпустил. Я хихикала и задыхалась от борьбы. От меня несло перечной мятой и камфарой, и моя кожа пылала жаром от подбородка до пупка.
Он усмехнулся, глядя на меня, мстительный и абсолютно не склонный к раскаянию.
— Ты, между прочим, точно так же обошлась со мной, когда я подхватил лихорадку, — напомнил он, вытирая руки полотенцем. — Как аукнется, так и откликнется, правильно?
— У меня нет лихорадки! У меня даже насморка нет!
— Я уверен, что все это скоро бы проявилось — после того, как ты всю ночь спала в земляной норе, да в мокрой одежде. — Он неодобрительно щелкнул языком, как делают шотландские женщины.
— А ты что, никогда не спал на земле, под дождем? И сколько же раз ты простужался после таких ночевок? — возмущенно спросила я. — Боже милостивый, да ты вообще жил в пещере целых семь лет!
— И три из них постоянно чихал. Кроме того, я мужчина, — абсолютно нелогично добавил он. — Не лучше ли тебе натянуть ночную рубашку, Сасснек? А то на тебе и нитки нет.
— Я заметила, спасибо. Кстати, мокрая одежда и холод не являются причинами болезни, — сообщила я ему, шаря под столом в поисках упавшего одеяла.
Он вскинул брови.
— Вот как? Не являются?
— Нет, представь себе. Я уже объясняла тебе, болезни возникают благодаря микробам. Если я не подхвачу какой-нибудь микроб, я не заболею.
— Ах, микр-ррр-робы! — прорычал он. — Ну, будь уверена, ты уж точно поймала самого толстозадого! Вот только почему люди зимой болеют чаще, чем летом? Эти микробы размножаются на холоде, я правильно понял?
— Не совсем. — Почему-то чувствуя себя неловко, я развернула одеяло, намереваясь снова набросить его на плечи. Но прежде чем я успела закутаться в него, Джейми схватил меня за руку и притянул к себе.
— Иди сюда, — сказал он, хотя я и так была совсем близко. Но прежде чем я успела открыть рот, чтобы сказать хоть слово, Джейми смачно шлепнул меня по попе, развернул к себе лицом и крепко поцеловал.
Он тут же отпустил меня, и я чуть не шлепнулась на пол. Чтобы удержаться на ногах, я обхватила его руками, и он тут же обнял меня за талию, помогая сохранить равновесие.
— Меня вообще не интересуют причины, — сказал он, сурово уставившись на кончик собственного носа. — Будь то ушибы, или ночной воздух, или этот твой чертов новый знакомец. Я не хочу, чтобы ты заболела, и все об этом. А теперь — быстро ныряй в свою ночную рубашку и в постель!
Мои руки наслаждались, ощущая его. Гладкий лен его рубашки был прохладным, он остужал мою пылающую от едкого масла грудь, а чуть-чуть кусачая шерстяная ткань килта прижималась к обнаженным бедрам и животу, и не могу сказать, что мне было от этого неприятно. Я неторопливо потерлась о Джейми, как кошка о ножку стола.
— В постель! — повторил он, он уже немножко менее строго.
— Ммм… — промычала я, отчетливо давая ему понять, что вовсе не намерена отправляться в постель одна.
— Нет, — сказал Джейми, слегка подергиваясь. Я решила, что он намерен удрать, но прежде чем я его отпустила, он уже дозрел.
— Мм… — снова прогудела я, крепче прижимаясь к нему. Но, хотя я и была под основательным кайфом, я все-таки сумела сообразить, что Дункан вряд ли проведет всю ночь в загонах, а скорее всего вернется в дом и уляжется на ковре перед очагом, да и Ян водрузится на свою низенькую кровать. Но в данный момент меня охватил порыв чувств, и я не способна была заглядывать так далеко вперед.
— Мой отец не раз говорил мне, что самое последнее дело — это воспользоваться тем, что пьяная женщина плохо соображает, — сказал Джейми. Он на какое-то время справился с собой, но теперь его снова начало потряхивать, чуть слабее, как будто он не в силах был остановить свой порыв.
— Я не плохо соображаю, наоборот, очень хорошо, — заверила я его. — Кроме того… — тут я и сама содрогнулась с головы до ног, стремясь к его телу, — кроме того, мне казалось, он говорил еще, что ты не пьян, пока можешь обеими руками отыскать собственную задницу.
Джейми окинул меня оценивающим взглядом.
— Мне неприятно говорить тебе это, Сасснек, но ты держишься не за свою собственную задницу… это моя.
— Ничего, все в порядке, — сообщила я. — Мы женаты. У нас все общее. Едина душа, едина плоть, так говорил священник.
— Может, и не надо было мазать тебя этим маслом, — пробормотал Джейми, обращаясь скорее к себе, чем ко мне. — Мне оно никогда не помогало.
— Ну, ты же мужчина.
Джейми предпринял последнюю попытку.
— А ты не хочешь сначала что-нибудь съесть, малышка? Ты, должно быть, умираешь от голода.
— Мм-м… — ответила я. И, зарывшись лицом в рубашку Джейми, легонько укусила его. — Умираю. От страсти.
* * *
Есть некая история о графе Монтрозе — та самая, в которой говорится, как однажды после битвы его, полумертвого от холода и голода, нашла на поле брани некая молодая женщина. Эта женщина сняла свой башмак, смешала в нем ячмень и холодную воду, получившейся смесью накормила лежавшего без сил графа и таким образом спасла его от смерти.
В чашке, которую в данный момент подсунули мне под нос, содержалась порция точно такой же возвращающей жизнь субстанции, с той небольшой разницей, что вода была теплая.
— Что это такое? — спросила я, глядя на бледные раздувшиеся зерна, плававшие на поверхности водянистой жидкости. Выглядело это так, словно в чашку сыпанули сушеных личинок мух.
— Ячменная каша, — ответил Ян, глядя на чашку с такой гордостью, как будто это была никакая не чашка, а его первенец. — Я ее сам сварил, из того зерна, что бы привезла от Мюллеров.
— Спасибо, — поблагодарила я и осторожно отпила глоточек. Ну, не думаю все-таки, чтобы он смешивал все это в сапоге, хотя от чашки и пахло пылью. — Отлично, — похвалила я. — Как мило с твоей стороны, Ян.
Племянник порозовел от удовольствия.
— Ну, не стоит благодарности, — сказал он. — Там ее полно. А может, поискать для тебя еще и кусочек сыра, тетя? Я всю зелень срежу как следует…
— Нет, нет… мне и каши хватит, — поспешно сказала я. — А… а почему бы тебе не взять ружье, Ян, и не попытаться подстрелить белку или кролика? Я уверена, к вечеру я буду в порядке и смогу приготовить ужин.
Ян просиял, и улыбка совершенно преобразила его длинное, худое лицо.
— Как хорошо, тетя, я рад, — воскликнул он. — Если бы ты видела, чем мы тут с дядей Джейми кормились, пока тебя не было!
Ян ушел, оставив меня с чашкой «каши» в руках и наедине с раздумьями на тему: и что же мне делать с этим продуктом? Мне не хотелось глотать эту жидкость, но я чувствовала себя так, будто мое тело было изготовлено из куска мягкого, подтаявшего масла… и я просто представить не могла, что вот сейчас выберусь из кровати; это потребовало бы слишком больших затрат энергии.
Джейми, быстро и тщательно проведя еще несколько процедур ради моего окончательного оттаивания, уложил меня в постель, не слушая дальнейших возражений. Я подумала, что ему бы не следовало отправляться на охоту вместе с Яном. От него точно так же несло камфарой, как и от меня; любой зверь учуял бы его за милю, а то и больше.
Тщательно укрыв меня стеганым одеялом, он оставил меня, уже засыпающую, а сам пошел искать Дункана, чтобы наконец поздороваться с ним как следует и продемонстрировать шотландское гостеприимство нашего дома. А сейчас я смутно слышала их голоса, доносившиеся снаружи; мужчины сидели на скамье у двери, наслаждаясь остатками дневного тепла, — длинные бледные лучи солнца сочились через окно, заставляя мягко поблескивать оловянную посуду и деревянные поверхности в комнате.
Солнце коснулось и моей находки, черепа. Он лежал на моем письменном столе в другом конце комнаты, создавая очень уютную и симпатичную композицию вместе с глиняным кувшином, полным цветов, и моей тетрадью для записей.
Именно вид тетради и вывел меня из апатии. Роды, которые я принимала на ферме Мюллера, уже и теперь помнились мне весьма смутно; я подумала, что лучше бы мне записать все детали прямо сейчас, пока я вообще могу их вспомнить.
И вот, движимая профессиональным долгом, я потянулась, застонала и села в кровати. У меня все еще слегка кружилась голова, а в ушах звенело вследствие неумеренного приема бренди. Тело также побаливало в разных местах… собственно, практически во всех местах, где-то посильнее, где-то поменьше, — но в общем и целом я была вполне в рабочем состоянии. Хотя и жутко хотела есть.
Я надеялась, что племянник вернется с каким-нибудь мясом для ужина; я слишком хорошо знала, что сейчас не следует набивать желудок сыром и соленой рыбой, но вот симпатичный, наваристый супчик из белки, приправленный зеленым луком и сушеными грибами, мог бы стать воистину целебным средством.
Да, стоило только подумать о наваристом супе… Я неохотно выбралась из-под одеяла и проковыляла через комнату к очагу, чтобы вылить обратно в котелок ячменное варево. Ян наварил этой штуки столько, что хватило бы на полк солдат, — если, конечно, этот полк состоял бы из шотландцев. Живя в бесплодной стране, где трудно найти вообще что-то съедобное, шотландцы всегда были способны слопать что угодно, они наслаждались клейким варевом из любого зерна, лишенным малейших признаков вкуса или запаха. Но я принадлежала к куда более изнеженному народу и не в состоянии была следовать их примеру.
Открытый мешок с ячменем стоял возле очага, и его джутовая ткань все еще была очень влажной. Мне бы следовало высыпать из него зерно, для просушки, иначе оно могло заплесневеть. Мое ушибленное колено выразило легкий протест, но я все же достала большую плоскую корзину-поднос, сплетенную из тростника, и опустилась на коленки, чтобы тонким слоем рассыпать по ней ячмень.
— Так значит, у него мягкий рот, Дункан? — отчетливо донесся до меня через окно голос Джейми; закрывавшие окно шкуры были подняты, чтобы проветрить комнату, и я уловила слабый запах дымка, исходящего из трубка Дункана. — Он большой и сильный, но глаза у него добрые.
— О, да, это отличный парнишка, — сказал Дункан, и в его голосе отчетливо прозвучала нотка гордости. — И рот у него хороший, мягкий. Мисс Джо отправила своего старшего конюха на рынок в Велмингтон и сказала ему, что он должен найти такую лошадку, с которой можно управиться одной рукой.
— Ммм… Ну, ладно, он и вправду хорош. — Деревянная скамья скрипнула, когда кто-то из мужчин передвинулся. Я уловила в голосе Джейми некое сомнение, но не знала, услышал ли его и Дункан.
Но отчасти это была просто снисходительность; ведь Джейми вырос на спине лошади, он был прирожденным конником, он вообще полагал, что руки для управления лошадью ни к чему. Я собственными глазами видела, как он направлял коня одними только коленями и бедрами, или пускал его в галоп по скошенным полям, замотав поводья на конской шее, потому что руки ему были нужны для меча и пистолета.
Но Дункан не был ни прирожденным лошадником, ни солдатом; он жил поблизости от Ардоссана, мирно ловя рыбу, пока восстание Стюарта не сорвало его с места, как и многих, многих других, и не привело к полю Калодена и к поражению.
Джейми, конечно, не мог проявить бестактность, указывая Дункану на его неопытность, тем более что Иннес и сам прекрасно ее осознавал; но тем не менее Джейми мог намекнуть на что-то еще. Понял ли это Дункан?
— Но, конечно, она в первую очередь хотела помочь тебе, Mac Dubh, и ты это отлично знаешь, — очень сухо произнес Дункан; все в порядке, он понял намек Джейми.
— Иначе я и не стал бы об этом говорить, Дункан, — голос Джейми прозвучал неестественно ровно.
— Ммм…
Я улыбнулась, несмотря на то, что между мужчинами явно возникло некоторое напряжение. Дункан, точно так же, как и Джейми, был шотландцем до мозга костей, и точно так же владел искусством намеков и недомолвок.
И его мычание, изданное неким особым тоном, выражало очень многое. Дункан был оскорблен намеком Джейми на то, что ему, Иннесу, не следовало бы принимать в дар от Джокасты эту лошадку, — и одновременно Дункан давал понять, что он с охотой принял такое же недосказанное извинение за оскорбление.
— Ну так как, ты уже думал об этом? — Скамья взвизгнула, когда Дункан внезапно переменил тему разговора; надо полагать, он и сам при этом переместился. — Это будет Синклер или Джордж Чихолм?
И, не дав Джейми времени ответить, он продолжил, но из его слов мне стало ясно, что собеседники вернулись к чему-то такому, что уже обсуждали прежде. Я пыталась понять, то ли Дункан хотел убедить Джейми, то ли самого себя… или, повторяя уже известное, он просто таким образом искал верное решение.
— Это верно, конечно, что Синклер — бондарь, но Джорджи отличный парень; он бережливый, и работник усердный, и у него два маленьких сынка, кроме того. Синклер не женат, так что ему не так уж нужно пока плотно оседать на месте, но…
— Ему понадобятся токарный станок и инструменты, и железо, и хорошо просушенное дерево, — перебил его Джейми. — Он, конечно, мог бы жить в своей мастерской, но мастерскую-то сначала надо построить. А все это очень дорого обойдется, я думаю, — если купить ему то, что требуется для бондарного дела. А Джорджи только и потребуется, что немного еды для семейства, но он и сам сможет себя обеспечить в этих-то краях; кроме того, ему для начала понадобятся всего лишь несколько простых инструментов… топор у него есть, надеюсь?
— Да, топор у него остался, он ведь работал по контракту, топор ему выдали, а отбирать не стали. Но сеять-то озимые надо прямо теперь, Мас Dubh. И сначала расчистить землю…
— Уж я-то это хорошо знаю, — несколько язвительно ответил Джейми. — Именно я месяц назад распахал, пять акров земли под зерно. И сначала их расчистил. — За словами Джейми отчетливо слышалось: я занимался этим, пока Дункан болтался в Речной Излучине, пьянствовал в тавернах и объезжал дареную лошадку. Я это услышала, и Дункан тоже; последовало выразительное молчание, такое же громкое, как слова.
Снова скамейка скрипнула, и Дункан снова заговорил, очень мягко:
— Твоя тетя Джо прислала тебе небольшой подарочек.
— О, вот как? — язвительность в голосе Джейми прозвучала еще более выраженно. Я понадеялась, что у Дункана хватит ума не обращать на это внимания.
— Бутылочку виски. — Я просто услышала, как Дункан улыбнулся, и тут же прозвучал сдержанный смех Джейми.
— Вот, значит, как? — сказал он заметно изменившимся тоном. — Мило с ее стороны.
— Она старалась. — Теперь скамья просто взвыла и застонала — Дункан поднялся на ноги. — Идем-ка, выпьем капельку, Mac Dubh. Небольшая порция тебе уж никак не повредит.
— Точно, не повредит. — Послышался мягкий звук — это рука хлопнула по плечу, — и мужчины пошли через двор, шагая рядом. Я подошла к окну и посмотрела им вслед. Волосы Джейми в лучах заходящего солнца сверкали темной бронзой, он чуть наклонил голову набок, прислушиваясь к тому, что говорил ему Дункан, а Иннес сопровождал свои слова выразительными жестами. Взмахи его единственной руки совпадали с ритмом его шагов, и он весь дергался, словно большая марионетка.
Интересно, что стало бы с ним, если бы Джейми его не нашел, подумала я… и не нашел бы для него дела? В Шотландии не было места однорукому рыбаку. Конечно, Дункану пришлось бы нищенствовать. По сути, умирать с голода. Или воровать, чтобы выжить, и кончить свою жизнь в петле, как Гэйвин Хайз.
Но он попал в Новый Свет, и здесь жизнь давала каждому свой шанс, — по крайней мере, шанс выжить. И нечего было удивляться тому, что Джейми тревожился из-за того, кто больше заслуживает удачи, — Синклер-бондарь или фермер Чихолм?
Конечно, было бы очень выгодно иметь под рукой собственного бондаря; это избавило бы здешних людей от долгих путешествий в Кросскрик или Аверсбор, чтобы закупить там бочки для живицы и терпентина, для соленого мяса и для сидра. Но строить бондарную мастерскую — очень дорого, даже если оснастить ее только самым необходимым оборудованием. И к тому же стоило подумать о жене Чихолма и его маленьких детях… как они проживут, что с ними станет, не окажи им кто-то помощь?
Дункан сумел уже найти имена тридцати человек, привезенных из Ардсмура; первым из них был, конечно же, Гэйви Хайз, и мы уже сделали для него все, что могли, — присмотрели чтобы он благополучно добрался до небесной обители. Еще о двоих Дункан выяснил, что они умерли: один от лихорадки, второй утонул. Трое закончили работу по контракту и — вооруженные одними лишь топорами да имея ту одежду, что была на них, — умудрились устроиться самостоятельно, получив кусок земли на окраине колонии и построив маленькие фермы.
Двадцать из оставшихся уже приехали к нам и получили хорошую землю вдоль реки, под покровительством Джейми. Один из них, правда, оказался слабоумным, но он работал как поденный рабочий то у одного фермера, то у другого, так что вполне мог прокормиться. Но тем не менее все эти дела полностью исчерпали наши ресурсы, высосали все наши небольшие деньги, занятые под будущий урожай… и вынудили Джейми пуститься в пугающую авантюру.
Он поехал в Кросскрик, обошел там всех своих знакомых и занял у каждого понемножку, и с этими деньгами отправился в одну прибрежную таверну, где играл три дня и три ночи подряд, увеличив свой капитал в четыре раза… и едва не получив в процессе игры удар ножом, о чем я узнала лишь много позже. Я, помню, просто онемела от ужаса, уставившись на длинную рваную дыру на груди его сюртука.
— Ч-что… — хрипло выдавила я наконец.
Он небрежно пожал плечами; вид у него в тот день был по-настоящему утомленный.
— Да неважно, — сказал он. — Все обошлось.
Потом он побрился, умылся и снова отправился объезжать плантаторов, возвращая каждому долг с благодарностью и с небольшим процентом, и нам тогда осталось достаточно, чтобы купить зерно для посева и еще одного мула для пахоты, а также козу и нескольких поросят.
Я тогда больше ни о чем его не спросила; просто заштопала его сюртук и уложила его в постель, когда он вернулся, раздав долги. Я сидела рядом с ним долго-долго, глядя на его изможденное, покрывшееся морщинами лицо; они только слегка разгладились, когда он заснул.
Только слегка. Я взяла его руку, безвольную и тяжелую во сне, и стала рассматривать линии на его покрытой мозолями ладони. Линия ума и линия сердца, и линия жизни — длинная и глубокая. Сколько жизней держал он в своих руках?
Мою собственную, прежде всего. Наших арендаторов. Жизни Фергуса и Марселы, только-только прибывших с Ямайки в компании с Германом, толстощекого очаровашки, — и счастье одуревшего от радости папаши целиком и полностью зависело от того, будет ли счастлив его крохотный отпрыск.
При этой мысли я невольно бросила взгляд за окно. Ян и Джейми помогли молодой семье построить маленький домик всего лишь в какой-нибудь миле от нашего собственного, и Марсела иной раз заходила к нам вечерком, вместе с младенцем.
Я всегда так рада была видеть его… Иной раз меня охватывала отчаянная тоска по Брианне, и маленький Герман заменял мне тех внуков, которых мне никогда не придется держать на своих руках.
Я вздохнула и постаралась отогнать грустные мысли.
Джейми и Дункан вернулись с бутылочкой виски; я слышала, как они разговаривают возле загона, и их голоса звучали теперь куда более спокойно и расслабленно, напряжение между мужчинами исчезло… на какое-то время.
Разровняв высыпанное из мокрого мешка зерно и задвинув плоскую корзину в угол у очага, чтобы оно просохло, я подошла к письменному столу, открыла чернильницу и открыла тетрадь. Сами по себе роды прошли без особых осложнений; единственным необычным моментом был «чепчик» на голове младенца, обрывок околоплодной оболочки, — в таких случая говорят «родился в сорочке»…
Я прекратила писать и встряхнула головой. Все еще продолжая частью ума думать о Джейми, я была не слишком сосредоточена на том, что пишу. Ребенок Петронеллы родился без «сорочки». Я отчетливо вспомнила макушку крохотной головки, показавшуюся на свет, маленькое пятнышко, покрыто темными волосиками… мышцы влагалища Петронеллы охватывали его огненно-красным кольцом. Я прикоснулась к головке, ощутила пульс, бившийся прямо под тонкой кожей. Я отлично помнила ощущение влаги на своих пальцах, точно такое же ощущение возникает, если дотронуться до едва вылупившегося цыпленка…
Это был сон, подумала я. Я заснула там, в норе на берегу ручья, а теперь перепутала картины двух рождений — ребенка Петронеллы и Брианны. Это Брианна появилась на свет в сорочке.
«Колпак дурака», называют это шотландцы. Чепчик счастья. Благоприятное предзнаменование, говорят они, — дескать, эта оболочка всю жизнь защищает человека от многих бед, и он уж точно никогда не утонет. А некоторые из детей родившихся в «чепчике», благословлены вторым зрением… хотя после того, как мне довелось встретиться с одним или двумя ясновидящими, я сильно усомнилась в том, что это именно благословение, а не проклятие.
Ну, к счастью то было или нет, но Брианна никогда не проявляла ни малейших признаков этого странного кельтского «знания», и я думала, что это только к лучшему. Мне было достаточно и моего собственного дара, и я знала, насколько это неприятно — предвидеть то, что должно произойти… и я вовсе не желала того же другим.
Я посмотрела на страницу тетради, лежавшей перед мной. Почти бессознательно я набросала очертания головы девочки. Волна густых вьющихся волос, едва намеченный тонкой линией длинноватый прямой нос… Больше на листе ничего не было.
Я вовсе не была художником. Я научилась вырисовывать аккуратные клинические схемы, зарисовывать конечности, тела, органы… но я не умела вдыхать в свои рисунки жизнь, как это умела Брианна, А рисунок, сделанный мной, был просто памятной заметкой; я могла взглянуть на него и отчетливо увидеть перед собой лицо Брианны. Но если бы я попыталась пойти дальше, попробовала перенести свои воспоминания на бумагу, воплотить их в нечто более осязаемое, — я просто разрушила бы все и даже рисковала потерять тот образ, который бережно хранила в сердце.
Да если бы я и могла, — захотела бы я увидеть Брианну во плоти, здесь, в этом мире? Нет. Совершенно точно — нет. Я уже тысячу раз думала об этом и радовалась, что она пребывает в безопасном и удобном мире своего собственного времени, — и нечего ей делать среди беспорядка и опасностей этой эпохи. Но это совсем не значило, что я по ней не скучала.
Впервые я почувствовала нечто вроде легкой симпатии к Джокасте Камерон и поняла ее желание иметь наследника; ей хотелось иметь кого-то, кто всегда был бы рядом, кто занял бы впоследствии ее место. Ей хотелось знать, что она живет не напрасно.
За окном уже сгущались сумерки, заливая поля, лес, реку. Обычно говорят, что ночь «опускается», но это на самом деле не так.
Темнота поднимается, вырастает, сначала заполняя низинки, потом вползая вверх по склонам, она незаметно забирается под деревья, укладываясь вокруг стволов, пристраивается возле столбиков изгородей, и наконец, по мере того как ночь заполняет землю, выпрямляется во весь рост и сливается с великой тьмой звездного неба.
Я сидела, глядя в окно, наблюдая, как меняется свет в паддоке; и вот настал тот самый короткий и прекрасный миг сумерек… в этот миг все — изогнутые конские шеи, их гладкие крупы, даже отдельные травинки — становится удивительно ярким и прозрачным, и реальный мир вдруг на долю мгновения освобождается от дневных иллюзий, заставляющих нас верить в свет и тени.
Сама того не замечая, я провела пальцем по начертанным мною линиям… потом еще раз, еще… и тьма восстала вокруг меня, и подлинная реальность моего сердца очистилась в мягких сумерках. Нет, я не хотела, чтобы Брианна очутилась здесь. Hо это совсем не значило, что я по ней не скучала.
* * *
Я не спеша закончила свои записи и некоторое время сидела неподвижно. Мне бы следовало встать и начать готовить ужин, я прекрасно это понимала, но усталость после тяжких испытаний все еще не окончательно исчезла, и мне вообще не хотелось шевелиться. Все мои мышцы ныли, синяк на колене пульсировал болью. Все, чего мне хотелось, — это добраться до кровати и растянуться на ней.
Но вместо того я взяла череп, стоявший на письменном столе рядом с тетрадью для записей. Мои пальцы осторожно прошлись по выпуклому своду. Для настольного украшения череп выглядел уж слишком мрачно, я готова была с этим согласиться, но тем не менее я чувствовала к нему какую-то непонятную привязанность. Я всегда считала кости прекрасными, будь они человеческими или звериными; это были чистые и изысканные останки жизни, сведенной к своей основе.
Я вдруг подумала о том, чего не вспоминала уже много лет; это была маленькая, темная, пыльная кладовка в Париже, позади аптекарской лавки.
Ее стены были сплошь покрыты полками, как сотами, и на каждой из этих полочек стоял полированный череп. Там были черепа самых разнообразных существ — от землероек до волков, от мышей до медведей.
Положив ладонь на голову моего неведомого друга, я слышала голос мастера Раймонда, так отчетливо звучавший в памяти, как если бы старый мастер стоял рядом со мной.
— Сочувствие? — говорил он, в то время как я осторожно прикасалась к высоким ветвистым рогам, венчавшим череп лося. — Симпатия? Это весьма странно — если подобные чувства испытываются по отношению к костям, мадонна.
Но он понимал, что я имею в виду. Я знала, что он понимал, потому что когда я спросила его, зачем он держит тут все эти черепа, он улыбнулся и ответил: «Ну, это все-таки хоть какая-то компания».
И я тоже поняла, что он имел в виду; ведь тот джентльмен, чей череп я держала в руках, тоже составил мне компанию в той темной, сырой норе, когда мне было так одиноко. И не в первый уже раз я задумалась о том, не имеет ли череп непосредственного отношения к тому призраку, что явился мне в горах, — к индейцу с выкрашенным черной краской лицом.
Призрак — если он был призраком, — не улыбался, не говорил вслух.
Я не могла увидеть его зубы, а ведь только они могли бы дать мне материал для сравнения с этим вот черепом, лежавшим передо мной… точнее, который я держала в руках, потому что я вдруг обнаружила, что снова взяла его и вожу пальцем по зазубренному краю сломанного резца. Я подняла череп, чтобы на него упали мягкие закатные лучи солнца, и внимательно всмотрелась в него.
С одной стороны зубы были совершенно разбиты; обломаны и сплющены, как будто его что-то с силой ударило прямо по ним… возможно, это была скала, на которую он упал, а возможно — чья-то дубина… или ружейным приклад? С другой стороны зубы были целыми; и, кстати говоря, были они в очень хорошем состоянии.
Я не была специалистом в таких вопросах, но подумала, что череп, пожалуй, принадлежал зрелому мужчине; ему могло быть от тридцати до сорока лет.
Но вообще-то у мужчины в таком возрасте зубы должны быть немного стерты, учитывая индейскую систему питания; они ведь питались по большей части дикой кукурузой и дикими злаками, в которых — благодаря тому, что их размалывали между камнями, — всегда оказывалось немало земли и каменной крошки.
Но резцы и клыки на уцелевшей половине ничуть не были стерты. Я перевернула череп, чтобы изучить поверхность коренных зубов, и вдруг меня охватило холодом.
Мне стало жутко холодно, несмотря на то, что мою спину согревал огонь очага; так холодно, как будто я внезапно очутилась в пустой непроглядной тьме, одна-одинешенька далеко в горах, и в руках у меня была голова мертвеца. Закатный луч разбросал по моей руке искры — это были отсветы моего серебряного обручального кольца… и от серебряных пломб во рту моего покойного приятеля.
Я несколько мгновений тупо таращилась на пломбы, потом снова перевернула череп и осторожно положила его на стол, так осторожно, как будто он был отлит из тончайшего стекла.
— Боже, о Боже, — прошептала я, забыв о своей усталости. — Боже мой… — Я посмотрела в пустые глаза, посмотрела на кривобокую улыбку. — Да кто же ты такой?!
* * *
— И как ты думаешь, кем он мог быть? — Джейми осторожно потрогал череп. У нас было всего несколько минут: Дункан вышел в уборную, Ян кормил свиней. Но я не могла ждать, меня просто разрывало на части от моего открытия, — я должна была немедленно кому-то рассказать обо всем.
— Ни малейшего представления не имею. Ну, разве что он был кем-то… вроде меня. — Я вздрогнула с головы до ног.
Джейми посмотрел на меня и нахмурился.
— Ты точно не простудилась, Сасснек?
— Нет, — я неловко улыбнулась ему. — Просто у меня мурашки по коже от всего этого.
Джейми взял мою шаль, висевшую на крючке у двери, и набросил на меня. Его руки задержались на моих плечах, теплые и приносящие успокоение.
— Но это может означать только одно, ведь так? — спросил он негромко. — Это означает, что есть еще одно… место. И, возможно, совсем рядом с нами.
Еще один каменный круг — или что-то вроде него. Я тоже подумала об этом, и такое подозрение вновь заставило меня содрогнуться. Джейми задумчиво посмотрел на череп, потом вытащил из рукава носовой платок и аккуратно набросил его на пустые глаза.
— Я его похороню после ужина, — сказал он.
— Ох, ужин! — вскрикнула я, заправляя волосы за уши и пытаясь сосредоточить растрепанные мысли на приготовлении еды. — Ага, пойду-ка посмотрю, не найдется ли сколько-нибудь яиц. Их недолго готовить.
— Да не хлопочи ты, Сасснек, — Джейми заглянул в котелок, стоявший на плите. — Тут есть чем поужинать.
На этот раз я передернула плечами из чистого каприза.
— Ух! — сказала я.
Джейми усмехнулся.
— Но ведь в доброй ячменной каше нет ничего вредного, правда?
— Кроме того, что она несъедобна, — заявила я, с отвращением заглядывая в котелок. — Она же пахнет, как сусло для самогона. — Сваренная из влажного зерна, недоваренная и оставленная на краю очага, холодная скользкая мешанина и в самом деле уже слегка забродила, испуская бражный запах начавшейся ферментации.
— Да, кстати о зерне, — сказала я, подталкивая носком башмака большой открытый мешок с влажным ячменем. — Надо его рассыпать для просушки, пока оно не заплесневело и не забродило, — если это уже не случилось, конечно.
Джейми все еще смотрел в котелок с варевом, его брови задумчиво нахмурились.
— А? — рассеянно бросил он, потом наконец очнулся. — А, да. Я сделаю. — Он закрутил края мешка, вскинул его на плечо. По пути к двери он задержался, глядя на покрытый саваном череп.
— Ты говорила — ты не думаешь, чтобы он был христианином, — сказал Джейми, с заметным недоумением посмотрев на меня. — Но почему, Сасснек?
Я замялась, но сейчас не время было рассказывать ему о моем видении — если, конечно, это было видение. Я слышала голоса Дункана и Яна, идущих к дому.
— Да в общем без особых причин, — ответила я, пожав плечами.
— А, ну ладно, — кивнул Джейми. — Тогда истолкуем сомнения в его пользу.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Барабаны осени. - Гэблдон Диана

Разделы:
Пролог

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1Глава 2

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 3Глава 4Глава 5

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 6Глава 7Глава 8Глава 9

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава 10Глава 11Глава 12Глава 13

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Глава 14Глава 15Глава 16

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Глава 17Глава 18

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

Глава 19Глава 20Глава 21Глава 22Глава 23Глава 24Глава 25Глава 26Глава 27Глава 28Глава 29

Ваши комментарии
к роману Барабаны осени. - Гэблдон Диана



а где продолжение????
Барабаны осени. - Гэблдон Диананаталья
21.05.2014, 15.06





льлшщь
Барабаны осени. - Гэблдон Дианаооо
7.09.2014, 17.26





Продолжение книги "Стрекоза в янтаре" идёт книга под названием "Путешественница". Её на этом сайте пока нет.
Барабаны осени. - Гэблдон ДианаLena
28.10.2014, 10.57





Произведение захватывает историческими событиями Шотландии и все, что связано с историей того периода времени....(быт, культура, традиции, межличностные отношения. Очень интересный и впечатляющий роман, но хотелось бы большей последовательности в книгах. Читала с интересом, но не зная, какая книга идёт за предыдущей?
Барабаны осени. - Гэблдон ДианаОЛЬГА
11.03.2015, 9.20





Последовательность книг (каждая книга имеет 2 части):rn1.чужестранкаrn2.стрекоза в янтарьrn3.путешественница rn4.барабаны осени rnrnОстальные книги еще не переведены
Барабаны осени. - Гэблдон ДианаМария
25.02.2016, 6.57





Переведены все книги , ищите на других сайтах . А можете посмотреть сериал , очень интересно . Очень достоверный , но жестоко .
Барабаны осени. - Гэблдон ДианаMarina
25.02.2016, 7.09





Пишут , что в фильме много несоответствий книге , так это проблема всех фильмов . В целом весь фильм по книге , если сильно не придираться . Мне понравился .
Барабаны осени. - Гэблдон ДианаMarina
25.02.2016, 7.16








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100