Читать онлайн , автора - , Раздел - ИНТЕРЛЮДИЯ: в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - - бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: (Голосов: )
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

- - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
- - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Читать онлайн


Предыдущая страница

ИНТЕРЛЮДИЯ:
1926

Мизансцена сегодняшнего ближневосточного кризиса была поставлена задолго до того, как Британия получила контроль над Палестиной. Для понимания того, какую пороховую бочку представляет собой сегодня арабо-израильский конфликт, следует попристальнее присмотреться к актерам, которые открывали происходящую ныне драму, – библейским израильтянам Моисея. В последующие века пьеса почти не претерпела изменений, а вот актеры теперь в ней заняты другие.
Контруччи и Саллинз «Ближний Восток сегодня: стратегия борьбы с прошлым»
– Да-а-а-а, вот это подъем, – проворчал Шмария, едва сумев отдышаться. Усилием воли он преодолел последний каменистый выступ на пути к плоской вершине выжженного солнцем утеса. Он проклинал свой деревянный протез – как всегда, в ноге, которая давно уже не была частью его тела, пульсировала и билась фантомная боль.
Упираясь локтями в зернистый известняк, Шмария прополз несколько метров, благодаря Бога за то, что, несмотря на протез, он все-таки достиг цели. Все остальное тело каким-то образом возмещало отсутствие ноги, и он испытывал чувство признательности по этому поводу. Он с благодарностью посмотрел на свои налитые мускулами руки – теперь на их долю выпадало куда больше работы. Да и его уцелевшая нога стала гораздо сильнее, чем прежде.
Опираясь на руки и здоровую ногу, он неуклюже встал на колени, а затем поднялся во весь рост. Внизу под ним, насколько хватало глаз, простиралась во всем своем великолепии пустыня Негев – ее апокалиптические, лишенные растительности, коричневые от зноя холмы перемежались с вкраплениями красных и пурпурных пород. Высоко в ультрамариновом небе медленно кружила одинокая птица – сокол или ястреб, – высматривая добычу. Шмария тряхнул головой, поражаясь окружавшей его красоте, и спросил себя – уже не в первый раз, – может ли человеческий взор устать от вида этого сурового великолепия. Не может – ответил он сам себе. Здесь он чувствовал себя дома.
Для малочисленных и разделенных большими расстояниями обитателей слово Негев являлось синонимом слова «пустыня», и, когда Шмария только приехал в эти края, у него сложилось неверное впечатление о том, что эти два слова взаимозаменяют друг друга. Вскоре он узнал, что первое слово на иврите означает «юг», а поэтому не подразумевает каких-либо конкретных границ.
Шмария стал «жителем юга» в равной степени по случаю и по выбору и во многих отношениях повторил непростой опыт тех первопроходцев, которые в давние времена осваивали эти древние, суровые края. Дожив до тридцати одного года, он уже не был горячим молодым красавцем, томимым неясными желаниями. С годами его синие глаза стали смотреть по-взрослому, а небольшие складки, прорезавшие темную от загара кожу, свидетельствовали о целеустремленности и решимости – о том, что мечтания превратились в конкретную цель. Юноша с огненным взором родом с Украины, потративший свои молодые годы на борьбу с угнетателями, он оставил Россию десять лет назад и, возмужав, решительно и все так же бесстрашно бросал вызов всему миру. Теперь, однако, в его мозгу созрел план того, что он собирался совершить.
Путешествие из Петрограда в Палестину навсегда останется в его памяти. Оно оказалось долгим и тяжелым – почти шесть тысяч миль по железной дороге, по морю, на конных повозках и пешком. Когда Шмария покидал Россию, на нем была лишь убогая казенная одежонка; билет, который устроил ему князь, помог ему перебраться через залив в Финляндию. Далее он был предоставлен самому себе – без денег, без крова, без друзей и знакомых, и даже без теплой одежды. Только зов предков и внутренняя решимость помогать созданию еврейского государства в Палестине заставляли его вопреки всему идти вперед. Непонятно как, но он выжил; через три долгих, мучительных года Шмария достиг Палестины и приступил к осуществлению сокровенной мечты детей Сиона. Самые волнующие минуты ему пришлось пережить после того, как сошел с парохода в Хайфе. Возбужденный до предела, он неуклюже опустился на здоровое колено и затем приник губами к земле, богатой библейскими традициями и таящей надежды для всего еврейского народа.
Прошло много месяцев, в течение которых ему пришлось браться за любую, даже самую грязную работу, прежде чем он сумел добраться до Иерусалима, где наконец обрел кров и работу в семье одного арабского уличного торговца. Постепенно выучил и иврит, и арабский и уже лелеял надежду присоединиться к движению Киббутц. В священном городе Шмария познакомился с небольшой группой евреев, направляющихся на юг к известному им месту в пустыне Негев, где когда-то давно существовал древний колодец. Шмария ушел вместе с ними, и вот теперь, много недель спустя, стоял на вершине обдуваемого ветрами утеса, обозревая открывшийся ему великолепный вид. Только рев ветра, поднимавшего в воздух мириады песчинок, и хлопанье его собственной одежды, раздуваемой воздушными потоками, нарушали царившую внизу священную, неземную тишину, и только время от времени знойный ветер проникал через ущелья в каньоны, зловеще завывая и посвистывая. Высоко в ослепительно голубом небе лениво кружила одинокая птица.
Шмария медленно повернулся спиной к ветру, оберегая глаза от летящих в воздухе песчинок. Теперь шагать стало легче, как будто невидимые руки подталкивали его в спину при каждом порыве.
Он принялся насвистывать себе под нос. Его товарищи по Эйн Шмона устроят ему скандал по возвращении – уже трое суток он бродит здесь один. А ведь сам установил твердое правило, согласно которому никто не должен ходить в одиночку.
Шмария ухмыльнулся. Что положено пастве, не всегда положено пастырю. Тот, кто устанавливает правила, имеет право нарушать их. Кроме того, они должны быть благодарны ему за это. Когда он расскажет им о своих открытиях, им придется перестать жаловаться и начать благодарить его. Как раз в самый тяжелый момент для нарождающегося кибуца результаты его поисков решают самую насущную проблему.
Колодец, бывший первоначальной целью их похода в пустыню, начал истощаться, вызывая панику. Теперь же, проявив немного смекалки и усердно работая, с паническими настроениями можно будет покончить навсегда. На полпути к вершине утеса – с северной его стороны – глубоко в расселине он обнаружил хороший источник, выносящий ручей кристально чистой, искрящейся воды, пробивающейся из глубины скальных пород и стекающей вниз в глубокий бассейн, образованный самой природой у подножия, где, по всей видимости, существовали подземные воды. Обнаружил Шмария его не столько с помощью зрения, сколько с помощью слуха. Именно по этой причине он никого не захотел брать с собой. Ничто не должно было отвлекать его внимания. Разговор, шум шагов и даже человеческое дыхание могли заглушить едва слышное журчание воды. Он пошел сюда в одиночку, и сама тишина привела его в нужное место. Единственным обстоятельством, омрачавшим охватившее его радостное возбуждение, была деревянная нога – если бы не она, то можно было бы спуститься и исследовать все внизу. Впрочем, любой молодой парень из кибуца сделает это с легкостью. С посторонней помощью он сам сможет спуститься туда, заложить взрывчатку и взорвать скалистую стену, мешающую ручью превратиться в поток. Затем посредством трубопровода живительную влагу можно отвести через пятимильный участок пустыни, отделяющий источник от Эйн Шмона. Найденный им источник не просто заменит собой старый колодец: он сделает его безнадежно ненужным. Вода здесь чистая, и, судя по всему, запасы ее неистощимы. Она вольет новую жизнь в Эйн Шмона, и растрескавшаяся пустыня превратится в цветущую землю на многие сотни лет вперед. Он был очень доволен собой.
Шмария захромал вперед, волоча деревянную ногу. Самый край утеса был уже совсем рядом – вот и место, где он взобрался на вершину.
Широко расставив ноги, он наклонился и посмотрел вниз. Ироническая усмешка появилась у него на лице: спускаться будет намного труднее, чем карабкаться наверх.
Он лег на скалу и подполз к самому краю. Внизу выходы скальных пород, подобно языческим алтарям, казалось, хищно поджидали свои жертвы.
Осторожно и очень медленно Шмария начал спуск.
На лбу его вздулись вены и выступили капли пота – скорее от страха, чем от усталости. Достаточно неправильно поставить ногу или опереться на непрочный выступ, и… Лучше не думать об этом. Нельзя рассеивать внимание, нужно преследовать одну-единственную цель: добраться до подножия. Все остальное не имеет значения.
Оскальзываясь и обдирая руки об острые выступы скал, он продолжал медленно спускаться. Постепенно, дюйм за дюймом, а затем и фут за футом, земля приближалась.
Кровь забурлила в нем от предчувствия успеха. Здесь было опасно, но это и есть настоящая жизнь. Он смеялся прямо в лицо смерти.
Шмария и думать забыл про свою деревянную ногу. Прильнув к мощной груди утеса, он чувствовал необычайный прилив сил. Он пришел сюда побеждать и выйдет отсюда победителем. Он, Шмария Боралеви, был один на один с силами природы, и его увечье уже было не в счет. Сейчас он полностью владел своим телом, чувствуя, как адреналин растекается по жилам.
Срывающиеся вниз камешки, казалось, пели при падении. Неожиданно выступ, за который он ухватился правой рукой, откололся от скалы. Издав едва слышный возглас удивления, он на мгновение – показавшееся ему вечностью – повис на левой руке, а затем сорвался вниз навстречу сильному потоку воздуха, вниз – в никуда.


«Аллах акбар…» Велик Господь…
Напевный голос муэдзина плыл над небольшим оазисом, в котором расположилась арабская деревня Аль-Найяф. Те жители деревни, которых молитва застала вне дома, упали на колени и обратили взор к огромному красному солнцу, садившемуся за горизонт где-то там, далеко, где была Мекка. Внутри домов правоверные уже успели развернуть свои драгоценные молитвенные коврики и били низкие поклоны, вторя молитве.
«…A shhadu allaa ilaha ilia llah…»
Мощным напевом молитва поднималась над крошечными каменными домиками, над полями, загонами для верблюдов, устроенными бедуинами, расставившими свои шатры из козьей шерсти вблизи оазиса, и над «Корией» – огромным старинным водяным колесом, забирающим своими пригоршнями драгоценную влагу из пруда и подающим ее в ирригационные арыки, служащие для полива близлежащих полей. Только скрип деревянного колеса да беспокойные движения домашних животных нарушали благоговейную атмосферу, царившую над оазисом во время вечерней молитвы.
Как только последний мелодичный отголосок молитвы растаял в сумерках, Наймуддин Аль-Амир поднялся на ноги, стряхнул песок со своего балахона и поспешил домой.
В свои сорок три года он был высоким, импозантным мужчиной, с пышной черной бородой, густыми усами и крючковатым ястребиным носом. Он обозрел оазис и окружающие его поля взглядом одобрения и удовлетворения, каким, наверное, смотрели на них в свое время библейские пророки. Взгляд у него был острый и умный; длинный черный балахон «бишт», облачавший его фигуру, был таким же, какие носили большинство его односельчан; однако отличительной чертой его облика была опрятность – голова обернута куском ткани с узором темно-бордового и черного цветов, а из-под него на плечи спускался отделанный бахромой серо-черный платок. Только самый важный человек в этом маленьком поселении мог позволить себе носить такие дорогие ткани.
Будучи старостой деревни, он находился с визитом у бедуинов, расположившихся лагерем неподалеку; они еще до рассвета собирались двинуться в путь. Он как раз шел назад мимо их больших черных шатров, когда раздался призыв к вечерней молитве.
Оставив позади необычайно зеленые и плодородные для этих мест вспаханные поля, он направился в сторону финиковых пальм, росших по периметру оазиса. Здесь он свернул на песчаную тропинку, которая вела мимо убогих шатров и шатких построек, принадлежавших беднейшим из его сограждан. Тропинка привела его к пруду с темной, как чернила, водой, где медленно крутилось волшебное водяное колесо, с черпаков которого, как жидкий хрусталь, мягко стекала вода, образуя подобие множества миниатюрных водопадов. Он задержался на несколько мгновений, зачарованный магической силой воды – как останавливался каждый раз, когда проходил мимо, – даже когда был еще совсем ребенком. Без этого источника жизнь в деревне остановилась бы, а ее жителям пришлось бы голодать. Это поистине было чудесное изобретение: большие, тонко вырезанные из дерева архимедовы винты, которые крестьяне вращали вручную, поднимали воду с нижних шести основных арыков на верхние, вдоль и поперек пересекавшие маленькие частные поля. Поселение Аль-Найяф представляло собой сельскохозяйственную общину и, если не считать вялой торговли с кочующими мимо бедуинами, добывало себе пропитание с помощью нескольких коз, овец и скудного урожая с полей.
Он продолжил вечернюю прогулку, по пути обмениваясь приветствиями с соседями. Встретив своего сводного восьмилетнего брата Абдуллу, гнавшего домой трех кормилиц-коз, он помахал ему рукой. Затем, разглядев вдали свой дом, небольшое, но крепкое сооружение, сложенное из неотесанного камня, как всегда, остановился на мгновение, восхищенный его чистыми линиями на фоне заходящего солнца – каждый камень в кладке, казалось, светился изнутри.
Закончив вечерний обход, Наймуддин открыл небольшую дверь и вошел в дом, наклонившись, чтобы не задеть головой притолоку. Его жена Йехан, облаченная в черную головную повязку и балахон, сидела на корточках перед большим каменным чаном и толкла деревянным пестиком киббу – смесь ягнятины с лопнувшими зернами пшеницы. Она улыбнулась ему одними глазами сквозь густые ресницы. Несмотря на суровый пустынный климат и годы нелегкого труда, которые изрезали морщинами ее когда-то гладкую кожу, в свои сорок лет она была красивой и сильной, хотя и немного угловатой женщиной.
– Как чувствует себя гость, жена моя? – мягко спросил он.
– Два раза просыпался и немного поел, – шепотом ответила она, улыбаясь. – Еще несколько дней, и он поправится. – Женщина продолжала спокойными движениями помешивать киббу.
Наймуддин отодвинул занавеску, отгораживавшую часть большой, но единственной комнаты, из которой состоял дом. Стараясь не шуметь, подошел к находившемуся в дальнем темном углу низкому топчану и убедился, что лежащий на нем человек спит.
Наймуддин кивнул сам себе: больному нужен отдых и немного еды и питья. Слишком обильная пища только повредит ему после перенесенного им долгого голода и лишений. Было чудом, что бедуины-кочевники наткнулись на него в пустыне, но еще большим чудом было то, что этот человек был все еще жив.
– Жизнь или смерть, – мрачно пробормотал Наймуддин. – Воля Аллаха выбирать ему судьбу.
На то была воля Аллаха, подумал Наймуддин, чтобы этот человек попал сюда, в этот дом. Незнакомец, правда, показался ему довольно загадочной личностью – песочного цвета волосы, одна нога… И бредил он на нескольких языках сразу – в том числе и на арабском. Наймуддин был уверен в том, что, когда придет время, настанет воля Аллаха и на то, чтобы раскрыть эту тайну.
В тот момент, когда Наймуддин повернулся спиной к спящему, тот вдруг застонал во сне. И стон этот – совершенно очевидно для Наймуддина – был исторгнут не болью, а страхом.
В этот момент Шмария издал еще одно сдавленное рыдание. Во сне он продолжал падать в пропасть – в ушах у него завывал и свистел ветер, а скалистые зубцы внизу становились все ближе и ближе…
Издав крик ужаса, он проснулся и попытался сесть на своем ложе, но упал обратно на подушку. Через несколько мгновений он почувствовал присутствие Наймуддина и испуганно взглянул на него, как будто увидел призрак.
– Кто ты? Где я нахожусь? – Шмария был уверен, что задает эти вопросы по-русски; слова прозвучали слабо и надтреснуто.
Наймуддин не отвечал. Он присел на корточки рядом с лежанкой и улыбнулся.
Шмария повторил свой вопрос – на этот раз на иврите.
Наймуддин пожал плечами и беспомощно вытянул вперед руки.
Шмария попробовал произнести то же самое по-арабски.
Взгляд Наймуддина оживился.
– Меня зовут Наймуддин Аль-Амир, а находишься ты в моем доме, – ответил он по-арабски.
– В твоем доме?
– В доме моего отца и моего деда. Здесь оазис Аль-Найяф.
Шмария глубоко вздохнул.
– Значит, я не умер. Наймуддин ухмыльнулся.
– Нет, не умер. Ты жив.
На мгновение он почувствовал искушение задать Шмарии множество вопросов. Кто он такой? Откуда? Как ему – с его британской белой кожей – удалось так хорошо выучить арабский? Однако он подавил в себе любопытство. Расспросы утомят незнакомца. Завтра или послезавтра у них будет достаточно времени для разговоров.
Шмария едва мог пошевелить конечностями. Несмотря на пронизавшую его тело боль, он облегченно вздохнул – по-видимому, обошлось без сломанных костей, – но тут вдруг сообразил, что на нем больше нет протеза. Его глаза беспокойно забегали по комнате. Без этого драгоценного приспособления он никогда не сможет ходить. Даже встать – и то будет невозможно.
– Моя нога! – хрипло зашептал он. – Моя нога!
– Эта? – Наймуддин ткнул пальцем в угол, где прислоненный к стене стоял протез.
Шмария кивнул со вздохом облегчения.
– Бедуины никак не могли взять в толк, что это такое. Они нашли это рядом с тобой.
– Она, должно быть, отвалилась, когда я упал. Слава Богу, они догадались взять ее с собой. – Шмария вздрогнул, представив обратное.
– Бедуины, доставившие тебя сюда, сказали, что ты упал с большой высоты, – проговорил Наймуддин. – Это просто чудо, что ты попал на песчаный холм, который смягчил падение. Попади ты на другое место… – Наймуддин запнулся и мысленно обругал себя: нельзя говорить такие вещи. – С тобой все будет в порядке, – сказал он бодрым голосом. – У нас здесь нет врача, но некоторые из нас знают, как лечить травмы. Отдохнешь еще несколько дней и…
– Еще несколько дней! – Шмария с ужасом взглянул на него. – Как… как долго я уже пробыл здесь?
– Пять ночей.
– Пять ночей! А… сколько времени прошло, прежде чем меня нашли? – У него вдруг пересохло в горле, и голос его перешел в шепот.
– Я не знаю точно. Три дня. Может быть, четыре. – Наймуддин нахмурился. – Бедуины только могли гадать об этом, судя по твоему состоянию.
Пять ночей и… три или четыре дня! Неужели это возможно? Это означает, что его как бы не было в этом мире в течение восьми или девяти дней, а если прибавить сюда еще и те три дня, которые прошли до момента его падения с утеса…
Шмария мог представить себе, какая паника поднялась в Эйн Шмона. Нужно послать туда сообщение…
– Завтра, – сказал Наймуддин. – А теперь тебе нужно еще поспать.
Шмария взглянул в добрые, влажные глаза своего собеседника – человека, который взял его в свой дом и добровольно ухаживал за ним. Этому человеку Шмария обязан жизнью. Как, впрочем, и бедуинам, нашедшим его. Теперь он их должник.
– Я очень обязан тебе, – сказал он с чувством. – Смогу ли отплатить тебе за твою доброту?
– Когда один человек находит в пустыне другого, попавшего в беду, он спасает его не ради вознаграждения, – спокойно произнес Наймуддин. – Мы – корабли в этом море песка. Будь ты на нашем месте, ты сделал бы то же самое. А теперь спи.
Шмария закрыл глаза, чувствуя, как сон уже коснулся его своей темной мягкой мантией.
– Ты прав, – пробормотал он, с трудом размыкая губы. – Немного поспать… А завтра…
– Да, завтра.
Шмария уже равномерно храпел.


Под неустанным присмотром Наймуддина и Йехан силы Шмарии прибывали не по дням, а по часам. Уже на следующее утро он в первый раз выбрался за порог дома и, ковыляя, совершил короткую прогулку на солнышке. На следующий день уже смог обойти весь оазис. Местные жители с любопытством разглядывали его, но он не обращал на них внимания – был слишком занят тем, что сравнивал Аль-Найяф с Эйн Шмона.
Как он узнал, два поселения находились всего в каких-нибудь двенадцати милях друг от друга и могли считаться соседними деревнями – правда, их жители никогда не встречались, если не считать Шмарию.
Оба поселения были похожи друг на друга, однако деревня Аль-Найяф, обладая своим собственным источником воды и имея за плечами несколько веков оседлой жизни и земледелия на одном месте, жила более обеспеченной и размеренной жизнью.
В Эйн Шмона жители имели лишь старый колодец и возвышающийся неподалеку отвесный утес, который использовался для добычи строительного камня. В деревне не было полей, которые бы орошались и возделывались на протяжении веков. Но в каждом из ее обитателей жил дух первопроходцев – дух, который, пожалуй, уже был не нужен жителям деревни Аль-Найяф. В то же время жители обеих деревень обладали одинаковым запасом трудолюбия. Самое большое различие, которое заметил Шмария, заключалось в том, что в Эйн Шмона люди доходили до всего своим умом, методом проб и ошибок, в то время как жители Аль-Найяф имели за плечами многовековой опыт и традиции. Выживание в условиях пустыни было их второй натурой. Здесь человек уже давно выяснил все отношения с пустыней. В Эйн Шмона это было не так. Шмария особенно обрадовался двум увиденным в Аль-Найяф вещам: водяному колесу и архимедовым винтам.
При наличии этих двух приспособлений можно было окончательно решить проблему воды в Эйн Шмона. Теперь ему стало понятно, что, отводя воду из обнаруженного им источника и строя трубопровод к деревне, он решал только первую часть проблемы. Эти два древних приспособления – простое колесо и искусно вырезанные из дерева полые внутри винты – вот то, чего не хватало в придуманной им схеме. Немного усовершенствовав их, можно было обеспечивать поля гораздо большим количеством воды, чем он мог даже мечтать.
Пустыню Негев можно в самом деле превратить в цветущий сад.
Теперь он уже сгорал от нетерпения поскорее попасть назад в Эйн Шмона и принести с собой не только известие об открытом им источнике воды, но и решение, каким образом оросить этой водой окружавшие деревню пустынные поля.
Неожиданно Земля Обетованная стала в его представлении еще более обетованной.
Год и два месяца спустя, когда пять миль шестидюймовых труб начали подавать беспрерывный поток свежей холодной воды в кибуц, в деревне состоялся праздник. За здоровье Шмарии поднимались один за другим тосты, и его имя произносилось с благоговением. В глазах своих соплеменников он стал настоящим героем.
Сочетание горячего солнца и обильного орошения вскоре вызвало к жизни зеленый ковер растительности на полях, собранный урожай оказался настолько обилен, что едва поместился на нескольких грузовиках, отправленных в Иерусалим и Тель-Авив, где за проданную продукцию была выручена солидная сумма. Вслед за этим новые участки пустыни были превращены в поля и засеяны сельскохозяйственными культурами. Шмарии и его односельчанам казалось, что им надо продвигаться все дальше и дальше в пустыню, а урожаи будут увеличиваться сами собой.
Перед ними открылись неограниченные возможности, вновь обретенный источник благосостояния манил к себе все новые и новые семьи. С двадцати трех – а именно таким было число первых поселенцев – количество жителей деревни выросло до ста двадцати. Через два года был проложен второй трубопровод, а за ним и третий Поля требовали воды и платили сторицей за подаваемую на них в изобилии влагу. Вода, которая все равно бы ушла под землю, теперь работала на людей.
И никто, в первую очередь Шмария, не осознавал, что со строительством каждого нового водопровода уровень воды в районе оазиса Аль-Найяф – в двенадцати милях отсюда – продолжал падать.
Когда было закончено строительство третьей линии водопровода, озерко в Аль-Найяф стало напоминать пересохшую лужу.
Слишком далеко была арабская деревня, чтобы можно было услышать раздававшиеся там к этому времени гневные голоса. Да и слишком заняты были своими делами жители Эйн Шмона, чтобы прислушиваться к ним.


ЧАСТЬ 2
ТАМАРА
1930–1947

«По сей день не стихают споры любителей кино о том, была ли естественной красота Тамары или, как в случае с Гарбо, голливудские магнаты решили помочь природе. Как на самом деле обстояло дело, остается одним из немногих секретов киноимперии».
Ник Бинз «Эти легендарные тридцатые годы»
Тогда Тамара была одета и готова к выходу, в Лос-Анджелесе еще не рассвело. Она не могла раздвинуть шторы и выглянуть в окно – в большой душной и мрачной комнате окна отсутствовали, а тяжелыми бархатными портьерами темно-бордового цвета были задрапированы стены. В комнате стоял удушающе тяжелый, приторно сладковатый запах сальных свечей и цветов, но даже он не мог заглушить другой, более сильный запах, которым было пропитано все вокруг, – запах смерти.
Тамара взглянула на часы. Было почти шесть часов утра.
Она схватила пальто, зонтик и сценарий с откидной кровати и переложила их на ближайший из сорока металлических складных стульев, составленных по пять в ряд, застывших друг против друга по двадцать с каждой стороны от центрального прохода, подобно колоннам молчаливых солдат.
Она убрала кровать в стенную нишу и закрыла дверцы. Без кровати комната сразу приобрела привычный облик часовни. Исчезло последнее свидетельство «живого духа» в этом мрачном месте, где она спала рядом со смертью.
Поднимая со стула пальто, зонтик и сценарий, она старалась не смотреть по сторонам. Тамара жила здесь больше десяти месяцев, и Траурный зал морга Патерсона навеки врезался в ее память. Эта комната была предназначена для мирских раздумий, она была местом, куда приходили родственники умерших, чтобы пролить слезы над прахом дорогих их сердцу людей. Иногда много времени спустя после их ухода, когда Тамара лежала на своей раскладной кровати, ей казалось, что она слышит их рыдания.
И это не удивительно: ведь прямо в центре комнаты на возвышении, подобном алтарю, неизменно стоял гроб, внешний вид которого находился в прямой зависимости от кошелька и вкуса любящих родственников. Его всегда окружали дурно пахнущие гигантские венки и массивные цветочницы, в которых обычно преобладали дешевые хризантемы. Над гробом на бархатных складках темно-бордовых портьер висел крест, распятие или Звезда Давида, а то и вовсе ничего – в зависимости от вероисповедания или отсутствия такового покойного. В настоящий момент над ним висело распятие, на котором изможденный гипсовый Иисус в терновом венце обвис в страшных мучениях, закатив глаза к небу.
Тамара не могла дождаться того момента, когда сможет уехать отсюда навсегда.
«Мне так не терпится, потому что слишком многое сегодня поставлено на карту, – подумала она. – Сегодняшний день или ознаменует собой начало работы, которая даст мне возможность уехать отсюда, или будет означать, что я еще на многие месяцы, а может быть, даже годы, окажусь запертой в этой ловушке».
Этим утром должны состояться долгожданные кинопробы на роль, которая, возможно, откроет перед ней двери в новую жизнь. Все зависело от ее исполнения. Либо ее жизнь изменится, либо… Нет, она постарается не думать о плохом.
Она и без того должна радоваться своему везению. Когда они впервые въехали сюда, Инга вызвалась спать в этом зале, но Тамара решительно отклонила ее предложение. Поэтому Инга обосновалась в гораздо менее удручающей комнате наверху, где были плита, кушетка и окно, выходящее на напоминающий помойку задний двор. Инга на неполный рабочий день устроилась к Патерсону регистраторшей с предоставлением жилья. К этим благам добавилась работа Тамары в качестве официантки в ресторане «Сансет», тоже с неполным рабочим днем и тоже с некоторыми, хотя и скудными, преимуществами. Обычно она свободно могла ходить на прослушивания, когда они подворачивались, поскольку ее всегда могли подменить, а на какой другой работе ей это позволили бы? Ее жалованья в ресторане вместе с деньгами, которые она получала за съемки в массовках, где бывала занята по нескольку дней в месяц, хватало на то, чтобы свести концы с концами.
Помолившись за удачный исход кинопроб, на которые она отправлялась, Тамара надела пальто и взяла в руки кошелек, сценарий и зонт. Затем проследовала в соседнюю комнату, служившую Патерсону демонстрационным залом его мрачных богатств. Полуоткрытые крышки гробов выставляли напоказ свои шикарные золоченые обивки.
Тамара застонала. При свете уличных фонарей она увидела, что выходящее на бульвар большое зеркальное окно было мокрым от дождя. Снаружи по-прежнему дождь лил как из ведра; это продолжалось уже несколько дней. В Южной Калифорнии начался сезон дождей.
Заслышав приглушенные шаги, доносившиеся с середины выставочного зала, она обернулась навстречу Инге, которая торопливо сбегала по покрытым ковром ступенькам. Ее обычно заплетенные в косы и уложенные в корону соломенные волосы свисали до пояса. На ней была ночная рубашка, в руках она держала дымящуюся кружку кофе.
– Тебе вовсе не нужно меня провожать – сказала Тамара. – Иди еще поспи.
– Поспи! – Инга притворилась рассерженной. – Как ты мог думать, что я сегодня спать! – сказала она на ломаном английском. – Я должна пожелать тебе удачи. – Она обогнула гробы и осторожно, чтобы не расплескать кофе, обняла Тамару. Затем подала ей кружку.
Тамара с благодарностью сделала большой глоток и отдала ей кружку обратно. Руки у нее тряслись, она несколько раз глубоко вздохнула, повторяя про себя: «Я сделаю это. Я обязана это сделать! Ради Инги. В память о моей маме. И ради себя самой».
– Не волнуйся, – сказала Инга. – Ты получать хорошая роль, помяни мой слово. Ты быть большая звезда. У тебя есть талант Сенды. Скоро мы покупать замок в горах и ездить с шофером, ja? – Она наклонила набок голову и широко улыбнулась, любовно глядя на Тамару своими васильковыми глазами.
Тамара зажмурилась.
– Молю Бога, чтобы ты, Инга, оказалась права, – с жаром произнесла она.
– Я всегда права. – Инга продолжала улыбаться; ничто не могло поколебать ее веру в Тамару. Так было всегда. – Разумеется, ты получать роль, Liebling. А теперь иди и пусть они неметь от восторга!
Тамара рассмеялась.
– Ты хочешь сказать: онемеют от восторга. Пожав плечами, Инга взмахнула свободной рукой.
– Не важно! – экспансивно воскликнула она. – Просто сделай это.
Тамара чмокнула Ингу в мягкую щеку.
– Обещаю тебе. А сейчас мне пора, а то я опоздаю на автобус.
– Никаких автобусов.
– Гм?
– Никаких автобусов. Нет сегодня.
– Только не катафалк мистера Патерсона, – умоляюще произнесла Тамара. – Хватит с меня того, что сплю рядом с комнатой, где бальзамируют покойников, я не хочу еще и разъезжать в катафалке. – Она вздрогнула. – Лучше уж я подожду автобуса.
– Нет, никакого катафалка, – ответила Инга. – Только не для такого случая. Знаешь? Я договорилась об автомобиле. – Инга с гордостью показала на окно, за которым дважды прозвучал автомобильный сигнал. Тамара увидела четырехцилиндровый «плимут» модели 1928 года, который подплыл к тротуару, вздымая передними колесами огромные массы воды, как если бы он был быстроходным катером, разрезающим носом гигантские волны. Автомобиль принадлежал Перл Дерн, ближайшей подруге Инги, работавшей гримершей в «Интернэшнл артисте». Перл использовала свои немалые связи в «ИА», чтобы организовать Тамаре эти кинопробы.
Тамара еще раз быстро обняла Ингу.
– Ты – душечка, – тепло сказала она и с волнением взглянула в добрейшее лицо Инги, прочитав в нем непоколебимую уверенность, смешанную с восторгом. В эту минуту она ясно осознала, как сильно верит в нее Инга. «Дорогая Инга, – подумала она, – ты уверена во мне так же, как и я». И, успокоенная, повернулась к выходу, не говоря больше ни слова отперла дверь и выскочила под проливной дождь.
Перл распахнула дверцу «плимута», и Тамара торопливо вскочила внутрь.
– Доброе утро, миссис Дерн, – запыхавшись, проговорила она, плотно захлопнув дверцу. – Ужасная погода, не правда ли?
– Мне этого можешь не рассказывать, – ворчливо проговорила Перл. Голос у нее был низким и скрипучим, в нем отчетливо слышались отзвуки десятилетий непрерывного курения «Лаки страйк» без фильтра. – Дождь льет всю неделю. По радио передавали, что особняки на склонах ползут вниз, почти так же быстро, как лыжники в Солнечной Долине. Слава Богу, я недостаточно богата, чтобы жить в горах. – Она покачала головой. – Летом приходится волноваться из-за этих проклятых пожаров, а зимой – мириться с дождями. – Она нажала на газ и медленно выехала на почти пустынную улицу.
– Я вам страшно признательна, – с благодарностью проговорила Тамара.
– Не за что. – Перл Дерн искоса взглянула на Тамару и улыбнулась. – А что означает это твое глупое «миссис Дерн»? Тебе уже восемнадцать, и ты больше не ребенок. Ты – взрослая женщина. Если мы хотим быть друзьями, думаю, тебе давно пора называть меня Перл, не так ли?
– Хорошо, Перл, – согласилась Тамара.
– Так-то лучше. Теперь поговорим о твоих кинопробах. – Склонившись над рулем, Перл осторожно вела машину. Она была высокой, крестьянского вида женщиной. Ее загорелое лицо имело заостренные черты, а коротко постриженные волосы выкрашены в светло-русый цвет. Глаза были голубые, слегка выцветшие, с морщинками в уголках, а фигура – совсем мужская – плоская грудь и одни сплошные выступающие углы, которые она и не пыталась скрыть или хотя бы сгладить Мужского покроя пиджак и длинная юбка были сшиты из тяжелого шотландского твида. – Я сама займусь твоим гримом, как мы и договорились. Я бы никому этого не доверила, ни за что. – Она заговорщицки улыбнулась. – Особенно зная, что нам надо понравиться всемогущему Луису Зиолко. Тебе когда-нибудь раньше приходилось работать с этим самодовольным индюком?
– Прежде я и ногой не ступала в «ИА». Я была занята в массовках только в «МГМ», «Парамаунт» и «Уорнер Бразерс».
– Тем лучше, – сказала Перл. – Этому ублюдку нравится самому открывать новых звезд. Ему не доставляет удовольствия думать, что он кого-то проглядел, особенно если тот, о ком речь, был под самым его носом. Он гордится своим нюхом на новые таланты. Понимаешь, о чем я говорю? – Она помолчала. – Ты выучила роль? – Ее испытующий взгляд задержался на безукоризненном профиле Тамары.
Тамара кивнула.
– Инга репетировала со мной всю неделю. Я все хорошо выучила.
Перл наклонила голову.
– Я читала сценарий. Он хорош. Очень хорош. В городе не найдется ни одной актрисы, которая не отдала бы все на свете – и даже больше – за эту роль. Ходят слухи, что Констанция Беннетт и даже сама Гарбо умоляют «ИА» отпустить их на нее. Им всем наплевать на то, что «Вертихвостка» станет самым восхитительным фильмом века. Они гоняются за ролью, считая, что такой интересной работы ни у кого не было уже много лет.
Тамара с вызовом взглянула на нее.
– Разве у меня есть какие-нибудь шансы, – спросила она, – если на эту роль претендуют такие звезды, как Беннетт и Гарбо?
Перл рассмеялась гортанным смехом и похлопала Тамару по коленке.
– Не беспокойся. Ты будешь «распутницей». Черт возьми, когда я с тобой закончу, даже Инга тебя не узнает. Кроме того, поговаривают, что Оскар Скольник – владелец киностудии – хочет, чтобы в фильме снималась никому не известная актриса, а это тоже очко в твою пользу. Я думаю, что Зиолко будет настаивать на твоей кандидатуре – если на экране ты будешь смотреться так же хорошо, как тогда, когда ты читала мне свою роль. – Она помолчала. – Это твой шанс, детка, так что ты уж покажи все, на что способна.
– Я вас не подведу, – уверенно сказала Тамара. – Я знаю, чего вам стоило организовать мне эту пробу. Я хочу сказать, что мне бы не хотелось, чтобы у вас из-за меня были неприятности.
– Неприятности? Какая чушь! – Перл положила руку Тамаре на бедро. – Послушай, детка, кое у кого был должок, – объяснила она, похлопывая девушку по ноге, – и я о нем напомнила. Такие дела только так и делаются. Ты – мне, я – тебе.
Тамара покраснела и улыбнулась своей самой восхитительной улыбкой.
– Но… как же я смогу вернуть вам свой долг? Я хочу сказать, что я могу для вас сделать?
Почти нехотя, Перл убрала руку.
– Не забивай сейчас этим свою красивую головку, детка, – загадочно ответила она, глядя Тамаре в глаза. – В свое время мы что-нибудь придумаем. Ладно?
Тамара медленно кивнула головой. Теперь Перл вновь смотрела перед собой, не сводя своих голубых глаз с дороги. По какой-то неведомой Тамаре причине Перл напомнила ей акулу, кружащую вокруг добычи.
Но она была слишком возбуждена, чтобы надолго задумываться о Перл. Все ее мысли были только об одном – о фильме.
Все приближенные к кино люди знали его сюжет. В нем рассказывалось о трех веселых девушках из кордебалета, которые работали в чикагском танцклубе. За главной героиней, Лейлой, ухаживает крутой полицейский-ирландец, но она влюбляется в его противника, известного гангстера, и вскоре становится его любовницей. Легкомысленное приключение приобретает серьезный оборот, когда Лейла становится свидетельницей того, как ее любовник и его приятели совершают убийство. Полицейский, который по-прежнему любит ее, считает своим долгом сделать из нее осведомителя. В финале в перестрелке между гангстерами и полицией Лейла встает перед выбором: кого из двух мужчин оставить в живых. Выхватив револьвер, она стреляет в гангстера, но тут ее саму убивает один из полицейских. Она умирает на руках своего любовника.
Сюжет этого фильма мог бы быть вполне посредственным и заурядным, где хорошие парни борются со злыми, если бы не один момент. Автором сценария с живыми, остроумными диалогами, яркими характерами, чудесными танцевальными сценами и моментами буйного веселья, которые сглаживали тяжеловесную схему, был первоклассный писатель. На роль Лейлы, героини, претерпевающей метаморфозу из положительной девушки в отрицательную, а затем снова в положительную, требовалась красивая молодая женщина, которая смогла бы виртуозно сыграть ее.
И сейчас Тамаре предоставлялся шанс получить роль Лейлы.
По дороге они с Перл миновали фабрики грез «Парамаунт», «МГМ» и «Юниверсал». Их громадные, промышленного вида комплексы, растянувшиеся на огромных территориях, не имели ничего общего с волшебными образами, которые возникали в головах людей при мысли о кино. За этими стенами простирались акры ничем не примечательных по внешнему виду фабричных зданий и огромных кинопавильонов, что никак не умаляло их притягательности.
Тамара отвернула рукав и взглянула на часы. Этим ранним утром машин было мало, а у них в запасе оставалось еще много времени. Казалось, они за одну минуту доехали до знаменитой территории, принадлежащей «ИА». Перл свернула направо и, подъехав к будке охраны, стоящей в центре небольшого бетонного островка, остановилась.
Пригнувшись, Тамара посмотрела вверх на радужную арку, на высоте сорока футов перекинувшуюся с одной массивной колонны на другую. Даже в дождь легендарная радуга производила ослепительное впечатление. Она внушала надежду. Пока Перл опускала свое стекло, Тамара как зачарованная разглядывала вывеску.
ИНТЕРНЭШНЛ АРТИСТС
Дом звезд
А справа она увидела огромную афишу и медленно прочитала залитые дождем пятифутовые буквы.
ОСКАР СКОЛЬНИК ПРЕДСТАВЛЯЕТ МЕРИ ДРЕССЛЕР
в фильме
ПОДОЗРЕНИЕ
Производство киностудии «Интернэшнл артисте»
Ее сердце бешено заколотилось. Это была фабрика грез, где вымысел становился реальностью, запечатленной для потомков на кинопленку. Если удача ей улыбнется, то и ее собственные мечты тоже смогут воплотиться здесь в жизнь.
– Доброе утро, Сэм, – громко поздоровалась Перл.
– Доброе утро, миссис Дерн, – отозвался пожилой охранник в зеленой форме. – Говорят, дождь продлится еще два дня.
Перл сердито проворчала:
– Сэм, почему бы тебе для разнообразия не поделиться со мной какой-нибудь приятной новостью?
– С погодой я ничего не могу поделать. – Сэм заглянул в открытое окно автомобиля и бросил вопросительный взгляд в сторону Тамары.
– Это Тамара Боралеви, – объяснила Перл. – Ей назначена проба в павильоне номер шесть.
Сэм уткнулся в свой блокнот в пластиковой обложке.
– Она есть в списке, миссис Дерн. Удачи вам, мисс Боралеви. – Он улыбнулся, салютуя; Перл нажала на газ, и «плимут» рванул вперед под внушительную радугу.


– О Господи! – сдавленным голосом воскликнула Тамара, разглядывая в окаймленном электрическими лампочками зеркале свое отражение. Она недоверчиво отпрянула назад, с трудом веря, что смотрящее на нее лицо в самом деле принадлежало ей. Ее глаза были круглыми от изумления.
Она медленно наклонилась вперед к своему отражению, сопровождаемая непроницаемым, пристальным взглядом Перл, затем дотронулась кончиками пальцев легонько до своего лица.
– Осторожно, – предупредила Перл.
Тамара кивнула, стараясь не испортить мастерскую работу, проделанную гримершей, но ей было просто необходимо потрогать себя, чтобы убедиться, что это действительно она. На ощупь ее длинным, изящным пальчикам кожа показалась странной и как бы покрытой маской, однако на самом деле ее плоть соприкоснулась с ее же собственной плотью. Но разве такая дьявольская метаморфоза возможна?
– Ну как? – прозаичным голосом спросила Перл, стоящая в стороне со скрещенными на плоской груди руками.
Все еще не веря своим глазам, Тамара покачала головой. Теперь она знала, почему Перл называли лучшей гримершей киностудии. Она медленно оторвалась от зеркала и посмотрела на Перл.
– Это… это действительно я! – прошептала Тамара, театрально жестикулируя руками с красивым маникюром.
Перл спокойно смотрела на нее.
– Это так, – произнесла она, по-мужски пожимая плечами.
– Вы… вы – волшебница!
– Это моя работа, неотъемлемая ее часть, – просто пробормотала Перл. – А кроме того, детка, с тобой очень легко работать. Ты – счастливица. У тебя черты что надо, и все остальное тоже. Я всего лишь немного их подчеркнула.
– Вы сделали намного больше! – мягко настаивала Тамара. – Я уверена!
Перл помолчала минутку. Затем предостерегающе погрозила пальцем и, доверительно понизив голос, сказала:
– Я хочу дать тебе один совет. Ты можешь забыть все, что я тебе говорила, это не важно, но одну вещь ты должна помнить всегда.
– Какую? – спросила Тамара.
Перл сунула в рот сигарету «Лаки страйк», чиркнула спичкой и глубоко затянулась.
– В нашем деле, детка, есть одно золотое правило, – ответила она сквозь окутавший ее голубой дымок, – которое многие начинающие актрисы часто забывают после первого же успеха. – Она сделала театральную паузу. – У тебя могут быть какие угодно враги… или друзья… но никогда и на за что, ни при каких обстоятельствах ты не должна ссориться с оператором. Именно он снимает тебя на пленку, и он может сделать так, что на ней ты будешь выглядеть очень, очень хорошо… или очень, очень плохо. Учись у него всему, чему только возможно: всем правилам и хитростям профессии. В особенности это касается твоих лучших и худших ракурсов. Работай с ним, как если бы он был частью тебя. Учись у него всему, что он знает, задавай вопросы, смотри в глазок камеры, если он тебе это позволит, чтобы видеть то, что видит он. И тогда, поверь мне, если ты добьешься успеха в этом жестоком бизнесе, это правило поможет тебе больше, чем что-либо другое. Тамара рассудительно кивнула.
– А я всегда думала, что все зависит от режиссера.
– Так и есть, – коротко ответила Перл. Она опять глубоко затянулась и выпустила струйку дыма. – Обычно он получает то, что хочет, даже если для этого приходится сделать тридцать дублей одной и той же сцены. – Она едва заметно улыбнулась. – Разумеется, если остальные члены съемочной группы пойдут ему навстречу и позволят сделать это. Зачастую именно от них – а не от него – зависит, сколько дублей понадобится, чтобы он добился нужного ему эффекта.
– Другими словами, осветитель может не дать нужного освещения, оператор может сделать так, что звезда будет плохо выглядеть, гример…
– Ты быстро схватываешь, детка, – сказала Перл, и в ее скрипучем голосе послышались уважительные нотки. – А сейчас повернись, я хочу снять с тебя эту штуку. – Перл проворно развязала и натренированным движением сорвала запачканную белую накидку, которую надела на Тамару, пока гримировала ее. Она отошла назад и в последний раз критически оглядела девушку, задумчиво хмуря брови в облаке сигаретного дыма. Затем быстро загасила сигарету, подошла ближе и удивительно твердой рукой немного подправила линию вокруг глаз, пристально глядя в лицо Тамары.
– Ну, детка, мне больше нечего делать. Передаю тебя в их руки.
Не успела она договорить, как на Тамару с проворностью голодных волков накинулись костюмерша с помощницей.
Главной, естественно, была костюмерша, высокая, тощая женщина со жгутами глазами, которая какое-то время с холодным, чисто профессиональным интересом разглядывала Тамару. Ассистентка представляла полную противоположность своей начальнице: маленькая пухлая непоседа, руки которой постоянно суетливо двигались. Несмотря на столь несхожий внешний вид и совершенно разные характеры, обе женщины работали с необычайной, почти телепатической слаженностью, каким-то сверхъестественным образом понимая друг друга с полуслова. Нельзя сказать, что утомительный процесс выбора костюма доставил Тамаре удовольствие, но она с несвойственной ей покорностью без единой жалобы прошла через него. Ей хотелось лишь одного: чтобы эти две женщины, которые обращались друг к другу по фамилии – она вскоре узнала, что фамилия костюмерши была Макбэйн, а ассистентки – Сандерс, – поскорее выбрали для нее костюм и эта нудная процедура закончилась.
Макбэйн и Сандерс были закаленными, бескомпромиссными профессионалами, которые не позволяли торопить себя, а имеющийся в их распоряжении ошеломляюще большой выбор нарядов делал принятие скорого решения невозможным. И поскольку Тамара прекрасно понимала, что они не просто выполняют свою работу, но и оказывают услугу, ей пришлось сжать зубы. Сейчас для нее не было ничего важнее успешной кинопробы. Она так страстно хотела получить эту роль, так отчаянно в ней нуждалась, что почти физически ощущала это.
И потом, то, какие костюмы они выбирали, пока внушало ей доверие. Такие наряды должны были бы принадлежать ослепительной кинозвезде, эта одежда как нельзя лучше подходила ее новому лицу и ее беспечной героине, ведущей вызывающе роскошный образ жизни. Здесь были восхитительные расшитые бисером корсажи, прекрасно подобранные ожерелья, шуршащие шелка, блестящие атласы, гладкий бархат – все, что своим блеском, сиянием и роскошью могло еще больше подчеркнуть совершенную красоту ее лица. Перед ней были полные коробки всевозможных драгоценностей: сверкающие серьги и заколки, ожерелья и браслеты, кольца и броши – безупречные копии всего самого лучшего, что только можно купить за деньги. А ленты и боа! Из перьев страуса и павлина, белой цапли и марабу…
Ох, как все было потрясающе красиво!
Вначале желание Тамары стать актрисой питали немеркнущие воспоминания о матери, ее не имеющий себе равных талант и дар перевоплощения, присущая Сенде способность на разные голоса проигрывать различные роли, без всяких усилий изменяя свою внешность, как если бы та была всего лишь маской, которую в мгновение ока можно приспособить к любой роли, не прибегая к помощи грима или костюма. Инга, приехав с Тамарой в Нью-Йорк, как могла старалась отвратить Тамару от такой легкомысленной карьеры, как профессия актрисы. Разумеется, все было тщетно. Очень скоро Тамара поняла, что желание играть слишком глубоко запало ей в душу. Оно вошло в ее плоть и кровь. Она не собиралась позволять кому бы то ни было влиять на ее решение и не обращала внимания на мягкие увещевания Инги и ее обеспокоенные возражения. Это было единственным, в чем она перечила Инге, да к тому же со стойкой, непоколебимой верой и таинственной, почти магической уверенностью в своей правоте. Во всем остальном она ни разу не ослушалась Ингу. Или почти ни разу. Ведь Инга, в конце концов, стала ей второй матерью, хотя она никогда не пыталась занять место Сенды. Напротив, с присущей ей мудростью, Инга часто рассказывала Тамаре разные случаи из жизни Сенды, каждый раз расцвечивая их новыми подробностями. Сенде удалось покорить русскую сцену, и Тамара была как никогда полна решимости добиться того же в Нью-Йорке.
Однако ее попытки стать театральной актрисой в Нью-Йорке, на что она со всем пылом молодости возлагала горячие надежды, оказались пустой тратой времени. Но постоянные неудачи не могли ослабить ее страстного желания стать актрисой. Оно лишь сильнее продолжало бурлить в ее крови. Спустя какое-то время даже Инга стала поддерживать Тамару, прилагая все усилия, чтобы превратить ее мечту в реальность. Более того, Инга с радостью встретила решение Тамары сменить Нью-Йорк на менее исхоженные и, хотелось бы надеяться, более благодатные просторы Голливуда.
Тамара была так глубоко погружена в свои мысли, что не замечала прикосновений одевающих ее рук. И лишь сейчас, когда вот уже несколько минут никто больше не прикасался к ней, она очнулась и поняла, что женщины, очевидно, закончили работу.
Костюмерша сделала шаг назад и задумчиво потерла подбородок.
– Ну вот и все, – категорически заявила она. – Как раз то, что нужно. Сандерс?
Ассистентка несколько раз качнула своей пышной головкой.
– Да, Макбэйн, – согласилась она.
Тамара скосила глаза в сторону и увидела свое отражение в зеркале. У нее вырвался вздох.
– Ну как? – спросила костюмерша. – Что скажете?
– Если вас интересует мое мнение, я… я выгляжу совершенно сказочно, ведь правда? – осмелев, проговорила Тамара.
– Вот именно. – Костюмерша окинула ее довольным взглядом. – «Вздорная маленькая штучка», подумала она. Затем в первый раз за все время усмехнулась и, подняв вверх большой палец, совершенно искренне сказала: – Желаю вам удачи.
– Чтобы не сглазить, – добавила ассистентка.
Прежде чем Тамара успела поблагодарить их, женщины удалились, оставив ее наедине с Перл. Как только дверь за ними закрылась, усыпанная бесчисленными блестками и драгоценностями Тамара почувствовала, что ноги у нее становятся ватными. Неужели все это происходит на самом деле? Шатаясь, она добралась до стула, крепко зажмурилась и с такой силой вцепилась в спинку, что у нее побелели пальцы.
– Что с тобой, детка? – подойдя к ней, обеспокоенно спросила Перл.
– Просто… я хочу сказать… я в самом деле готова! – Тамара широко раскрытыми глазами смотрела на незнакомку в зеркале. – Но теперь, после того как я столько ждала этой минуты, столько занималась, я… я не могу вспомнить ни строчки. – Прикусив губу, она медленно обернулась к Перл, с ужасом глядя на нее. – Ни единой строчки! – Она говорила каким-то странным свистящим шепотом.
– Как только тебя вытолкнут на площадку, ты вспомнишь каждое слово, – рассмеялась Перл своим скрипучим смехом.
– Может быть, у меня страх перед сценой?
– Ну, ну. – Перл притянула к себе Тамару, заставив ее выпустить из рук спинку стула. Тамара посмотрела в лицо старшей подруге.
Та с улыбкой взяла ее за руки.
– У тебя все прекрасно получится, – успокаивающе проговорила она.
– Да! Должно получиться!
– Присядь и отдохни минутку. – Перл подвела Тамару к дивану. Он оказался жестким и очень неудобным. – А сейчас вздохни поглубже.
Тамара несколько раз глубоко вздохнула, стараясь успокоиться.
– Просто расслабься, малышка. Перл позаботится о тебе.
Она встала за диваном и, немного поколебавшись, принялась через красиво расшитые блестками серебристо-белый шелк и шифон массировать плечи Тамары.
– Просто закрой глаза и ни о чем не думай. И ты все вспомнишь.
Тамара послушно кивнула, и Перл продолжала растирать ее напряженные мышцы, спуская руки все ниже, пока они не оказались совсем близко от пышной груди девушки. Тамара, хотя и не была совсем невинной и простодушной, несмотря на то что в некоторых вещах ее опыт сводился к нулю, позволила прикосновениям этой женщины успокоить себя. Перл в самом деле помогала ей. Ее пальцы были такими нежными, такими легкими, такими… ласковыми.
Неожиданный стук в дверь заставил женщин вздрогнуть. Перл отдернула руки.
– Мисс Боралеви, пора! – послышался голос ассистента. – Мистер Зиолко будет на площадке с минуты на минуту.


В одежде или без нее Луис Фредерик Зиолко был слишком внушительной личностью, чтобы затеряться в толпе. С одной стороны, этому способствовали его огромный рост, вьющиеся от природы черные волосы, царственный нос, чувственные надменные губы и проницательный взгляд черных глаз. С другой – его телу с развитой мускулатурой, которое он всегда поддерживал в хорошей форме, позавидовал бы любой атлет. Будучи одним из столпов Голливуда, Луис Зиолко выглядел как мечта любого агента по подбору актеров, как самый настоящий плейбой. Он и был им, как только ему выпадала такая возможность.
Для людей, не имеющих отношения к миру кино, съемки фильмов представляются беспечным времяпрепровождением, состоящим на сорок пять процентов из блеска, еще на сорок пять процентов из вечеринок и лишь изредка – на десять процентов – из работы спустя рукава, в то время как в действительности экзальтированные граждане этого феодального кинокоролевства занимали первое место по продолжительности рабочего дня и последнее по свободному времени, уступая лишь рабам. Производство фильма было изнурительным делом, занимающим шесть дней в неделю, причем нечеловеческий труд начинался с восходом солнца и заканчивался намного позже его захода, поэтому эти безжалостно эксплуатируемые трудоголики обычно живо пользовались своим честно заработанным выходным – воскресеньем. По воскресеньям проходили бесконечные вечеринки у бассейна, теннисные матчи и другие общественные мероприятия, ставшие легендой. Они проходили на Голливудских холмах – самым известным из которых был Лукаут Маунтен, – и начинались обычно в субботу вечером, когда звезды с коктейлями в руках переходили из одного дома в другой. Дорога Эппиен Уэй на Лукаут Маунтен получила название Золотого Берега, а если там становилось скучно, разодетые в пух и прах звезды снимались с насиженных мест и отправлялись обедать и танцевать к Чиро или в «Трокадеро». Во многих отношениях эти знаменитые вечеринки были продолжением работы. Никто не осмеливался отклонить высочайшее приглашение главы студии, даже если было известно, что он хотел усеять лужайки перед своим домом звездами, начинающими актрисами, режиссерами и писателями только для того, чтобы их фотографии украсили страницы ненасытных газет и журналов или вошли в кинохронику самой студии, превращая забавы знаменитостей в значительные события светской жизни. Поэтому не было ничего удивительного в том, что голливудские вечера вошли в легенду.
Постоянной фигурой всех воскресных сборищ был Луис Зиолко. На его внешнем виде никак не сказывалась бурная субботняя ночь, которую он проводил с какой-нибудь красоткой. Он играл в теннис, как дьявол, и чувствовал себя в бассейне, как рыба, что поддерживало его в отличной физической форме, хотя и выглядел старше своих тридцати лет. А поскольку он был необычайно красивым, образованным холостяком с прекрасными манерами – женщины же в Голливуде ничем не отличались от женщин во всем мире, – к его услугам было множество красоток, которые вешались ему на шею, мечтая стать его подругой, женой или просто переспать с ним в обмен на помощь в карьере, а иногда и совершенно бескорыстно.
Он упивался женским вниманием. Эти субботние ночи и воскресные сборища способствовали рождению легенды о Луисе Зиолко как о самом удачливом, жизнерадостном, богатом и сексуальном молодом режиссере Голливуда. Десятки женщин позволили соблазнить себя в напрасной надежде выйти за него замуж; но до сих пор это удалось лишь одной, которая, как и подобает всем бывшим супругам, отошла для Луиса далеко в прошлое, напоминая о своем существовании, только когда подходил очередной срок выплаты алиментов.
Несмотря на жгучие страсти и скандалы, которые с регулярностью хорошо отлаженного часового механизма сотрясали Голливуд, это было сообщество тесно связанных друг с другом людей и большинство руководителей студий крайне пуритански относились к вопросам секса. Поэтому Луис был осторожен в том, что касалось его пресловутых любовных похождений. Во всех остальных своих делах и принципах он был бесстрашен, нисколько не заботясь о том, что он нем подумают другие. Несмотря на то что время от времени он встречался с женщинами, которые распускали слухи о его мужских достоинствах, он не пренебрегал и платными услугами, частенько утоляя свою потребность в женском обществе с помощью проституток, чьи дневные пути никак не пересекались с ним. Ему не претило платить за интимные услуги, а напротив, казалось очень удобным. Привлекательная сторона таких отношений заключалась в том, что за выдачей денег следовало короткое прощание, без вопросов и без какой-либо информации друг о друге, а самое главное, без каких-либо взаимных обязательств. Такие отношения были предпочтительнее потенциально опасных связей, которые в конце концов могли выйти за допустимые рамки и стать сложнее, чем ему бы хотелось.
Если в чем-то его жизни и не хватало совершенства, так это в том, что он был холост. Все дело в том, что Луису еще предстояло встретить женщину, с которой, по его мнению, он смог бы ужиться.


В то время как Тамара, затаив дыхание, ожидала неминуемого появления Луиса Зиолко, она понятия не имела, что в павильоне его не было, что он и не собирался туда идти и что его настроение определенно оставляло желать лучшего. Накануне он здорово напился и провел бурную ночь, а утром проснулся со страшной головной болью. Но хуже всего было то, что на его глазах рушилось все, ради чего он когда-либо работал. В прямом смысле этого слова. Прямо на глазах.
Неприятности начались еще вчера, когда его красно-черная автомашина «дюсенберг», модель «Джей», испустила дух прямо посреди Уилширского бульвара и ее пришлось отбуксовывать в гараж, где ему было сказано, что «придется подождать недельку-другую, пока не прибудут запчасти из Детройта». Теперь будет вынужден пользоваться темно-синим «крайслером». А еще позже ему пришлось пройтись почти по всей своей «черной книжечке», пока он в конце концов не попал в точку, наткнувшись на девочку, которая этой ночью была свободна. До этого он никогда не пользовался ее услугами, но, по отзывам, она была хороша.
А утром его разбудил страшный грохот. «Мой дом!» – было первое, о чем он подумал.
Даже во сне Луис Зиолко слышал оглушительный гул и мог бы поклясться, что дом брыкается не хуже какой-нибудь дикой лошадки в родео. В его мозгу молнией пронеслась ужасная мысль, преследующая всех калифорнийцев: «Землетрясение! Настоящее землетрясение! Землетрясение-убийца!»
Первое, что он увидел, когда с выпрыгивающим из груди сердцем очнулся от мирного сладкого сна, была вчерашняя проститутка, которая рылась в его побрякушках, аккуратно складывая в кучку его золотые с бриллиантами запонки, бриллиантовые булавки для галстуков, золотую зажигалку, портсигар от Картье и золотые часы «Ролекс».
И в тот момент, когда он вскочил с кровати, чтобы придушить эту дешевую потаскуху, ужасающий треск сотряс воздух. За ним последовал страшный низкий грохот, и они оба очутились на ковре с длинным ворсом.
В отличие от Луиса Зиолко, который родился и вырос в Бруклине, девушка оказалась закаленной калифорнийкой, поэтому она первая вскочила на ноги. Позабыв о дорогих побрякушках, оставленных на бюро, она с криками: «Землетрясение!» рванула к ближайшему выходу. Выбор двери оказался страшной ошибкой, поскольку она вела на узкий балкон, опоясывающий дом со стороны нависшего над ним отвесного горного каньона. Сонливость Зиолко как рукой сняло при виде стены вязкой грязи, которая непрерывным потоком потекла в комнату, наподобие коричневой рвоты, изрыгаемой из какого-то гигантского рта. Он понял, что через каких-то пару секунд они оба утонут в этой жиже, если он срочно что-нибудь не предпримет.
Дернув перепуганную насмерть девушку за руку, он быстро потащил ее к балконной двери, находящейся на противоположной стороне комнаты. Пока они мчались через балкон к подъездной дорожке, Зиолко подумал, что надо было бросить эту воровку, чтобы она утонула в грязи, но это запоздалое сожаление тут же сменила другая, более страшная мысль: балкон под его ногами, находящийся на высоте трехсот футов над Лос-Анджелесом, затрещал и стал раскачиваться, а его огромные бетонные плиты одна за другой начали коробиться.
«Землетрясение! – в молчаливом ужасе вопило сознание Зиолко. – Землетрясение-убийца настигает нас!»
И, лишь очутившись на пока еще спокойной подъездной дорожке, Зиолко понял, что повсюду вокруг твердая земля. Между тем горный склон, на котором гнездился его дом, по жидкой грязи сползал на дно каньона.
Стоя совершенно голым под ледяным ливнем, Зиолко выкрикнул хриплым голосом:
– Это грязевой оползень! Проклятый оползень! – Дрожа от холода на относительно безопасной подъездной дорожке, они с девушкой не сводили глаз с гордости и радости Зиолко – его дома. Выстроенный в стиле арт-деко дом, представлявший собой свободную конструкцию – бетонные балки, прочные сваи, вбитые глубоко в склон холма, обтекаемой формы балконы, гордо выступающие высоко над Лос-Анджелесом, – на самом деле не годился для занимаемой им почти вертикальной площадки – факт, на который не обратили никакого внимания его предыдущие владельцы, хозяин крупной компании, производящей асбест, и молоденькая актриса – его жена. Они приказали встревоженному подрядчику вогнать сваи в мягкий грунт холма, чтобы дом стал похож на надстройку океанского лайнера, выброшенного гигантской тихоокеанской волной прямо на круто поднимавшийся берег.
Год спустя супруга магната воспылала страстью ко всему латиноамериканскому и переехала в испанскую оштукатуренную гасиенду в Бэль Эйр, обзаведясь, новым мужем – плейбоем-кубинцем, чьи сексуальные талант и выносливость вошли в легенду.
Когда Зиолко прослышал о том, что дом выставлен на продажу, он сразу же купил его, пристроил к дальнему концу дома бассейн, взорвав для этого часть горы, небрежно расставил по комнатам покрытую шпоном мебель в стиле арт-деко и, очень довольный собой, поселился в нем, посмеиваясь над злопыхателями, которые, в свою очередь, смеялись над ним и осуждали моду строить дома в каньоне.
Теперь настал его черед проклинать дом, все пять вертикальных акров земли со скудной растительностью, шестнадцать огромных комнат, гараж на четыре машины и выложенный гранитными плитками внутренний двор с бассейном. Одним словом, он проклинал все и вся и со злостью наблюдал, как его обожаемый дом аккуратно треснул пополам и одна его половина постепенно сползает вниз по крутому склону, в то время как другая продолжает непрочно держаться на горе. Зиолко долго и печально смотрел на свое жилище, и ему казалось, что он видит кукольный домик – три этажа открытых взгляду комнат: крутая монументальная лестница, столовая и спальня, через которую продолжала катиться грязь, коричневым водопадом обрываясь на дно каньона с высоты трехсот футов.
– Будь прокляты ублюдки, которые продали мне этот чертов дом! – бушевал он. – Я их засужу!
– Мои часы! – тихо всхлипывала девушка. – Моя одежда. – Она стояла, с патетическим видом пытаясь прикрыть голую грудь и светлый треугольник внизу живота. – Все мои самые лучшие вещи остались в этой спальне! – выла она, трясясь всем телом и стуча от холода зубами.
– Пошла к черту, дешевая шлюха-воровка! – заревел Зиолко. – Меня волнует мой дом, будь он проклят!
Стоя вместе с девушкой рядом с «крайслером», он в ужасе наблюдал за тем, как оставшаяся часть дома с оглушительным грохотом в духе эффектов Сесиля Б. Де Милля развалилась на четыре огромные части и они друг за другом заскользили, кувыркаясь, по мокрому от дождя склону. За ними плавно, подобно неспешной реке, перекатывались тонны жидкой грязи, чтобы навеки похоронить их под собой.
Луис Зиолко медленно поднял мокрое от слез и дождя лицо и, откинув назад голову, неожиданно разразился громким хохотом, не обращая внимания ни на хлеставший его по лицу дождь, ни на девушку, решившую, что этому психу место в сумасшедшем доме.
Какой фарс!
После минутного размышления он пришел к выводу, что – черт возьми! – его дела совсем не так плохи! По крайней мере, ему удалось все же купить этот огромный дом, его положению лучшего режиссера в городе можно было позавидовать, и, следовательно, он пользовался огромным влиянием и властью, что стоило бы огромных усилий любому, не говоря о Луисе Зиолко из Вилльямсбурга, Бруклина. Слава Богу, это ему удалось. Это было не просто, но чутье его никогда не подводило. Это касалось и вождения автомобиля, и бизнеса, и искусства, и кино. Его чутье не было врожденным, он просто развил его.
– Мой сын – деляга, – любила пренебрежительно повторять мать Луиса Зельда всем подряд. – Он слишком хитер, чтобы это было хорошо для него. Он плохо кончит. Я знаю. Ничего хорошего из него не выйдет.
Но до сих пор, включая настоящий момент, его качества служили ему хорошую службу. Иначе, подписывая документы о покупке дома, он никогда бы не застраховал его на немыслимо огромную сумму. Страховка намного превышала стоимость самого сооружения.
Черт возьми, он еще и подзаработает на всем этом!
С каждой минутой дела казались все лучше и лучше. Кто бы мог поверить? Если бы ему были нужны деньги и он попытался бы продать эти хоромы, ему пришлось бы ждать долгие годы, пока нашелся бы идиот, который клюнул бы на такое предложение. И вот теперь он выиграл. Страховая компания может кусать локти и рвать на себе волосы, но выбора у нее не будет: придется выплатить ему страховку.
И в том, что касается кинобизнеса, его положение никогда еще не было таким прочным. Благодаря экономической депрессии народ валом повалил в кинотеатры, стремясь отвлечься от своих проблем. Его босс Оскар Тенни Скольник, которого все называли О.Т., легендарный вундеркинд «Интернэшнл артисте» – такой же, каким был Ирвинг Тальберг для «МГМ», – собирался задействовать его в течение следующих восемнадцати месяцев для съемки еще трех фильмов для «ИА». А это еще девяносто тысяч долларов.
В самом деле, Калифорнию не зря называли золотым штатом!
– Что мы будем делать? – жалобно заскулила девушка, внезапно возвращая Луиса Зиолко к суровой действительности, в насквозь промокшую грозную реальность холодного лос-анджелесского склона.
– Выбираться из этой проклятой дыры, пока вся гора не рухнула и не погребла нас к чертовой матери, – рявкнул Луис. – Вот что мы будем делать. – Он распахнул дверцу своего темно-синего «крайслера» и залез внутрь, благодаря Бога за то, что ключ оказался на месте. Его голые ягодицы прилипли к ледяному кожаному сиденью, но он почти не заметил этого неудобства. Перегнувшись через сиденье, открыл девушке противоположную дверцу. Она глупо стояла на месте, не зная, что делать.
– Давай, залезай! – отрывисто приказал Зиолко. Девушка неуверенно поглядела по сторонам, как бы в поисках какого-нибудь другого выхода, затем неуклюже уселась на соседнее сиденье.
– У меня нет никакой одежды, – угрюмо пожаловалась она, не сводя глаз с залитого дождем ветрового стекла.
– Ты ее получишь. – Зиолко повернул ключ и нажал на педаль газа. Мотор поколебался, зафыркал и внезапно заглох. Чертыхнувшись, Зиолко вновь осторожно, чтобы не посадить аккумулятор, повернул ключ в замке зажигания. Чихнув еще несколько раз, мотор в конце концов все же заработал. Луис с облегчением вздохнул. – Проклятый дождь, – пробормотал он и ворчливо добавил: – Интересно, почему в Нью-Йорке ни разу не было такого дождя?
– Потому что в Нью-Йорке идет снег, – угрюмо процедила сквозь зубы девушка.
Не обращая на нее никакого внимания, Зиолко включил «дворники». Они медленно заскрипели по стеклу, едва справляясь с потоками воды, которые небо, казалось, целыми ведрами опрокидывало на него. В конце концов им удалось расчистить мутный дугообразный участок лобового стекла. Зиолко дернул рычаг переключения скоростей, поставил передачу заднего хода и вывернул шею назад, тщетно пытаясь разглядеть конец подъездной дорожки через заливаемое потоками воды стекло. Рванувшийся с места автомобиль внезапно ударился задним бампером о склон.
– О Господи! – закричала девица, осторожно трогая лоб. – Я ударилась головой. Я могла разбиться, скотина!
– Еще не время, – проворчал себе под нос Зиолко. Он знал лишь одно – чем дальше они уберутся от этого проклятого склона и чем скорее он избавится от этой девки, тем лучше. Потом у него будет время все обдумать и устроить. Меньше всего ему сейчас была нужна такая мегера.
Мотор, однако, работал ровно, и Зиолко развернул машину и, не видя ничего перед собой, почти по памяти направил ее на дорогу. Не тормозя на перекрестке, он повернул руль в сторону шоссе. Опасность столкновения с другой машиной была невелика – по этому шоссе вообще мало ездили, тем более в такую погоду.
Зиолко украдкой посмотрел в сторону девицы. Она сидела съежившись и, стуча зубами, тряслась от холода, а ее безупречная мраморная кожа была покрыта мурашками. По крайней мере, она не ворчала из-за того, как опасно он вел машину на поворотах.
После долгого молчания девица посмотрела на Зиолко.
– У тебя есть для меня наличные? – тихо спросила она. – Мне нужно купить одежду вместо той, что осталась там. Кроме того, ты еще не расплатился со мной.
Зиолко от души расхохотался и сразу почувствовал себя намного лучше.
– Что тебя так развеселило? – воинственно осведомилась девушка, незаметно сползая ниже по сиденью.
Зиолко выразительно стукнул кулаком по клаксону.
– Я тебе скажу, что меня развеселило. Деньги! Я тебя отвезу туда, откуда мы едем, и ты сможешь порыться там внизу, куда упал дом. Мои чертовы деньги там!
Девица тихонько ругнулась.
– Посмотри на заднем сиденье. Там есть несколько пледов. Дай один мне, а другой возьми себе. Нельзя же ездить в чем мать родила. Не хватало нам еще оказаться в тюрьме. – Подъехав к обочине, Зиолко со скрежетом затормозил, и они смогли завернуться в грубые шерстяные пледы. – Где тебя высадить?
– Я же тебе говорила. Моя квартира ниже по набережной.
Зиолко протянул мимо нее руку и, подцепив пальцем ореховую дверцу отделения для перчаток, выудил оттуда пятидолларовую купюру, которую держал там на всякий случай.
– Вот возьми. Я тебя высажу, а остальное пришлю сегодня попозже.
Девушка жадно схватила деньги, и ее молчание стало менее хмурым. Зиолко попытался угадать ее возраст. Она говорила, что ей двадцать один год, и на вид ей можно было столько и дать, но при ближайшем рассмотрении семнадцать казались более вероятными. Ну что же, чем моложе, тем лучше.
Девушка удивленно взглянула на него, когда он, резко крутанув руль влево, свернул на пустынную боковую дорожку прямо под деревья, которые своими мокрыми ветвями хлестали по машине. Затем ударил по тормозам с такой силой, что их обоих бросило вперед.
– Где мы? – спросила девушка. – Ты сошел с ума или что? Мы ведь даже еще не в городе.
– Ты получила деньги, разве не так? А мы еще не закончили с нашей сделкой. – Он похотливо ухмыльнулся, откинул с себя плед и, схватив девушку за шею, наклонил ее к себе. – То, что я остался без дома, еще не означает, что мы закончили.
Девушка сверкнула на него ненавидящими глазами. Затем вся ее воинственность куда-то испарилась, ее губы нашли его член, и она принялась равнодушно облизывать его.
– Могла бы делать это с большим энтузиазмом. – Зиолко схватил ее за волосы и с силой дернул за них. Затем откинулся на подголовник, закрыл глаза и застонал, а ее влажный рот скользил вниз и вверх по его распухшей плоти.
«Ну, что я говорил? – сам с собой рассуждал Зиолко. Все не так плохо и зависит от того, как ты воспользуешься ситуацией».


Полчаса спустя Луис Зиолко с присущей ему удалью и полнейшим пренебрежением к мнению других с визгом тормозов остановил автомобиль перед отелем «Беверли-Хиллз». Затем, обмотавшись пледом, как матадор плащом, вышел наружу, не обращая никакого внимания на разинувшего рот служителя, во все глаза уставившегося на него. Швейцар, который считал, что после тридцати лет на посту привратника лучших отелей Америки его уже ничем не удивишь, и который при других обстоятельствах бросился бы ему навстречу с огромным зонтом в руках, казалось, был не более способен пошевелиться, чем фигурно подстриженные кусты, стоящие в кадках на лестнице. Он уставился на Зиолко со смешанным чувством недоверия и крайнего изумления.
Не обращая никакого внимания на выражение его лица, Зиолко с высоко поднятой головой уверенно поднялся по ступенькам и прошел мимо. И только тут швейцар узнал это насквозь промокшее создание, сильно смахивающее на бродягу. А узнав его, уважительно щелкнул каблуками и широко раскрыл дверь.
– Простите, мистер Зиолко, – искренне проговорил швейцар ему в спину. – Я вас не признал…
Не оборачиваясь, Зиолко отмахнулся от его извинений и поспешно прошлепал босыми ногами через холл к стойке портье, внешне совершенно равнодушный к изумленным взглядам окружающих. К сожалению, лицо портье, который в шоке уставился на него, было ему незнакомо. Зиолко, в свою очередь, уставился на него. Откашлявшись в кулак, портье свободной рукой жестом подозвал охранника.
– Мне нужно бунгало, желательно номер один, если оно свободно, – потребовал Зиолко у явно пребывающего в замешательстве клерка, которого, казалось, вот-вот хватит апоплексический удар. – И двойная купальная кабина рядом с бассейном.
Изумление портье тут же сменилось неприкрытой ухмылкой.
– Прошу прощения, сэр, – без запинки проговорил он, придя в себя, – но у нас нет свободных мест. – Повернувшись к Зиолко спиной, он занялся какими-то письмами.
– Что значит, у вас нет мест? Для меня всегда есть бунгало. Если не первый номер, то какое-нибудь другое. – Зиолко щелкнул пальцами. – Давай шевелись!
Портье повернулся и раздраженно вздохнул. Перегнувшись через стойку, он пальцем подозвал к себе Зиолко и, понизив голос, грубо проговорил:
– Послушайте, мистер, нам здесь не нужны неприятности. Вы меня поняли?
Зиолко смерил портье самым угрожающим из имеющихся в его арсенале взглядов.
– Поправьте ваш галстук, он криво повязан!
При виде инстинктивно вздернувшейся вверх руки портье, ему стало немного лучше. Но ненадолго. Он почувствовал, как его голую правую руку крепко сжали.
Обернувшись, Зиолко очутился лицом к лицу с местным детективом. Очевидно, он тоже был новеньким и не узнал его.
Куда все запропастились именно сейчас, когда ему нужна была помощь?
– Советую вам тихо удалиться, в противном случае нам придется вызвать полицию, – тихим, но твердым голосом произнес детектив, скривив рот.
Зиолко стряхнул с себя руку детектива и вытер место, где она прикасалась к нему. По выражению его лица было видно, что служащие зашли слишком далеко.
– Вызывайте полицию, если вам угодно, но учтите: время – деньги, а вы теряете мое время. Немедленно пригласите сюда владельца отеля. Если, конечно, дорожите своей работой. – Он вопросительно поднял брови, переводя взгляд с одного мужчины на другого.
Но времени принять какое-либо решение у них не было, поскольку за своей спиной Зиолко услышал знакомый дружеский голос.
– Луис? – произнес мужчина, добродушно посмеиваясь. – Неужели это ты под этим ужасным одеялом?
Обернувшись, Зиолко с облегчением увидел самого владельца гостиницы, который, очевидно, почувствовав назревавший инцидент с помощью какого-то, лишь владельцам отелей присущего чутья, направлялся к нему.
Подойдя ближе, хозяин гостиницы щелкнул пальцами, и детектив молча испарился, а портье принялся торопливо разбирать почту, желая скрыть свое смущение.
– Да, это именно я под этим одеялом, – запальчиво ответил Зиолко. Он вздрогнул, впервые за все время почувствовав, насколько он промок и продрог. – К твоему сведению, это прекрасный мохеровый плед, к которому вряд ли подходит слово «ужасный».
– Ладно. Пусть так.
Зиолко в двух словах объяснил ситуацию, в которой оказался.
– Ключ от первого бунгало. – Хозяин отеля протянул портье руку. – И в знак нашего уважения пришлите мистеру Зиолко корзинку с подарками. Ясно?
По всей видимости, портье все было ясно. Он покраснел, судорожно глотнул и рьяно принялся за дело. Больше ему можно было ничего не говорить.


Два часа спустя Луис Зиолко, облачившись в толстый махровый гостиничный халат, почувствовал себя совершенно обновленным.
Горячая ванна и полная бутылка марочного французского шампанского, незаметно доставленная официантом (контрабандный товар из Мексики), согрели его; он уютно устроился на обитом бархатом диване с черным телефоном под боком – его связующим звеном с внешним миром. С каждой минутой он чувствовал себя все лучше и лучше. Внутри разливалось приятное тепло, в бунгало было сухо, тепло и безопасно, дождь сюда не проникал, и, если бы не то, что бассейн и открытая терраса вокруг него – излюбленное место для заключения разного рода сделок – были закрыты из-за погодных условий, он мог бы сказать, что больше ему нечего и желать.
Даже предметы первой необходимости для каждого джентльмена вскоре должны были доставить. Он позвонил владельцу своего любимого магазина, где знали его размеры, и тот пообещал ему незамедлительно прислать достаточно вещей, чтобы продержаться до тех пор, пока не будет готова одежда, сшитая на заказ. На столике рядом с ним стояла огромная корзинка со всевозможными фруктами и свежими сырами – подарок отеля, – у которой был лишь один недостаток: полное отсутствие спиртного. Но он не мог винить в этом отель: все дело в сухом законе; бутылки шампанского было более чем достаточно, она оказалась для него приятным сюрпризом.
В желудке у него заурчало – напоминание о том, что обычное время завтрака давно миновало. Принадлежа к той категории людей, которые себе ни в чем не отказывают, Зиолко снял телефонную трубку и заказал в номер обильный завтрак. Затем позвонил Зельде, своей матери, жившей в доме, купленном для нее в Пасадене – достаточно близко, чтобы она не могла пожаловаться на разделяющее их большое расстояние, и достаточно далеко, чтобы она могла просто заскочить к нему когда ей вздумается. И наконец он позвонил в студию и отменил все встречи.
– Но у вас назначены три пробы на «Вертихвостку», – запротестовала было его секретарша Дженис Фрауенфельдер.
– Перенесите их на завтра. Хотя нет, красавица, лучше на послезавтра.
И он повесил трубку, не дослушав ее возражений.
Когда официант вкатил в комнату тележку с завтраком, Зиолко одну за другой приподнял выпуклые серебряные крышки над тарелками и блюдами с яичницей «бенедикт», фруктами, поджаристыми хлебцами, щедро намазанными плавленым сыром и тонко нарезанными ломтиками лососины. Приняться за еду ему помешали посыльные, доставившие одежду и аксессуары. Бросив на тарелку вилку, он щедро расплатился с посыльными, затем налил себе чашку дымящегося черного кофе и дал еде остыть.
Теперь, когда у него были одежда и деньги – хозяин сам предложил ему двести долларов на мелкие расходы, – Зиолко больше не чувствовал голода. Сейчас он нуждался в удовлетворении своих сексуальных потребностей, а вовсе не в еде. Вчерашняя девица совсем не удовлетворила его, а тут еще этот грязевой оползень.
Тихонько присвистнув, он быстро надел свитер, брюки, ботинки и дождевик. В нем уже проснулся азарт охотника. «Поезжу по улицам, – решил Зиолко, – в поисках кого-нибудь, а если из этого ничего не выйдет, загляну в пару аптек выпить чашку кофе. В дождь там всегда можно найти голодных девиц, медленно потягивающих кофе или содовую. А вдруг мне повезет, и я встречу свою мечту».


– Я только хочу, чтобы ты приняла решение раз и навсегда, – запальчиво проговорила Джуэл со своим сильным южным акцентом. – Ты же знаешь, у нас у всех есть свои планы.
Джульетта Хейни («зовите меня просто Джуэл») была профессиональной официанткой, сорока девяти лет, которая вела борьбу со временем, крася волосы в огненно-рыжий цвет и пряча свое красноватое лицо под толстым слоем макияжа, – борьбу, из которой не она выходила победительницей. Она также принадлежала к той горстке женщин Лос-Анджелеса, которые считали работу официантки своим подлинным призванием и которым незнакомо было честолюбивое желание любым способом попасть в шоу-бизнес.
– Я знаю, Джуэл, мне очень жаль, – кающимся голосом сказала Тамара. – Правда, жаль. Просто сегодняшнюю пробу отменили. Я не виновата.
– В этом никто не виноват, – фыркнула Джуэл. – Иногда я спрашиваю себя, почему так добра к вам, ребятки. Только и слышу «Джуэл то, Джуэл ее»! – Она скосила свои сильно накрашенные фиалковые глаза.
– Ты не против, если я поработаю сегодня, а ты выйдешь вместо меня послезавтра? – Тамара затаила дыхание.
Подперев одной рукой бок и равнодушно хлопнув огромным пузырем из жевательной резинки, Джуэл тяжело вздохнула и в изнеможении закатила глаза.
– Ну хорошо. Но только один раз, слышишь? Она погрозила Тамаре своим коротким, ярко накрашенным ногтем.
– Слышу. – Поддавшись внезапному порыву, Тамара обняла Джуэл и просияла, в первый раз с тех пор как ей сообщили, что проба отменяется.
Продолжая ворчать, Джуэл оттолкнула Тамару.
– Осторожней, ты мне форму изомнешь.
Они сидели в душной кухне знаменитого кафе «Сан-сет», которое работало с шести часов утра и до десяти вечера. Помещение было узким и глубоким; из зала через расположенное в передней части большое зеркальное окно было видно, как проходящие мимо автомобили молча плывут по залитому дождем бульвару. Обитые темно-бордовой тканью кабинки на четверых выстроились в ряд вдоль окна и двух боковых сторон; столики поменьше небольшими островками располагались по центру зала. Неизменная стойка с темно-бордовыми крутящимися стульями отделяла проход за аппаратом для розлива содовой воды от кухни, а раздаточное окошко в ожидании полуденного наплыва посетителей было уставлено тяжелыми тарелками. Если, конечно, в такую погоду этот наплыв состоится. Даже покупатели из расположенного по соседству магазина «Вулворт» не заглядывали сюда, как это обычно бывало в солнечные дни.
Скорее благодаря своему замечательно развитому шестому чувству, нежели потому, что она что-то увидела или услышала, Джуэл поняла, что входная дверь кафе открылась и закрылась. Сделав знак Тамаре приготовиться, она протиснулась мимо Хосе, повара-мексиканца, и, приподнявшись на цыпочки, выглянула в раздаточное окошко посмотреть на посетителя. Она заметила серебряные струйки дождя, которые вошедший стряхнул со своего кремового плаща, прежде чем повесить его на один из крючков рядом с дверью. Сразу видно, что это был дорогой плащ, и расчетливый ум Джуэл быстро перевел его в возможные чаевые. Она славилась своим умением по внешнему виду распознавать щедрых и прижимистых клиентов, и надо сказать, что ошибалась редко.
«От этого типа можно ожидать хороших чаевых. Слава Богу».
Остальные посетители выглядели гораздо менее обеспеченными – обычные жертвы дождливой погоды. У стойки тощая беззубая старушка в грязном тюрбане медленно жевала сладкий пончик, запивая крошечные кусочки водой из стакана, чтобы продлить удовольствие. Молодой мужчина, занимавший кабинку у дальней стены, нервными маленькими глоточками потягивал кофе из чашки, которую держал обеими руками, стараясь согреться. Он приходил сюда вот уже целую неделю, и, флиртуя с ним, Джуэл узнала, что это безработный актер, пытающийся пробраться в кино. Она еще в первый его приход положила на него глаз. Он принадлежал к тому типу людей, которые ей нравились, хотя по возрасту годился ей в сыновья. Даже во внуки – неприятная мысль!
– Сейчас иду, – произнесла она в пространство, затем снова повернулась к Тамаре. – Да, кстати, звонила Джанет. Она сегодня не выйдет, так что нам придется управляться вдвоем. Боюсь, никому из нас не удастся уйти раньше десяти. А может, в такой дождь это и неплохо. Хорошо бы с чаевыми повезло. Я присмотрела себе на показе одно чудное платье, и мне хотелось бы надеть его до того, как оно выйдет из моды. А вообще-то в такую ужасную погоду людей нельзя винить за то, что они сидят дома. Просто так никто не выйдет, если, конечно, не приспичит.
– Да уж.
– Точно не выйдет, черт возьми. – Джуэл подняла голову и нахмурилась, затем похлопала Тамару по руке. – Послушай, там еще кто-то пришел. Мне надо бежать, детка. А не то клиенты разорутся. А ты, когда переоденешься, вставай за стойку. Потом поболтаем. – Она помолчала. – Да, там еще этот симпатичный актер, о котором я тебе рассказывала. Ждет свой гамбургер. – Джуэл два раза фыркнула, сексуально потрясла плечами и добавила: – Как бы мне хотелось, чтобы он вонзил свои зубки в меня, а не в эту старую котлету.
Тамара невольно рассмеялась.
– Ты неисправима, Джуэл.
Джуэл вяло махнула рукой.
– Ты не права, детка. Я просто озабочена. – Произнеся эти слова, Джуэл низко опустила голову и, наклонившись вперед и как бы преодолевая сопротивление ветра, толкнула рукой крутящуюся дверь и прошествовала в зал. Дверь за ней захлопнулась.
– С Джуэл не соскучишься, – качая головой, пробормотал Хосе, переворачивая на гриле шипящую котлету. Когда он надавил на нее лопаткой, жир брызнул на него, но он давно уже не обращал внимания на такие пустяки. Затем, повернувшись к грилю спиной, подошел к разделочному столу и принялся большим остро наточенным ножом шинковать огромную луковицу. – Когда-нибудь она попадет в беду. Вот увидишь.
– Не стоит так волноваться из-за Джуэл, Хосе, – посоветовала ему Тамара. – Голову даю на отсечение, она лучше нас с тобой умеет заботиться о себе.
– Да, но как быть с бедными парнями, а? Откусит здоровенный кусок здесь, другой – там, а потом выплюнет оба. Я много раз видел это. – Он мрачно покачал головой. – Я два года говорю ей, что люблю ее, а она меня все время отталкивает. Как тебе это нравится?
На лице Тамары появилось удивленное выражение. Это было для нее ново.
– Ты? – недоверчиво переспросила она. – Она тебе нравится, Хосе? Ты это серьезно?
Повар с несчастным видом кивнул головой. Обвислые усы делали его еще печальнее.
– Только ей нравятся все, кроме меня.
– Да, Джуэл у нас сердцеедка, – мягко утешила его Тамара и потрепала по спине. – Возможно, в один прекрасный день она образумится, – ободряюще улыбнулась она.
– Ты правда так думаешь? – воодушевленно спросил Хосе.
– Все возможно. Никогда нельзя знать наперед. Ты только не отчаивайся, но и не строй слишком больших иллюзий.
– Сеньорита Тамара, ты очень хорошая девушка. Ну почему Джуэл не такая?
– Она хорошая и только притворяется бессердечной и легкомысленной. – Тамаре уже давно пора было приниматься за дело. – Ладно, мне надо поскорее переодеться. Увидимся позже, Хосе. – Помахав ему рукой, Тамара поспешно прошла в кладовую в задней части ресторана, которая одновременно служила им раздевалкой, а Хосе вновь принялся шинковать лук.
В этот момент в раздаточном окошке показалась голова Джуэл.
– Где твой хваленый гамбургер для моего сладкого мальчика? – мрачно прошипела она, обращаясь к Хосе. – И перестань сплетничать обо мне, а не то я возьму твой нож и тогда ты у меня запоешь!
Хосе уставился на нее, продолжая шинковать лук. Его полные обиды темные глаза блестели от слез.
– Ну? – рявкнула Джуэл, с шумом хлопая ладонью по прилавку. – Чего ждешь?
Хосе от неожиданности вздрогнул – луковица вывалилась у него из рук и упала на пол. И тут-то и произошел несчастный случай. Острый как бритва нож с тошнотворным хрустом опустился прямо на его большой палец.
– Ааай! – завизжал Хосе, уставившись на свою руку выпученными, как у карпа, глазами, и с грохотом бросил нож на пол. – Гляди, что ты со мной сделала! – завопил он.
– Боже праведный! – судорожно выдохнула Джуэл. Ее лицо, покрытое густым слоем розовой пудры, посерело. Она взволнованно задышала. Затем пришла в себя, и ее голова исчезла из окошка. – Мне некогда, Хосе! – крикнула она. – Тамара!
На ее крик к грилю прибежала Тамара. Увидев, почему ее так срочно вызвали, она зажала рукой рот. В животе у нее все завертелось, и в течение показавшейся ей вечностью минуты она была уверена, что ее стошнит.
Из руки Хосе ровным потоком лилась кровь, а его большой палец, казалось, существовал отдельно от других, свисая вниз под каким-то немыслимо кривым углом. Очевидно, остро заточенный нож аккуратно разрезал его, повредив даже кость первой фаланги. На его накрахмаленном белом поварском халате расплывалось темно-красное пятно.
Тамара ухватилась за край рабочего стола, чтобы не упасть.
– Мой палец! – вопил Хосе, в ужасе танцуя вокруг. – Мой палец! Я умру!
В кухню, подобно ангелу-спасителю, ворвалась Джуэл.
– Я обо всем позабочусь! – крикнула она, пробегая мимо Тамары. Она не зря была здесь старшей. Большую часть своей жизни Джуэл проработала на разных кухнях и видела множество несчастных случаев. И, конечно, умела оказать первую помощь. Прежде всего она усадила Хосе на стул и, схватив пригоршню ледяных стружек, замотала их в полотенце и плотно прижала его к поврежденному пальцу. Затем повернулась к Тамаре. – Его надо срочно отвезти в больницу, – сказала она. – Надо наложить швы и обработать палец. Ну-ка, подержи его, пока я посмотрю, кого бы попросить отвезти Хосе в пункт первой помощи.
– А с ним все будет в порядке? – с дрожью в голосе спросила Тамара, прижимая к пальцу полотенце.
– Конечно, с ним все будет в порядке! – раздраженно рявкнула Джуэл. – Не забывай только поплотнее держать полотенце, чтобы остановить кровь. – Джуэл исчезла и через считанные секунды вернулась вместе с клерком из соседнего магазина. За то время, что она была на улице, на ней не осталось сухой нитки, но, казалось, ей это безразлично. – У Хэнка есть машина, – деловито объяснила она. – Хосе, сам прижимай свой палец и отправляйся. А мы, девочки, будем держать оборону. Да прижимай его крепче!
Дверь за Хэнком и Хосе еще не закрылась, а Джуэл уже смывала кровь с разделочного стола и прилавков.
– Это я во всем виновата. Не надо было мне на него, беднягу, так накидываться.
– Ни в чем ты не виновата, – сказала Тамара. – Это был несчастный случай.
– Не важно, что это было. У нас нет времени на болтовню. Теперь у нас всего четыре руки. Мне еще повезло, что твою пробу отменили и ты вышла на работу.
«Да, тебе повезло, а мне нет, – подумала Тамара. – И Инге тоже не повезло». И она пошла было в кладовку надевать форму.
– Забудь о форме, – остановила ее Джуэл. – У нас нет времени. – Протянув руку к фартуку, она набросила его лямку себе на шею. – Отправляйся в зал. Ты будешь обслуживать, а я займусь готовкой. И помоги им, Боже!
Тамара торопливо толкнула вертящуюся дверь.
Без опытного руководства Джуэл в зале творилось черт знает что. Несмотря на дождь, в ресторан неожиданно ввалилась целая толпа. К несчастью, всем не терпелось побыстрее поесть, а погода не способствовала их хорошему настроению. Таких придирчивых клиентов Тамаре еще ни разу не приходилось обслуживать. Она нервно носилась между столиками, принимая заказы и бегом возвращаясь с полными тарелками и дымящимися кофейниками. В этой суматохе она разбила одну тарелку, перепутала три заказа и, споткнувшись, вылила кофе на посетителя, чей дождевик висел возле двери. Тамара в ужасе смотрела на него, страстно желая провалиться сквозь пол.
– Оооо… Про-стите меня! – запинаясь, проговорила она. – Я испортила ваш чудесный свитер! – С пунцовым лицом она кинулась к прилавку и, схватив стопку бумажных салфеток, принялась безуспешно вытирать со свитера посетителя расплывающееся коричневое пятно. Было совершенно ясно, что он окончательно испорчен. Тамаре хотелось умереть.
Однако мужчине, по всей видимости, это было не важно. Он зачарованно смотрел на нее, как если бы наткнулся на некое бесценное сокровище.
Тамара перестала вытирать свитер и сделала шаг назад.
– Что-то не так? – дрожащим голосом спросила она. – Я хотела сказать… кроме того, что я облила вас кофе?
Луис Зиолко усмехнулся и схватил ее за руку как раз в тот момент, когда она собиралась ускользнуть.
– Послушай, красотка. Не хотела бы ты сниматься в кино?


Кинокомпания «Интернэшнл артистс, Инк.» была основана восемь лет назад супружеской четой, двумя недовольными кинозвездами, Лаурой Бэнкер и Клиффордом Шэнноном. В течение десяти лет они царили в шоу-бизнесе, будучи самыми яркими звездами на ослепительном небосводе, но, несмотря на это, им не нравились навязанные им роли, власть, которую по контракту имела над ними предыдущая студия, и невозможность творческого самовыражения. По счастью, им удалось скопить немалое состояние. Еще большее везение состояло в том, что их имена имели в банке вес. Когда подошло время возобновлять контракты, они подсчитали, что гораздо выгоднее открыть собственную студию, чем закабалить себя еще на целых пять лет.
Именно тогда родилась кинокомпания «Интернэшнл артисте», более известная как «ИА». Благодаря кассовой популярности своих звездных хозяев компания сразу же стала процветать. Три года спустя, после того как были сняты семь фильмов с участием Бэнкер и Шэннона и еще двадцать девять других фильмов, самая прославленная экранная пара погибла в автокатастрофе.
«Интернэшнл артисте» оказалась брошенной на произвол судьбы, без капитана у руля, да к тому же без двух своих самых ярких звезд. Целый год компания старалась выкарабкаться. Банки грозили востребовать назад выданные ими займы. На горизонте отчетливо маячило банкротство.
Наследники Бэнкер и Шэннона решили продать компанию.
Тут-то и появился Оскар Тенни Скольник.
В свои тридцать четыре года Скольник был близок к тому, чтобы стать настоящей американской легендой. Казалось, не существует ничего, что он не мог бы при желании сделать. Его деяния не имели числа. Он был первым из выдающихся первопроходцев крупного бизнеса и так сильно этим гордился, что хотел, чтобы об этом знали все, невольно создав таким образом доходную рекламную фирму. Ему доставляло огромное наслаждение порождать новые корпорации, конкурирующие компании, основывать общенациональный конгломерат, получать все большую власть и купаться в славе. Он жаждал еще большей известности. Естественно, были люди богаче него, которые тихо наслаждались своим богатством, но во время тусклых, темных лет периода депрессии те многие миллионы, которые он так старательно выставлял напоказ, разжигали воображение голодающих людей. Ему страшно польстила фраза, которую он вычитал в «Тайме», где говорилось, что новым уравнением богатства можно считать уравнение «Скольник = $».
Естественно, он никогда не упоминал о том, что родился не в бедности. Далеко нет. Для того чтобы разбогатеть, у него был неплохой плацдарм. В 1915 году наследство в четверть миллиона долларов было вполне приличной отправной точкой – более чем достаточной для того, чтобы посеять всходы будущей обширной империи. И все же его успех был поразительным. Он обладал поистине волшебным даром умножать деньги. За пятнадцать лет, прошедшие после безвременной кончины отца, находившегося на борту торпедированного лайнера «Лузитания», Скольник превратил доставшееся ему наследство в семнадцатимиллионное состояние – почти неслыханную по тем временам сумму. К тому времени принадлежащие ему компании и инвестиции были таковы, что с этого момента его капиталы были обречены расти в геометрической прогрессии, до бесконечности.
Позднее критики и кабинетные экономисты будут стараться приуменьшить потрясающие успехи Скольника, говоря, что его достижения минимальны: просто это было время, когда для приобретения компаний достаточно было протянуть руку, а значит, капиталовложения и финансовая мудрость тут ни при чем. В конце концов, благодаря депрессии и всеобщему обнищанию компании продавались за смехотворно низкие суммы любому, у кого были какие-то деньги. К тому же, период после Первой мировой войны был периодом настоящих чудес в области технологии, превосходящих все, что было достигнуто за десять предшествующих столетий, вместе взятых. Мир сделал огромный рывок вперед, ворвавшись в будущее, предугадать которое дано было немногим.
Оскар Скольник этим даром предвидения обладал. Он был одним из немногих, кто предсказывал постепенное уменьшение значения железнодорожного транспорта и расцвет авиации. И он основал свою собственную начинающую авиакомпанию «Транс Ю.С. Эйруэйз», более известную под названием «Т.Ю.С.Э.», поначалу выполнявшую почтовые перевозки по контракту с правительством, а в дальнейшем совершившую революцию в пассажирских перевозках и превратившуюся в огромное многомиллиардное предприятие, характерные бело-голубые самолеты которого ежегодно покрывали расстояние в миллионы миль.
Он стал перенимать опыт у Генри Форда – гениального первооткрывателя в области организации труда – и применять метод сборочных конвейеров на своих собственных предприятиях – «Скольник авиэйшн».
В 1920 году Скольник был одним из первых в Соединенных Штатах, кто предсказал популярность радио – но не как любопытного новшества, а как основы для крупного бизнеса с неограниченными возможностями. Вскоре он стал третьим по счету предпринимателем в Америке, купившим лицензию на право общенационального радиовещания, и таким образом положил начало WSBN – Скольник Бродкастинг Нетворк.
type="note" l:href="#n_11">[11]
В последующие годы он применил опыт, приобретенный им в радиовещании, для создания телевизионного бизнеса, в чем ему сопутствовал еще больший успех.
Но самые большие успехи Скольника были связаны с женщинами. Ни в одно из многочисленных деловых начинаний и ни в один из своих смелых проектов он не вкладывал столько страсти. Он обожал женщин вообще, но чем красивее и знаменитее они были, тем больший интерес представляли для него. Именно страсть к женскому полу привела его в кинобизнес. Понимая, что в кинематографе собраны наиболее блистательные и популярные женщины страны, он решил заиметь свою собственную киностудию.
Как и во всех остальных начинаниях, удача сопутствовала ему. Скольнику даже не пришлось брать на себя труд и расходы по созданию студии. «Интернэшнл артистс» Как раз в это время ходила с протянутой рукой.
Заполучив «ИА», он не Просто спас студию от разорения. Обладая даром античного Мидаса обращать все, к чему прикасается, в золото, Скольник вскоре добился процветания студии и сделал ее силой, с которой стали считаться. Вскоре он перевел штаб-квартиру всей своей деловой империи в Лос-Анджелес, чтобы быть поближе к своему любимому бизнесу и женщинам.
Ему стало сразу же ясно, что в «ИА» есть один серьезнейший недостаток: студия не имела основной ценности, необходимой любому кинокоролевству – актрисы, которая была бы кинозвездой и к тому же обеспечивала неизменный кассовый успех. На первых порах он выходил из положения, одалживая актрис у других студий, но понял, что это не выход. Для того чтобы упрочить будущее «ИА», нужна была своя Глория Свенсон, своя Грета Гарбо и своя Констанция Беннет – а еще лучше, все три сразу.
В прошлом «ИА» находилась в слишком сильной зависимости от своих – ныне покойных – владельцев. Будучи непрактичными людьми, как все представители творческих профессий, они в принципе отвергали конкуренцию и были уверены в том, что являются единственными звездами своей собственной компании, на которых стоит делать ставку. Они не собирались ни с кем делиться местом под солнцем.
Теперь, не имея в своем составе знаменитостей, «ИА» находилась на краю гибели.
Скольник инстинктивно почувствовал существование этой проблемы. Он, однако, и не предполагал, что сам процесс нахождения или создания кинозвезды окажется таким трудным. Несмотря на то что он систематически переманивал таланты с других студий, обещая высокие гонорары по истечении их контрактов, – среди которых были Луис Зиолко, знаменитый режиссер из «МГМ», и Майлз Габриель, весельчак из «Парамаунта», а также множество других способных людей, – в «Интернэшнл артистс» все еще не было актрисы на основные женские роли, которая могла бы составить пару Майлзу. И это – несмотря на то что вербовщики талантов, работавшие на Скольника, старались вовсю. Скольника хорошо информировали, и он знал, что люди, которых он посылает на поиски талантов, работали тщательно, заглядывая в каждый укромный уголок, где могла бы прятаться будущая звезда. Его агенты рыскали по всей стране, не пропуская ни одного провинциального театра, фестиваля молодых дарований, конкурса красоты и ни одного выступления ярмарочных артистов. Но получалось так, что предполагаемые кандидаты либо не удовлетворяли взыскательным требованиям, либо студии-конкуренты оказывались проворнее. Он дошел до того, что стал перекупать контракты способных актрис, заключенные ими с другими студиями, однако те шесть актрисок, на которых он сделал ставку, с треском провалились, несмотря на мощные рекламные усилия, предпринимавшиеся «Интернэшнл артистс».
Публика просто не приняла их, и Оскар Скольник, не привыкший к неудачам, был просто вне себя. Внешне ничто не выдавало его эмоций, но мысль о том, что Голливуд шагает впереди него, зажигала в его груди пламя молчаливого гнева.
– Черт побери! – восклицал он в ярости. – Где-то ведь все-таки есть женщина, способная покорить всех?!


В числе первых нововведений, осуществленных Оскаром Скольником после приобретения им «ИА», стало проведение собраний утром каждый понедельник – эдаких «разборок», на которых обсуждались в основном закулисные дела студии. Регулярными участниками таких собраний были: Милтон Айви, заведующий юридическим отделом; Марти Шер, главный бухгалтер; Эдвард Брейн, руководитель службы проката, под началом которого находились три сотни кинотеатров, непосредственно принадлежащих «ИА»; мисс Шульц, секретарша Скольника – суровая, но очень деловая женщина, – которая вела подробный протокол и, помимо всего прочего, ревностно скрывала свое имя; Рода Дорси, возглавлявшая сценарный отдел, где пятнадцать служащих целыми днями читали книги и пьесы и писали отчеты об их пригодности в качестве основы для будущих фильмов; Брюс Слезин, вице-президент, курировавший рекламу; Роджер Каллас, директор «ИА» и правая рука Скольника, который следил за тем, чтобы дела студии шли гладко; Кэрол Андерегг, заведующая сетью вербовщиков новых талантов, а также Луис Зиолко, если в данный момент он не был занят на съемках или кинопробах.
На собраниях по понедельникам главными предметами обсуждения были финансовые дела, графики производства фильмов, недавно начатые и уже находящиеся в работе проекты, актеры и киноперсонал, которых можно было взять с других студий, количество дюймов пленки, отснятой на каждый вложенный доллар, подбор актеров для конкретных фильмов, техника безопасности на съемках и страховка каскадеров, а также вопрос, который неизменно вызывал раздражение у Скольника: нахождение и создание новой кинозвезды.
В этот ненастный январский понедельник Скольник обвел взглядом собравшихся за огромным столом сотрудников и характерным для него притворно бесстрастным тоном спросил:
– А где Зиолко?
Присутствующие взглянули на пустующее кожаное кресло, где обычно располагался Зиолко, и пожали плечами, но мисс Шульц, сидевшая в углу, положив на колени блокнот со спиральным переплетом, вдруг заговорила:
– У мистера Зиолко сегодня должны были быть кинопробы.
– Должны были быть? – спросил Скольник, не поворачивая головы.
– Да, сэр, – фыркнула мисс Шульц. – Но, по словам его секретарши, его сегодня не будет в студии. Похоже, что его дом оползнем снесло в каньон.
– Никогда не мог понять, как это некоторым нравится жить на этих буграх, – насмешливо проворчал Скольник. – Надеюсь, с ним все в порядке?
– Думаю, да.
– Тогда почему, черт побери, он не явился на работу? Он разве не понимает, что кинопробы стоят в среднем четыре тысячи долларов, вне зависимости от того, состоялись они или нет?!


Луис Зиолко с трудом сдерживал свое возбуждение. Температура явно подскочила, сердце билось чаще обычного. У него кружилась голова, от радости ему хотелось петь и танцевать.
Он нашел ее! Ee! То эфемерное существо, то новое лицо, в поисках которого «ИА» обшарила все закоулки в стране, то лицо, которое, подобно троянской Елене, смогло бы отправить в плавание тысячу кораблей, вселить миллион надежд, заставить мужчин сходить с ума от желания, и которое – о чудо из чудес! – было все это время тут, практически у них под самым носом!
Уже одно то, что он нашел ее в двух шагах от студии, показалось Зиолко слишком восхитительным. Он решил, что это почти то же самое, что обнаружить волшебного джинна в бутылке из-под кока-колы.
Интересно, что будет с Оскаром Скольником, когда он приведет ее! Ему не терпелось увидеть лицо Скольника. Он только что сделал открытие, которое выпадает человеку раз в жизни, и заслуга этого открытия принадлежала ему, и только ему. Последующие поколения позаботятся о том, чтобы воздать ему по заслугам за то, что он открыл ее. Есть ли у нее талант, он увидит потом, когда придет время. В любом случае он не станет терзаться из-за этого днем и не спать ночами. Уж как-нибудь уговорит ее, подскажет ей, научит и станет терпеливо направлять и вести ее, используя свой собственный талант, чтобы добиться нужного ему исполнения, подобно тому, как умелый дирижер руководит оркестром. В конце концов, кино – это не театр, где все решает талант актера. В кино слишком большой талант и слишком хорошая игра актера могут погубить эпизод скорее, чем игра бездарного новичка, который может оставаться самим собой и просто следовать указаниям режиссера. Он предпочитал иметь дело с неопытной актрисой, из которой мог бы делать звезду по своему усмотрению, а не с талантами, насквозь пропитанными ошибками других режиссеров. Создавать – гораздо легче, чем разрушать и перестраивать, делать всегда легче, чем переделывать.
– Мистер! – Резкий шепот Тамары ворвался в стремительно разворачивающийся ход его мыслей. – Вы меня задерживаете!
Зиолко не отрываясь смотрел в ее огромные изумрудные глаза, и ему казалось, что его неумолимо затягивает в глубь медленно кружащегося гипнотического водоворота.
– А? – рассеянно произнес он.
– Я сказала, что мне надо работать.
Он ничего не ответил, с добродушным нетерпением глядя на нее. Глаза его заблестели.
Она посмотрела на свою руку, которую он по-прежнему крепко сжимал, и попыталась высвободиться.
– Пожалуйста! Отпустите меня!
Зиолко сощурил глаза и, не спрашивая разрешения дотронуться до нее, поднес дрожащую руку к ее подбородку и принялся с острым профессиональным интересом изучать различные ракурсы, поворачивая в разные стороны ее восхитительное лицо, изучая фас и профиль.
Она сердито отдернула назад голову.
– Что с вами? Вы с ума сошли, что ли?
– Шшшш! Не дергайтесь.
– Какого… – Тамара в третий раз попыталась сбросить его руку. На этот раз ей это удалось.
Он пребывал в состоянии эйфории. Нет, ему это точно не снится, ликовал он. Она была очень, очень настоящей.
– Пожалуйста, присядьте и выслушайте меня, – торопливо проговорил Зиолко, потянув ее в кабинку. – Если вы дадите мне одну минуту, я вам все объясню.
– Боюсь, это противоречит правилам. – Она добродушно рассмеялась, но продолжала твердо стоять на своем, отказываясь сдвинуться с места.
– Правила для того и существуют, чтобы их нарушать, – торжественно проговорил он.
– Нет, нет. – Она тряхнула головой. – Это не так. Во всяком случае, если я не хочу потерять работу.
– А зачем она вам? Вы красивы. С чего вам хотеть работать в таком месте, как это?
– Если вы этого еще не поняли, я вам объясню. Я должна что-то есть.
– А вы не хотели бы сниматься в кино? – с любопытством осведомился Зиолко. – Вы Могли бы подписать контракт сегодня же.
Тамара покраснела и рассмеялась.
– Мистер, это самая избитая шутка в этом городе. А сейчас извините, у меня есть другие дела.
Он казался искренне обиженным.
– Послушайте, хотите навести обо мне справки? Убедиться, что я не болтун? Вон там телефон. – Он кивнул в сторону выхода.
– Я здесь работаю, – холодно напомнила она ему. – Я отлично знаю, где телефон.
– Хорошо. Я даже дам вам монетку. – Зиолко полез в карман, и Тамара воспользовалась предоставленной ей возможностью убежать.
– Эй! – Он вскочил на ноги. – Вы куда? Разве вы не хотите позвонить в студию и справиться обо мне?
– Мне надо обслужить другие столики. – Она торопливо пошла к стойке, стараясь не обращать внимания на других посетителей, которые с интересом уставились на нее.
Он не отставал.
– Я даже не знаю вашего имени! – громко сказал он.
– Я ведь тоже не знаю вашего имени, правда? – равнодушно ответила она, стараясь говорить потише, чтобы ее не было слышно всем. Схватив две тарелки с раздаточного окошка, она развернулась и саркастически улыбнулась ему. – Это ставит нас в одинаковое положение, вы не находите?
– Меня зовут Луис Зиолко, – тихо сказал он. – А как вас?
От удивления она выронила тарелки. Они с грохотом упали на пол, и ему пришлось отскочить назад, чтобы брызги от яичницы с ветчиной не попали на него.
– Что с вами? – спросил он. – Вы выглядите так, будто встретили привидение.
Ухватив Зиолко за свитер в том месте, где, будь на нем костюм, находились бы лацканы, Тамара принялась трясти его.
– Что вы сказали? – недоверчиво прошептала она. Лицо ее вдруг стало пепельно-серым.
– Я сказал, что меня зовут Луис Зиолко. А теперь, будьте добры, назовите ваше имя.
Она отпустила его свитер и, покачиваясь, отступила на шаг назад. Упершись руками в бока, безнадежно вздохнула, закатила свои зеленые глаза и покачала головой.
– Тамара, милочка, – вслух произнесла она, – иногда ты бываешь первоклассной девкой.


– Стоп! – зловеще прорычал в свой мегафон Луис Зиолко, вскакивая с режиссерского кресла. – Стоп-стоп-стоп! – Он ходил по площадке, громко топая ногами и чертыхаясь себе под нос. Затем на минуту остановился и бросил свирепый взгляд в сторону Тамары.
«Что я теперь сделала не так?» – смущенно подумала Тамара и посмотрела на Зиолко. Он заставлял ее повторить эту простую сцену уже в двадцать восьмой раз и снова неожиданно прервал съемку. Она чувствовала, что его ангельское терпение начинает опасно истощаться.
Он поднес мегафон к губам:
– Уберите свет!
В ту же секунду ослепительно-горячее «солнце» и софиты на подвесной арматуре, потрескивая, погасли, и Перл вместе с другими четырнадцатью закаленными временем членами съемочной группы, составлявшими ее костяк, небрежно одетыми и сносившими безделье с той же равнодушной легкостью, с какой они выполняли свои разнообразные обязанности, отвернулись и, пользуясь предоставленной возможностью, закурили.
Тамара сразу же почувствовала, как от царившего на необогретой площадке влажного, колючего холода ее руки покрылись гусиной кожей. Девушка из костюмерной поспешила набросить ей на плечи одеяло, и Тамара, выдавив из себя улыбку, отдала ей боа из белых перьев, поплотнее завернувшись вместо них в одеяло. Ее зубы непроизвольно начали стучать, что было совсем не удивительно. Как только на нее направляли включенные на максимальную мощность ослепительные прожектора, ее бросало в пот, да так, что лицо и плечи приходилось покрывать специальной пудрой; и неизменно, как только огни гасли, ее вновь бросало в холод. Жар, холод. Жар, холод. Ей редко доводилось испытывать такие перепады температуры, и она опасалась, что, если не будет осторожной, дело кончится воспалением легких или, по меньшей мере, плевритом. Ее восхитительный костюм: короткое узкое белое шелковое платье, щедро расшитое блестками, с застежками из искусственных бриллиантов на плечах, приколотый к поясу веер из страусовых перьев и украшенная перьями лента на голове – не слишком согревали ее, так же, как и висящие на шее две длинные нити жемчуга и бриллиантовые стразы на запястьях и пальцах.
При виде надвигающегося на нее Зиолко, Тамара отвернулась, чтобы тот не заметил, как она борется со слезами.
– Что я теперь сделала не так? – робко спросила она, как бы разговаривая со стоящей перед ней стеной. Ясно же, что снова сделала что-то не так; с чего бы еще он остановил съемку? И все же она была почти уверена в том, что сыграла сцену совершенно правильно.
– На этот раз дело не в том, что ты что-то сделала не так, – в его голосе слышалась усталая обреченность. – Дело в этих проклятых пятнах.
– Пятнах? – Она повернулась к нему лицом. – Каких пятнах?
Он откинул одеяло с ее плеч.
– Вот этих.
Она опустила глаза и изучающе посмотрела на свои плечи. Удивленный стон сорвался с ее губ. Повсюду, где боа касалось кожи, ее плечи были покрыты безобразными красными пятнами.
У нее оказалась аллергия на перья.
Черт! Как не вовремя!
Зиолко наклонился к ее лицу.
– Почему ты не сказала, что у тебя аллергия? – осведомился он тихим, но грозным голосом.
– Откуда мне было знать? – сердито выпалила в ответ Тамара. Из ее безупречно подведенных глаз покатились слезы, образовав черный подтек. – Я ведь не все время хожу в куриных перьях!
Он вздохнул, выражение его лица смягчилось.
– Ладно, ладно. Только не плачь, хорошо? Испортишь грим. – Зиолко знаком подозвал Перл. – Наложите побольше грима ей на спину и плечи, чтобы скрыть пятна, – раздраженно приказал он. – Это должно помочь, как думаешь?
Перл кивнула и сочувственно посмотрела на Тамару. Зиолко щелкнул пальцами в сторону костюмерш.
– Принесите вместо боа белую меховую накидку. Костюмерша торопливо удалилась.
Тамара удивленно взглянула на Зиолко.
– А разве грим не испортит мех?
Он пожал плечами и спокойно посмотрел на нее.
– Может быть, но у нас нет выбора. И потом, какое мне дело до куска меха, если речь идет об эпизоде?


Пятнадцать минут спустя они возобновили съемку.
– Дубль двадцать девять, – прогудел в мегафон Зиолко. – Тишина на площадке!
Ассистент оператора наклонился перед Тамарой. Его деревянная хлопушка громко щелкнула своими челюстями, и камера заработала снова.
– Мотор!
Не обращая внимания на одуряющий жар, исходящий от прожекторов, Тамара небрежным движением завернулась в мех. На протяжении всех тридцати секунд, пока она медленно шла по направлению к камере, у нее было такое лицо, как будто жизнь ее кончена. Затем шаги ее замедлились, она остановилась и затаила дыхание. В свете прожекторов ее платье переливалось, подобно расплавленному серебру, грудь вздымалась.
И вот дыхание Тамары участилось. В сияющих глазах вспыхнул огонек неверия, губы приоткрылись в подобии улыбки. Она пошла быстрее и наконец побежала к кинокамере с выражением надежды на своем прекрасном лице. Ассистент оператора подхватил ее, не дав налететь на камеру.
– Стоп! – раскатисто прозвучал в мегафон голос Зиолко. – Снято!
Он широко улыбнулся. Двадцать девятый дубль получился просто чудесным.
Но это было еще не все. На съемки пятиминутной кинопробы понадобилось два с половиной дня, которые должны были подготовить ее к финальному испытанию, сцене с диалогом, где она будет танцевать не с кем иным, как с самим Майлзом Габриелем, ведущим актером «ИА». Подающая надежды зеленоглазая дебютантка была до смерти напугана.


– Тамара! Это тебя! – взволнованно воскликнула Джуэл, протягивая Тамаре телефонную трубку и подпрыгивая от возбуждения. – Это тот парень, Зиолко, звонка которого ты ждешь!
– Зиолко? – тупо переспросила Тамара. Она наполнила большой хромированный кофейник и закрыла его крышкой. Затем вытерла пролитые капли и бросила взгляд сначала на раздаточное окошко, потом на толпящихся у стойки клиентов. Два заказа, которые она передала Хосе, еще не были готовы; посетители занимались едой. Убедившись в том, что у нее выдалась свободная минутка, Тамара медленно подошла к телефону.
– Лапочка! – прошипела Джуэл. – Что с тобой, черт возьми? Я умру от любопытства! – Она протянула ей телефонную трубку и, сжав кулаки, снова заплясала от нетерпения.
Тамара поднесла к уху трубку и дрожащим голосом спросила:
– Мистер Зиолко?
С минуту она не слышала ничего, кроме какого-то потрескивания и посторонних звуков.
– Луи, – наконец сказал он. – Я думал, мы договорились, что ты будешь звать меня Луи.
– Луи. – Голос ее звучал так же далеко, как и его голос в телефонной трубке.
Джуэл делала ей отчаянные знаки.
– Что он говорит? – одними губами спросила она.
Тамара повернулась к ней спиной и крепче сжала трубку.
– Плохие новости, да? – спросила она.
Ну вот. Она произнесла вслух то, чего так боялась. Страх ядовитой змеей повис в воздухе.
– Плохие новости? – переспросил Зиолко. – О чем это ты?
Ей хотелось придушить его. Почему он так играет с ней?
– О кинопробе, – услышала она свой голос. – О чем же еще?
Он казался удивленным.
– С чего ты это взяла?
Сердце ее колотилось бам… бам… БАМ, подобно кузнечному молоту, равномерно опускающемуся на наковальню. Ей казалось, она видит летящие искры.
– Тогда… как они получились?
– Сама увидишь. Послезавтра в семь ты свободна?
– Утром?
– Вечером. В семь вечера. Мы приглашены на ужин к О.Т.
– К О.Т.? Ты хочешь сказать… к Оскару… Скольнику? – Тамара не верила своим ушам. – Главе «ИА»?
– Другого я не знаю. – Зиолко весело рассмеялся. – Значит, договорились.
– А как же все-таки кинопроба? – с мукой в голосе воскликнула она.
– В доме у О.Т. есть кинозал. Там ты ее и посмотришь. А после мы поговорим.
– Но мы же уже разговариваем!
– Послушай, нет смысла обсуждать это по телефону. – Он помолчал. – Это немного сложно.
Сложно! Господи, она уже видела, как весь ее мир рушится.
– Куда мне за тобой заехать?
Голос ее звучал подавленно:
– К моргу Патерсона.
Он рассмеялся.
– К моргу Патерсона?
– Именно это я и сказала.
– Ладно, только постарайся пока не умереть. Ты нужна нам живой, а не мертвой.
В ее сердце зародилась надежда. Следовало ли понимать его слова как знак того, что она все же нужна им? Она умирала от желания задать этот вопрос, но вместо этого промямлила:
– Я там живу.
– Хорошо. – В его голосе не было удивления. – Я заеду за тобой в половине седьмого.
И с этими словами он повесил трубку.


– Новое платье? – спросила Инга за ужином. – Ну что же, ja, думаю, мы можем себе это позволить. Почему нет? Не каждый день мою актрису приглашают домой к студийному Монголу.
– Моголу, – беззлобно поправила ее Тамара. Инга сама просила, чтобы ее поправляли всякий раз, как она употребляла неправильные английские слова. – Монгол – это житель Монголии.
Инга беззаботно махнула ложкой.
– Могол, Монгол – какая разница. Завтра отправимся в Гудвил.
У Тамары вытянулось лицо.
– Инга, мне не хотелось бы показаться неблагодарной, – умоляюще проговорила она. – Но нельзя ли мне купить что-нибудь новое? Один только раз?
Замолчав, Инга задумчиво смотрела на свою бульонную чашку, где в желтом от жира курином бульоне плавала одна большая белая клецка. Потом выдавила из себя улыбку.
– Почему бы и нет? Мы подыщем тебе какое-нибудь милое платье для твоего Монгола.
У Тамары загорелись глаза.
– Это должно быть что-то интеллигентное, – медленно проговорила она.
– Интеллигентное? – переспросила Инга. Она подозрительно моргнула. – Как это платье может быть интеллигентным? Оно что, умеет думать, а?
– Это просто такое выражение. Оно означает шикарное, элегантное, классное.
Инга покачала головой.
– Глассная одежда. Интеллигентная. Что они еще придумают?
Тамара пропустила мимо ушей «глассную» одежду. Она думала лишь о своем новом платье и о нитке жемчуга, которая будет мерцать на ее шее. Ей нравился этот жемчуг, и она надевала его при каждом подходящем случае. Конечно, он был всего лишь подделкой, купленной у Вулворта, но какое это имело значение? Важно было лишь то, что она положила на него глаз, после того как увидела фотографию Констанции Беннетт в жемчужном ожерелье. Это все решило. И, надевая купленный у Вулворта жемчуг, она чувствовала себя совсем как Констанция Беннетт.
На следующий день в половине третьего они вошли в салон одежды «Дороти». Инга в своем безвкусном, бесформенном сером пальто, тяжелых прочных коричневых туфлях, с большой потрепанной сумкой в руках и в бесформенной черной шляпке, которую она надевала всякий раз, когда выходила из дома, казалась здесь неуместной и выглядела старше своих тридцати семи лет. Тамара высоко подняла свою красивую голову, не позволяя элегантной обстановке магазина запугать себя – магазина, на который она прежде могла лишь с тоской взирать издали. «Дороти»! – восторженно думала она, вслушиваясь в его приглушенную, почти священную тишину. Какая невероятная роскошь! – Она изумленно оглядывалась по сторонам. – Бог мой, пол покрыт плюшевым ковром!»
– Ох, Инга! Разве тут не восхитительно? – выдохнула она, танцующей походкой проходя по проходу и касаясь кончиками пальцев роскошных платьев, висящих на вешалках по обе стороны от нее. – Умереть можно!
Хотя, по мнению Инги, одежда тут и не стоила того, чтобы ради нее умирать, она вынуждена была признать, что все действительно очень красиво.
К ним подошла аристократического вида продавщица в прекрасно сшитом сером платье и с безукоризненно уложенными серебряными волосами; лишь на мгновение по ее лицу скользнуло выражение неодобрения по поводу поношенного наряда Инги, которое тут же сменилось непроницаемой профессиональной маской.
– Что желаете, мадам? – спросила она с едва заметным презрением.
Инга покачала головой и робко опустила глаза.
– Это не я, благодарю вас. – Взяв Тамару за плечи, она нежно подтолкнула ее вперед и гордо проговорила: – Это она. Ей нужно глассное платье.
Продавщица удивленно подняла брови.
– Глассное платье?
– Она хотела сказать «элегантное», – объяснила Тамара.
Инга кивнула головой и доверительно понизила голос:
– Ее пригласили на обед к Моголу в Беверли-Хиллз! Я хочу, чтобы она была хорошо одета, не хуже других.
– Мы, в нашем салоне, гордимся тем, что помогаем нашим покупателям выглядеть наилучшим образом, – фыркнула продавщица. – В число наших клиентов входят лучшие люди города. А что именно вы бы хотели?
Инга беспомощно пожала плечами.
– Тамара, она знает. Она читает все журналы. Продавщица оглядела Тамару, прикидывая ее размеры.
– Это должен быть официальный наряд?
– Я… я не знаю, мэм.
– Понятно. – Продавщица задумчиво сжала губы. – Тогда я посоветовала бы вам не слишком длинное платье. У вас прекрасная фигура и очень красивые ноги. Нет нужды скрывать их. Вы также сможете носить его и как обычное, и как выходное платье.
– Звучит заманчиво, – кивая, согласилась Инга.
– А на какую сумму вы рассчитываете? Инга замерла.
– Десять долларов? – предложила она сумму, казавшуюся ей астрономической.
– Понятно. – Продавщица вздохнула. – Боюсь, это ограничивает наш выбор. Однако у нас есть несколько довольно неплохих вещей, оставшихся с прошлого года. Я бы особо порекомендовала одно платье, которое должно прекрасно подойти молодой леди. Пойду принесу, чтобы она смогла его примерить.
– Оно должно быть приличным, – предупредила ее Инга. – Я хочу, чтобы она выглядела как настоящая леди.
– Разумеется, – ответила продавщица, – так и будет. – И она вышла из торгового зала.
При виде платья, которое она принесла, у Тамары с губ сорвалась жаркая молитва, чтобы оно ей подошло. И оно подошло. Стоя перед трехстворчатым зеркалом и поворачиваясь во все стороны, чтобы лучше рассмотреть себя, Тамара не верила своим глазам. Это было туго обтягивающее тело узкое платье, начинающееся от подмышек и доходящее до середины икры, сшитое из атласа цвета спелой малины, с широкими черными бархатными бретелями, образующими петлю вокруг шеи. Его можно было надевать на официальные выходы с подобранным в тон огромным экстравагантным атласным бантом, приколотым внизу с одной стороны, или без него – для менее торжественных случаев. Ее лицо порозовело от предвкушения покупки. Тамара знала, что то, как она выглядит, можно выразить одним словом: сногсшибательно.
Она была очарована, околдована, влюблена в это платье.
Даже Инга понимала, что оно ласкает глаз, и одобрительно кивнула головой.
– Ja, хорошее платье. Сколько оно стоит?
– Это очень красивое платье. – Продавщица принялась щедро расхваливать его. – Штучная работа, а не массовая продукция. Вначале оно было оценено в двадцать четыре доллара.
– Так дорого! – Инга была в ужасе.
– Оно было уценено до двенадцати.
– Двенадцать долларов, – пробормотала Инга, кривя губы.
У Тамары упало сердце. Она слишком хорошо знала это выражение на лице Инги; не менее хорошо знала и то, как надолго Инга могла растянуть эти драгоценные двенадцать долларов.
Задумчиво помолчав, Инга спросила:
– У вас есть еще что-нибудь хорошее за меньшую сумму?
Тамара вновь еще жарче взмолилась про себя. Ей просто необходимо было иметь это платье, эту экстравагантную фантазию, в которой она выглядела и чувствовала себя красавицей. Сама мысль о том, чтобы расстаться с ним, была ей невыносима.
Продавщица покачала головой.
– Мне жаль, но это самое дешевое платье, уверяю вас.
Тамара, затаив дыхание, не сводила глаз с отраженного в зеркале лица Инги. Наступил решающий момент. Она увидела, как руки Инги крепко сжали сумку. Еще один плохой знак.
– Тамара, тебе оно нравится? – в конце концов мягко спросила немка.
Тамара быстро кивнула головой, не в силах выговорить ни слова.
– Тогда ты получишь свое глассное платье, – объявила Инга, на которую сразу же обрушились счастливые объятия и шумные поцелуи.


– Проклятье! – жалобно взвыла Тамара при виде непокорного локона, выбившегося из ее только что уложенных волос и спиралью спустившегося на середину лба. Она сердито зачесала его на место черепаховым гребнем. – Ну почему ему понадобилось вылезти именно сейчас?
Была уже почти половина седьмого, а она по-прежнему стояла у зеркала в ванной комнате с расческой в руке и торчащими, подобно иглам дикообраза, изо рта заколками для волос. Она стояла, завернувшись в простыню, чтобы на ее драгоценное новое платье не попали капли воды или случайные волоски, в который раз страстно мечтая о том, чтобы вместо этого испещренного, мутного, треснувшего зеркала у нее был настоящий туалетный столик с большим, хорошо освещенным зеркалом. Она готова была отдать за это все, что угодно.
Тамара снова провела расческой по волосам и покачала головой. Волнистые, до плеч, волосы, подпрыгивали столь же легко и естественно, как пружинки. Ага! Наконец-то! Несговорчивый локон был укрощен!
Она положила расческу, вытащила изо рта остальные заколки и, спустив с плеч простыню, скомкала ее и бросила под раковину. Затем, быстро растирая плечи и глядя на себя в зеркало, приняла несколько соблазнительных поз. Черт, до чего же холодно. Какой бы холодной ни была погода, ванная комната в принадлежащей Роланду Дж. Патерсону квартире никогда не отапливалась; и все же она была благодарна за то, что могла ею пользоваться.
– Он здесь! – в ванную ворвалась возбужденная Инга. – Я никогда не видела такого огромного автомобиля! – Она открыла рот от изумления, отступила назад, хлопнула перед собой руками и потрясла головой. – Du bist so sch?n! – не веря своим глазам, восхищенно воскликнула она, переходя на родной немецкий язык, как случалось всегда, если она была чем-то не в меру напугана или поражена. – So sch?n.
– Ты уверена, что я хорошо выгляжу? – обеспокоенно спросила Тамара. – Ты говоришь так не для того, чтобы сделать мне приятное?
Инга, улыбнувшись, покачала головой.
– Ja. Я уверена, – мягко проговорила она, глаза ее светились любовью. Она приложила ладонь к Тамариной щеке и печально покачала головой. – Mein Liebchen. Ты уже взрослая. Скоро Инга будет тебе не нужна.
– Неправда!
Не позволяя себе расчувствоваться, Инга отступила назад и грубовато сказала:
– Оставь все как есть. Я потом здесь приберусь. – Она сунула в руки Тамаре вязаную черную накидку. – Там холодно. Накинь ее на себя. – Она помолчала. – А теперь иди. Иди.
Тамара в последний раз повернулась к зеркалу и несколько раз ущипнула себя за щеки, чтобы на них появился здоровый румянец.
– Прекрати. – Инга мягко отвела ее руки в стороны. – Ты что, хочешь, чтобы на твоем лице остались красные следы? Достаточно.
Тамара легко сбежала вниз по крутым ступенькам, одной рукой держась за перила, а другой неся за собой вязаную накидку.
Ожидая ее у подножия лестницы, Луис Зиолко поднес горящую спичку к толстой сигаре марки «Белинда» и несколько раз глубоко затянулся. Заслышав ее шаги, он взглянул вверх сквозь голубое облако дыма. Боже Всемогущий! Спичка выпала у него из рук. Он почувствовал, как болезненно, словно от сильного удара, напряглись все мускулы у него внутри. Что с ней? Разве она не понимает, что нельзя так вызывающе сексуально оголяться? Неужели ей и в голову не пришло, что этот присобранный на бедрах атлас облегает их с таким… с таким бесстыдством, а этот бант сбоку просто приглашает неприличные взгляды пробежать по ее безупречным, восхитительным ножкам? Разве она не знает, что ее полностью скрытая платьем грудь просто умоляет, чтобы кто-то сорвал его и освободил ее? А этот соблазнительный жемчуг – такой мастерски изысканный скромный мазок, но какую же смуту он сеет в душе, как противоречит ее непристойной чувственности.
Вдруг его как молнией ударило. Сначала в кафе, а потом на кинопробе он видел роскошную девушку, но сейчас по лестнице к нему спускалась не девушка. Вовсе нет. Это была женщина, холеная, уверенная в себе, стройная сирена, самая настоящая звезда. Ну и выход!
– Будь я проклят! – пробормотал Зиолко себе под нос.
При виде него Тамара перешла на размеренный величественный шаг и улыбнулась.
– Я опоздала? – спросила она своим гортанным незабываемым голосом, от которого по его телу побежали мурашки.
– Н-нет, ты не опоздала… – Он шагнул вперед и, схватив ее руку, неуклюже поднес к тубам. – …ты прекрасна, принцесса.
Она покраснела от удовольствия, а он, взяв из ее рук накидку и заботливо накинув ей на плечи, мысленно нахмурился. Он никогда не испытывал ничего подобного… почему же сейчас его обуревают такие непривычные чувства?
Шофер мягко захлопнул заднюю дверцу за усевшимся рядом с Тамарой Зиолко и, обогнув машину, прошел вперед на отделенное от салона водительское место. Тамара услышала урчание мотора, и огромный автомобиль, величаво тронувшись с места, так плавно понесся по дороге, что, казалось, он летит по воздуху. Сидящий рядом с Тамарой Зиолко развернул покрывало из леопардовой шкуры и прикрыл им ее ноги.
– Гммм, – было все, что она смогла сказать, благодарно улыбнулась ему и забилась в дальний угол, не замечая, что он разглядывает ее с таким же острым, зачарованным удивлением, с каким она смотрела на редкий мех. Тамара погладила его мягкий, гладкий, пятнистый ворс длинными наманикюренными пальцами. Как тепло и удивительно хорошо она себя чувствовала!
«Как бы я хотела иметь все это, – мечтательно подумала она. – Вот это жизнь! В такой обстановке чувствуешь себя непобедимой, полной жизни! – Она глубоко вздохнула. – Как легко привыкнуть к этому».


«Дюсенберг» взбирался по извилистым, обсаженным деревьями дорогам вверх на Беверли-Хиллз. В залитое дождем окно Тамара иногда мельком видела огни, светящиеся в огромных уединенных особняках, принадлежащих кинематографической элите. Она впервые попала сюда и была взволнована до глубины души. Ей всегда страшно хотелось своими собственными глазами увидеть Беверли-Хиллз, но до сего момента он являлся частью того призрачно-недостижимого мира, который был знаком ей лишь по журналам. Хотя она никогда прежде не видела его, но знала о нем все. Да и кто его не знал? Для большинства людей он по-прежнему оставался обособленным от Лос-Анджелеса организмом, неплотно заселенной дикой местностью, где можно было спокойно наслаждаться уединением и при этом не слишком ревностно охранять его, и где изредка можно было увидеть случайного оленя или волка. Ей было известно, что по иронии судьбы возникновение этой колонии было вынужденным следствием притока людей, принадлежащих к миру кино. Кинозвезды и промышленные магнаты, на которых лос-анджелесская старая гвардия смотрела свысока и считала выскочками-нуворишами, в лучшем случае, или исчадиями ада, в худшем, были вынуждены обосноваться здесь, вдали от аристократических районов, в горах, где прежде не согласился бы поселиться ни один здравомыслящий человек. Эти приезжие методично создавали свое собственное позолоченное гетто.
– Как здесь, должно быть, красиво днем! – стараясь скрыть свое возбуждение, восхищалась Тамара, проезжая мимо целых акров темной нетронутой земли, которые составляли пустые пространства между редкими домами. – Кажется, мы выехали за пределы города, оставив его далеко позади. Зиолко кивнул.
– Сейчас это так и есть, но вот посмотришь, что будет через несколько лет. С каждым годом здесь строится все больше и больше домов. Боюсь, очень скоро от уединения не останется и следа. Цены на землю подскочили до небес. Размеры участков становятся все меньше и меньше. Скоро гигантские особняки, бассейны и теннисные корты будут размещаться на участках размером с почтовую марку. Помяни мое слово.
– А вы здесь живете? – Она с любопытством посмотрела на него.
Он покачал головой.
– Пока нет. – При тусклом свете автомобиля Зиолко внимательно смотрел ей в глаза. – А что? Тебе здесь нравится?
Глубоко вздохнув и улыбнувшись, она кивнула. – Пахнет эвкалиптом.
– Вот погоди, распустятся цветы. Тогда здесь будет запах, как в цветочном магазине. На этой земле цветы растут, как сорняки. Ну, вот мы и приехали.
Выпрямившись, Тамара выглянула в боковое окно. Машина въехала на узкую подъездную дорожку и заскрипела шинами по белому гравию. С обеих сторон дорожки тянулись заросли разросшегося дикого кустарника. Время от времени колючая ветка скрежетала по полированным бокам машины, заставляя Зиолко морщиться от досады. Если бы не белый гравий, дорожка походила бы на лесную тропинку, ведущую в никуда. Вдруг кустарники расступились, открыв взору огромный, ярко освещенный особняк, раскинувшийся посреди залитого светом ухоженного сада. «Значит, вот где живет Оскар Скольник», – подумала Тамара. Она была потрясена. Каким-то непостижимым образом поместье оказалось именно таким, каким она его себе и представляла, и, уж конечно, оно очень подходило магнату-мультимиллионеру, ставшему кинокоролем.
Автомобиль медленно затормозил, шофер вышел и, быстро раскрыв зонт, придержал заднюю дверцу. В доме распахнулась массивная резная дверь, и в ярком прямоугольнике света чопорно застыл дворецкий.
– Добрый вечер, Фредерик, – поздоровался с ним Зиолко. – Как поживаешь?
– Прекрасно, благодарю вас, сэр. Мисс, – дворецкий поклонился во второй раз. – Мистер Скольник и остальные гости ждут вас в гостиной, – тихим голосом проговорил он. – Будьте добры, следуйте за мной.
Зиолко кивнул и взял Тамару под руку. Она была благодарна ему за этот жест, поскольку иначе так и осталась бы стоять на месте, широко раскрытыми от удивления глазами глядя на роскошный дом.
Они прошли вслед за Фредериком через крытый портик, мимо изящных, неглубоких зеленых фонтанов, плеск которых заглушал нескончаемо монотонный шум дождя, барабанящего по стеклянной крыше. Тамара взглянула вверх и не поверила своим глазам. Сводчатая галерея полностью окружала портик, повсюду стояли горшки с буйно цветущими великолепными орхидеями. Тамара затаила дыхание и покачала головой. Она была так ошеломлена этими величественными проявлениями роскоши, что ей казалось, она видит сон. Это неизмеримо превосходило все ее ожидания.
Проведя их под еще несколькими рядами арок, Фредерик растворил одну из массивных резных дверей.
Тамара была ослеплена. Она чувствовала, что попала в какой-то волшебный мир; в такой обстановке мог жить какой-нибудь жаждущий наслаждений султан. В каждом из расположенных напротив друг друга огромных каминов потрескивал огонь, наполняя комнату запахами эвкалипта и плодовых деревьев и прогоняя прочь влажный холод. Комната, несмотря на ошеломляющую высоту в тридцать шесть футов и свои необъятные размеры, производила впечатление уютного, приветливого, обжитого и любимого хозяевами помещения.
Если дом и правда является отражением личности своего владельца, то Тамара была совершенно сбита с толку личностью Оскара Скольника. Все говорило о том, что он – человек очень сложный, которого нелегко понять.
Она заметила его сразу же, как только вошла в комнату, хотя прежде никогда не видела. Но даже с расстояния в семьдесят футов его невозможно было не заметить. Он сидел в кресле с подголовником в полукруглом конце комнаты и сразу было видно, что король здесь именно он. Напротив него находился мольберт с большой картиной, а по обеим сторонам от его кресла стояли задумавшись четверо мужчин в вечерних костюмах. Их внимание было приковано к застывшему рядом с мольбертом в позе богомола человеку со скорбным выражением лица и бородкой клинышком. Несколько в стороне сидели две женщины в светлых узких платьях до пола, с бокалами шампанского в руках. Все они представляли собой чрезвычайно элегантную картину, столь совершенную по композиции, что казалось, она специально была рассчитана на то, чтобы производить впечатление.
Сначала никто не обратил внимания на вошедших, и Тамара была им за это благодарна. Она заколебалась и умоляюще взглянула на Зиолко, но он ободряюще улыбнулся и, положив руку ей на спину, повел вперед.
– Мы должны отдать должное символизму, – тихим, но страстным голосом говорил человек с бородкой. – Другими словами, мы должны смотреть глубже поверхности, копать глубже очевидного представления, для того чтобы найти Истину… – Он прервался, неожиданно поняв, что никто его больше не слушает: все глаза были устремлены на вошедших.
Тишина затянулась. Никто не говорил. Никто не моргал. Одна из женщин бесшумно, как привидение, поднялась на ноги, чтобы получше рассмотреть Тамару.
Тишина стояла такая, что можно было бы расслышать стук булавки, упавшей на эти бесценные бессарабские ковры.
Первоначальное восторженное восхищение домом сразу же сменилось у Тамары острым приступом страха. Продолжая идти вперед, она дрожала всем телом, вся ее прежняя уверенность испарилась при одном беглом взгляде на неподвижные фигуры, купающиеся в мягком свете лампы, от которого глаза присутствующих казались остекленевшими, а взгляды напряженными. Чудесная комната, которая на первый взгляд показалась Тамаре ослепительной, теперь обрела какое-то грозное, устрашающее качество, а изысканная картина из мужчин и женщин превратилась в суровое, грозное собрание судей. Первым желанием Тамары было убежать от этой страшной сцены, от этой внушающей ужас обстановки. Она остро ощущала на себе суровые оценивающие взгляды, которые не столько рассматривали, сколько разбирали ее по косточкам.
От обиды щеки Тамары вспыхнули, делая ее еще более привлекательной. У нее было такое ощущение, что она вдруг перестала быть живым человеком, а превратилась в кусок мяса в мясной лавке, который лежит и ждет, когда его начнут хватать, тыкать и презрительно обнюхивать утонченные покупатели, прежде чем отвергнуть или одобрить. Это была унизительная, жестокая и несправедливая ситуация.
И все же каким-то образом, несмотря на все это и не обращая внимания на звон в ушах, она продолжала идти вперед царственной походкой, с гордо поднятой головой. Весь ее вид говорил о том, что перед ними уверенная в себе красавица, сирена, пожирательница мужских сердец.
Каким-то чудом ей удалось пройти по комнате, ни разу не споткнувшись. При ее приближении Оскар Скольник сел заметно прямее, устремив на нее свои чистые голубые глаза. В ответ она еще выше вздернула голову, каким-то непостижимым образом умудрившись при этом изобразить на лице холодную и, как она надеялась, уверенную улыбку. Но улыбка была ненастоящей. Она была застывшей наподобие пластикового корпуса радиоприемника, стоящего в комнате Инги.
– Вот то, что нам нужно! – проговорил Скольник, когда она остановилась у мольберта в пяти футах от разглядывающих ее «судей». Положив ногу на ногу, он развалился на кресле в притворно небрежной позе, ни на секунду не сводя с нее проницательных глаз. – Что вы об этом думаете?
Звук его голоса заставил Тамару вздрогнуть, его неожиданно звучный баритон разорвал напряженную тишину, подобно выстрелу в молчаливой гробнице.
– Ч-что? – Она наклонила голову и, впервые встретившись с ним взглядом, непонимающе посмотрела на него.
– Я спросил, что вы об этом думаете. – Его кристальные глаза впились в нее. – Иногда свежее беспристрастное мнение может пролить гораздо больше света на такие вещи.
Мнение? Тамара почувствовала, как на мучительную долю секунды ее сердце остановилось. Мнение о чем?
Она посмотрела в сторону Зиолко, но он не пришел ей на помощь, а лишь криво усмехнулся. Она повернула голову и теперь смотрела прямо на Скольника.
В этом человеке все было чересчур. Он казался слишком грубым, чтобы его можно было назвать аристократом; это был человек, способный на подвиги, которые составляли неотъемлемую часть его легендарной жизни. Так же, как зачастую одного брошенного на человека взгляда бывает достаточно, чтобы понять, что перед вами льстивый, угодливый или, напротив, утонченный человек, при его виде вас охватывало ощущение какой-то примитивной, мощной, неподдельной силы. С этим человеком нельзя было не считаться. Он курил трубку, пил шампанское и никогда не играл – не считая, конечно, деловых сделок, которые сами по себе были не чем иным, как азартной игрой. Он был подвержен всего одному пороку, правда, чрезмерно дорогому, имя которому – женщины, женщины и еще раз женщины. По слухам, в которых Тамара ни на секунду не сомневалась, в Голливуде не осталось ни одной стоящей одинокой женщины, с которой он бы не переспал, после чего он двинулся походом на супружеские спальни Лос-Анджелеса. Он одним взглядом мог раздеть женщину, и именно это Тамара сейчас и чувствовала. В его глазах цвета светло-голубого арктического льда отражалась обманчивая леность пароходного картежника.
Скольник был одет в шелковый халат и турецкие шлепанцы и курил трубку. Волосы его были не по возрасту седыми.
У него был хорошо поставленный, мелодичный, богатый баритон. От судьбы обыкновенного красавца его спасали несколько вошедших в легенду шрамов на лице – свидетельство того, как опасна авиация: он трижды разбивался на самолете своей собственной конструкции и трижды выжил, чтобы похваляться потом своими подвигами. И все же, несмотря на шрамы, а может быть, именно благодаря им, в нем чувствовались какая-то грубая привлекательность, рвущаяся наружу сексуальность и жизненная сила. Каждая складка, каждый шрам говорили о том, что перед вами человек, проживший за несколько стремительных лет целую жизнь.
Тамара с трудом вырвалась из цепкого кольца магнетизма Скольника. С таким, как он, нельзя было обращаться кое-как; ее не покидало ощущение, что рядом с ним женщине грозит опасность. И, несмотря на это, перед ее мысленным взором невольно предстала картина его обнаженного тела. Казалось, она возникла сама собой. Лев! Вот кто он такой. Дикое животное. Голодный первобытный зверь, вечно выслеживающий добычу.
Она вдруг поняла, что он разглядывает ее с такой откровенностью, будто собирался высосать из нее все жизненные силы. Ей стало страшно.
Затем Скольник обезоруживающе улыбнулся и проговорил:
– Прошу меня извинить. Вы, конечно, не можете знать, о чем мы спорим. – Он показал пальцем на стоящий рядом с ней холст. – Ну? Что вы скажете? Купить мне его или нет?
Тамара бросила осторожный взгляд на картину, затем шагнула вперед и, повернувшись спиной к остальным гостям, принялась внимательно рассматривать картину, на которой был изображен большой белый прямоугольник. Над ним располагался несколько смещенный от центра совершенно ровный черный квадрат. Его углы упирались в края холста. Ниже по диагонали был нарисован красный квадрат. Нахмурив брови, она пыталась понять, что все это значит. Ну что она могла сказать?
– Я, правда, ничего не понимаю в живописи, – медленно проговорила Тамара, хмуря брови. – Но мне кажется, что это… интересно.
Она услышала, как Скольник хмыкнул. Бернард Каценбах, человек с бородкой, был прежде всего продавцом. Он вызывающе вздернул подбородок.
– Это больше, чем интересно, – негодующе проговорил Каценбах, обнажив блестящие, как у зайца, зубы. – Конечно, вся живопись интересна, – продолжал он своим загробным голосом, – поскольку любое, даже самое слабое творение позволяет нам заглянуть в душу художника. Но это… это интересное, героическое, величественное отражение измученной души, которая в конце концов свела мириады жизненных проблем к простейшим, легчайшим для восприятия и в то же время полным глубокого смысла формам.
Эти два квадрата полны глубокого смысла? Тамара не верила своим ушам.
– Как, по-вашему, – прервал его Скольник, лениво повертев указательным пальцем, – стоит ли платить за нее две тысячи долларов?
– Стоит ли… – Каценбах запнулся. – Стоит ли платить… Да разве можно оценивать в денежном выражении такого гения? Бог мой, это же Малевич…
– Я спрашивал у дамы, – весело проговорил Скольник.
«Ну и ну», – подумала Тамара и ничего не ответила.
– Так как, мисс Боралеви? – продолжал допытываться Скольник. – Стали бы вы тратить две тысячи долларов на эту картину?
Она повернулась к нему лицом и с минуту молчала.
– Две тысячи долларов? – Ей удалось выдавить из себя улыбку. – У меня нет двух тысяч долларов и никогда не было, поэтому я даже не могу себе представить, как бы я их потратила. Боюсь, вы выбрали не того человека.
Показалось ли ей, что у торговца произведениями искусства вырвался заметный вздох облегчения? Или он был плодом ее воображения?
– Отлично сказано, – одобрительно проговорил Скольник. – Должно быть, вы общительны. Это важное качество для звезды, когда приходится общаться с прессой и публикой.
Означает ли это, что она сдала экзамен, в чем бы он ни заключался? И потом он сказал «звезда». Неужели он и в правду намерен сделать из нее звезду?
– Луи, – не вставая, сказал Скольник, – я думаю, тебе следовало бы представить нас своей прекрасной спутнице.
Луис Зиолко кивнул.
– Как вы все знаете, это Тамара Боралеви, чью пробу вы все видели. – Он повернулся к Тамаре. – Тамара, хочу представить тебе руководство «ИА». Для начала, сидящий в кресле человек, это Оскар Скольник, президент «ИА».
– Мистер Скольник… – кивнула ему Тамара.
– Слева от него – Роджер Каллас, наш главный менеджер. Рядом с ним Брюс Слезин, вице-президент по рекламе. Джентльмен, справа от О.Т., Милтон Айви, наш юрист.
– Джентльмены… – опять кивок.
Все мужчины, за исключением продолжавшего сидеть Оскара Скольника, по очереди выходили вперед и пожимали ей руку, говоря, что они очень рады с ней познакомиться.
– А кто тот джентльмен справа? – спросила она.
– Клод де Шантилли-Сисиль, – ответил Зиолко, – наш художник-постановщик. Клод придает нашим фильмам их неповторимый вид.
Низенький, одетый с иголочки француз склонился над рукой Тамары.
– Я восхищен, мадемуазель Боралеви, – галантно произнес он, щекоча своим дыханием ее руку.
– Не позволяй его европейским манерам и фальшивому акценту одурачить себя, – со смешком добавил Зиолко. – Клод – чистокровный американец и к тому же старый развратник. Не говори потом, что я тебя не предупреждал.
На лице Клода де Шантилли-Сисиля появилось обиженное выражение.
– Они ревнуют! – с жаром воскликнул он, притворяясь сердитым. – Ну разве я виноват, что нравлюсь женщинам?
Тамара рассмеялась вместе с остальными.
– А теперь перехожу к нашим талантливым дамам, – продолжал Зиолко. – Рядом с мистером Скольником сидит мисс Рода Дорси, которая возглавляет литературный отдел. Именно она снабжает нас различными литературными первоисточниками, из которых мы отбираем те, которые решаем приобрести и экранизировать.
– Мисс Дорси… – Тамара наклонила голову. – Надеюсь, у меня будет возможность немного помочь вам в вашей работе.
Женщина в тяжелых роговых очках с собранными в пучок волосами рассмеялась.
– Мне бы этого очень хотелось. Иногда мне кажется, что мои сотрудники всего лишь ленивые книжные черви, весело проводящие рабочее время.
– Дама, которая стоит, это миссис Кэрол Андерегг, вице-президент по кадрам. Сотрудники ее отдела прочесывают страну в поисках новых дарований.
Миссис Андерегг смотрела на Тамару твердым, как стекло, оценивающим взглядом, голос ее звучал отрывисто, когда она, слегка наклонив серебристо-седую голову, произнесла:
– Мисс Боралеви.
– Рада познакомиться с вами, – сказала Тамара.
– Да, но мы не должны забывать мистера Каценбаха, – с тонкой улыбкой произнес Скольник со своего кресла. – Искусствовед, советник, поставщик красоты и непревзойденный продавец. Я много раз жалел, что он не работает на меня, продавая мои фильмы, вместо того чтобы заставлять меня самого покупать дорогие картины.
– Но на этот раз вы не намерены ничего покупать. Вы уговорили меня прийти сюда только для того, чтобы оценить красоту мисс Боралеви, я правильно вас понял?
– Виноват. – Скольник поднял руки вверх в знак того, что сдается, глядя на Каценбаха с еще большим уважением. Затем он знаком приказал пододвинуть к нему стул и улыбнулся Тамаре. – Присядьте, дорогая. Мы пьем шампанское. Разумеется, если вы предпочитаете что-то другое, к вашим услугам весь мой бар, который справедливо считается лучшим в городе. Не какой-то там самогон, заметьте. Французское шампанское и самые лучшие спиртные напитки, какие только можно купить за деньги. Я нахожу, что в наши дни иметь хорошего контрабандиста так же важно, как и дельного аналитика по маркетингу, найти которого не легче, чем добросовестного дворецкого.
– Хорошо сказано! – мягко заметил юрист Милтон Айви. Его щеки, покрытые сеткой красных лопнувших кровяных сосудов, ярко горели. Было видно, что, несмотря на сухой закон, он частенько баловался спиртными напитками.
– Немного шампанского, пожалуйста, – мягко проговорила Тамара, – хотя я никогда его раньше не пробовала. – Она бесхитростно улыбнулась. – Я вообще ни разу в жизни ничего не пила. Скольник одобрительно кивнул.
– Вам следует быть осторожной. – Он на секунду перевел взгляд на Милтона Айви, который не замедлил отвернуться. – Но я думаю, вам понравится шампанское. Это «Дом Периньон», самое лучшее шампанское. А за обедом предлагаю распить бутылочку «Шато Ля-тур» 1898 года. Я припас ее для особого случая.
– Значит, сегодня особый случай? – храбро спросила Тамара не в силах больше молчать о своем шансе стать звездой.
Скольник рассмеялся.
– Каждый день особенный, особенно если он окрашен присутствием красивой и талантливой девушки.
Его слова прозвучали для нее как музыка, она упивалась ими.
– Я три раза смотрел вашу кинопробу, – продолжал он, – и это событие стоит отметить. Правда, должен вам сказать, ваше изображение на кинопленке не полностью соответствует оригиналу – в жизни вы намного красивее, чем на экране. Понимаете, мисс Боралеви… могу я называть вас Тамарой?
Она ослепительно улыбнулась, довольная тем, что может избавиться от своей неблагозвучной фамилии.
– Буду очень рада.
– Отлично. – Он казался довольным. – А вы должны, как все, называть меня О.Т. Как я собирался сказать, в наш коллектив не каждый день вливается потенциальная звезда.
– Значит… вы действительно нанимаете меня? – хрипловатым голосом спросила она, с трудом осмелившись выговорить эти слова.
– Как сказать, – туманно ответил он. – Не хотелось бы разрушать ваши надежды, но я хотел бы, чтобы вы сначала увидели вашу пробу; после этого вы выслушаете наши предложения и примете решение.
У Тамары в животе похолодело, проблески надежды угасли.
– О! Значит, есть… проблемы?
– Это не совсем проблемы, а скорее, несколько… незначительных деталей, которые легко устранимы, уверяю вас. – Он увидел, что к нему бесшумно приближается вездесущий дворецкий. – А вот и ваше шампанское. Выпейте и попробуйте расслабиться. Я придерживаюсь правила, что не стоит ничего обсуждать на голодный желудок; так можно испортить удовольствие от хорошей еды. Мы все обсудим после обеда.
Как бы ей хотелось, чтобы этого обеда вообще не было, но, несмотря на ее нервозность, еда доставила огромное удовольствие. Обед стал совершенно новым для нее опытом, который запечатлелся в ее памяти и вызвал целую гамму чувств. Армия бесшумно двигающихся слуг заботилась о том, чтобы все было исполнено самым тщательным образом; они двигались так тихо, что Тамара была почти уверена в том, что их обязали надеть туфли на каучуковой подошве. Она никогда бы не поверила, что на свете могут существовать такие опьяняюще аристократические блюда. В качестве закуски мальчики-филиппинцы внесли и поставили перед каждым гостем две маленькие тарелки и чашу – приготовленная тремя способами куропатка – тончайшие, почти прозрачные ломтики грудки куропатки с обжаренным в масле луком-шаллотом, консоме из куропатки и восхитительная крошечная ножка куропатки в пряном красном винном соусе. Помимо основного блюда, состоящего из трех разных видов пресноводной рыбы, поданной в соусе из утиной печенки с гарниром из самых бледных и нежных зеленых побегов спаржи, которые ей когда-либо приходилось видеть. Скольник и его гости потчевали ее анекдотами из жизни звезд, которых она знала по журналам или кинофильмам, в промежутках забрасывая ее вопросами, желая разузнать о ее жизни все, что им может понадобиться. Это была тонкая и чрезвычайно умная тактика. Легкое шампанское и бархатистое столовое вино превратили их вопросы из допроса в обычное социальное исследование; к тому времени, как был подан десерт: трио – как и следовало ожидать, – состоящее из малины, черники и клубники, залитых сметаной, Скольник и его высокопоставленные подручные уже знали о ней достаточно. Тот факт, что ее мать была великой русской театральной актрисой и любовницей князя, привел их в восторг; вино развязало ей язык, и она даже проговорилась о том, что они с ее попечительницей очень нуждаются в деньгах.
– Брюс, – спросил Скольник, отклоняя предложенную дворецким коробку с кубинскими сигарами и закуривая трубку, – у тебя достаточно материала для того, чтобы твои люди могли начать работу?
Тамара почувствовала легкое покалывание в голове. Значит, они говорили всерьез!
Брюс Слезин ухмыльнулся и, взяв две сигары, положил их в карман.
– Более чем достаточно! – радостно ответил он. – Происхождение этой молодой леди произведет настоящий фурор. Немного фантазии, и вы не поверите, какая у нас получится история. Например, мы можем сказать, что ее мать была великой русской актрисой, а отец – настоящим князем. Нас никто не станет опровергать, поверьте мне. Я по опыту знаю, что люди верят во все, во что им хочется верить, а этому они точно захотят поверить. В любом случае, насколько мне известно, большинство русских белоэмигрантов, бежавших от революции, либо заняты подготовкой всевозможных заговоров с целью возвращения в Россию, а значит, на сплетни о ней у них не будет времени, либо они до смерти боятся, что большевики разыщут их, и поэтому сидят тихо. А мы тут окажем Тамаре королевские почести. Не забудьте, раз ее отец – князь, то значит, и она сама – княжна.
– Княжна, да? – Скольник улыбнулся, переваривая услышанное. – Мне это нравится.
– А мне нет. – Тамара перегнулась через стол, сведя к переносице свои безупречно изогнутые дугой брови. – Это… это просто неправда! – настойчиво проговорила она страстным шепотом. – Я никакая не княжна! И никогда ею не была! И отец мой не был князем.
Слезин весело улыбнулся ей.
– Ну конечно, был. И, разумеется, вы – княжна. Она пристально посмотрела сначала на него, затем на Скольника, пораженная тем, с какой легкостью они плели паутину из полуправды. Неужели все, что она читала о звездах Голливуда, только частично правда… или, может быть, это все чистейший вымысел?
Скольник повернулся к главе своего отдела, занимающегося вопросами новых кадров.
– Кэрол? Ты хочешь что-нибудь сказать?
– Если не считать деталей, которые мы обсуждали вчера, я полагаю, она отвечает большинству наших требований, – обтекаемо ответила Кэрол Андерегг.
«Ну вот, опять, – подумала Тамара, чувствуя, как душа уходит у нее в пятки, – снова эти проклятые «детали».
Скольник пробуравил взглядом художника-постановщика.
– Клод?
Клод де Шантилли-Сисиль медленно кивнул. От его легкомыслия и европейских манер, которые он так любил на себя напускать, не осталось и следа; теперь была видна его суть.
– Я думаю, мы могли бы создать совершенно новый облик, новый стиль вокруг нее, – задумчиво произнес он, вертя в руках чайную ложечку в стиле рококо. – Судя по кинопробе, ее игру можно было бы немного привести в порядок, но это проблема режиссера, а не моя. – Он бросил взгляд в сторону Зиолко, который с безучастным видом сидел рядом. – В целом, я бы сказал, что она обладает тем неуловимым качеством звезды, которое заставляет вас выпрямиться и обратить на нее внимание. – Он обежал глазами остальных гостей, которые молча кивали головами. – И мне нравится затея с княжной, – продолжал он. – Она дает нам определенную зацепку. Она царственна, но не слишком. Она очаровательна и свежа – даже сексуальна, – но она не высмеивает эти качества; в ней нет ничего кричащего, один лишь небольшой намек, который гораздо, гораздо действеннее, чем любая крикливость. Я думаю, нашим паролем в отношении нее должно быть слово «класс», поскольку, вне всякого сомнения, она обладает этим качеством, но нам следует рекламировать его осторожно, чтобы не перегнуть палку. Короче, я думаю, у нее есть все задатки королевы экрана. Я вижу ее всю в белом: почти белые волосы, белый гардероб, белая мебель, белые украшения, блестящие жемчуга, белые меха… белые борзые на поводке – и все такое. Я думаю, мы можем создать киносенсацию тридцатых годов, если, повторяю, если она решит играть в нашей команде и согласится с нашими предложениями.
Все это время Скольник сидел, удобно развалившись в кресле, и спокойно пыхтел трубкой. Тамаре в течение всего этого разговора с трудом удалось сохранять выдержку и достоинство. Она молчаливо оглядывала сидящих за столом людей. Ее одновременно приводило в восторг то, как работает их творческая мысль, и то, что она может самолично наблюдать за тем, с какой быстротой щелкают и поворачиваются колесики в их практичных головах. В то же время ее охватил чудовищный страх. Крепко стиснутые руки – скрытый барометр переполнявших ее эмоций, которые то взлетали вверх, то падали вниз, в зависимости от того, что она чувствовала в данный момент: эйфорию, гнев, унижение или страстную надежду – двумя красными клубками лежали на коленях. Она изо всех сил старалась, чтобы ее лицо оставалось спокойным, но уголки губ были сжаты, отражая возрастающий гнев и раздражение. С одной стороны, она упивалась оказанным ей вниманием, но с другой – о ней говорили с хладнокровием мясников, обсуждающих освежеванного быка, и от этого ее кровь закипала. Что они себе воображают, неся весь этот вздор и на разу не поинтересовавшись ее мнением! И никакого намека на подписание контракта! Она готова была разрыдаться от разочарования.
Теперь Скольник обратился к торговцу произведениями искусства.
– Берни, как ты сам справедливо заметил не так давно, я пригласил тебя сегодня не случайно. И вот почему. Я доверяю твоему мнению и именно поэтому купил у тебя… сколько, двадцать картин?
Тот молча ждал, что последует дальше.
– Я хотел бы услышать твое профессиональное мнение о Тамаре. Заметь, не твое личное мнение, а мнение критика в области искусства. Не бойся показаться жестким. Я хочу, чтобы ты сказал мне правду. Что подсказывает тебе твой опытный взгляд оценщика, когда ты смотришь на нее? Будь так же объективен, как если бы она была картиной и ты решал, покупать тебе ее или нет.
Бернард Каценбах, скорбно нахмурив брови, смотрел в стол. Он был в трудном положении, и это ему совсем не нравилось. Обсуждать достоинства и недостатки картины или скульптуры – это одно. В конце концов, ни картины, ни скульптуры его не слышат. И совсем другое – открыто обсуждать физические достоинства и недостатки живого человека, да еще в его присутствии. Эта перспектива приводила его в ужас. Но разве у него был выбор? Его охватило какое-то странное предчувствие, что на чашу весов поставлены деловые отношения с его лучшим клиентом.
Каценбах поднял глаза и изучающе посмотрел на сидящую напротив Тамару. Она затаила дыхание и сидела неподвижно, похожая на мраморную статую. Ее лицо было на три четверти повернуто к нему, и профиль казался таким прекрасным, что причинял почти физическую боль. Несмотря на ее необычайную красоту, Каценбах разглядел в ней и недостатки… серьезные недостатки. Будь она произведением искусства, он знал бы, что должен будет отвергнуть ее. Все-таки она не была ни совершенством, ни шедевром.
– Передо мной очень красивая женщина, – осторожно подбирая слова, начал он, – но, подобно всем живым существам, в отличие от предметов искусства, она далека от совершенства. Ее нельзя назвать ни худой, ни пышной… пожалуй, в ней еще многовато от пухлого ребенка.
Тамара вздрогнула, как от удара; остальные торжественно кивнули в знак согласия, как будто он сказал то, что им и так было известно.
– Продолжай, – попросил Скольник.
– У нее не слишком ровные зубы, – начал перечислять Каценбах. – Нос смотрит немного в сторону…
– Значит, ты не считаешь ее богиней, – тихим голосом подытожил Скольник.
На лице Каценбаха проступил румянец, в его обычно спокойных глазах цвета топаза вспыхнул и погас огонь. Больше всего ему хотелось вскочить с места и навсегда покинуть этот проклятый дом, но он был осторожным человеком и не мог позволить себе поставить под угрозу будущие сделки.
– Между богиней в искусстве и кинобогиней есть разница. Вам и без меня это известно. В искусстве выше совершенства обычно ничего нет, по крайней мере, на Западе. А вот японцы считают совершенство настолько обычным явлением, что зачастую их художники специально привносят в совершеннейший шедевр какой-нибудь дефект, чтобы он стал действительно совершенным.
Тамара, по-прежнему не шевелясь, смотрела в глаза Каценбаха. Он быстро отвел взгляд.
– Но у нее не один недостаток, – заметил Скольник. – Ты сам это только что сказал.
Каценбах колебался.
– Да, сказал. Но ведь в киноиндустрии используются различные трюки с освещением, гримом и еще Бог знает с чем. Я ведь не принадлежу к миру кинематографа и не могу об этом судить. Но я слышал, что кинокамера видит только то, что она хочет видеть. Правда, в том, что касается лишнего веса, зубов и носа… не знаю, как камера сможет все это скрыть. – Он красноречиво пожал плечами, печально качая головой. – Боюсь, крупный план лишь преувеличит и подчеркнет эти недостатки.
Скольник медленно кивнул.
– Ты был искренен, – сказал он, – и я ценю это. Мне также хотелось бы принести тебе свои извинения за то, что я отнял у тебя столько времени. Мне было очень приятно повидать тебя.
Бернард Каценбах понял намек и отодвинул от стола свой стул. Бросив камчатную салфетку слева от десертной тарелки, он поднялся на ноги.
– Леди, – сказал он, наклонив голову и намеренно избегая укоризненных глаз Тамары. Он видел, что она глубоко дышит, с трудом сдерживая слезы. – Джентльмены. Прошу меня извинить, но уже поздно.
– Фредерик проводит тебя, – проговорил Скольник, и тут же, словно по заранее составленному плану, появился черный дворецкий.
Каценбах кивнул и направился к двери.
– Берни…
Торговец обернулся к столу.
– Оставь Малевича. – Скольник позволил себе слегка улыбнуться. – Завтра утром к тебе в отель заедет посыльный с чеком.
В столовой догорали света в тяжелых серебряных канделябрах. Скольник обернулся к Тамаре, по его лицу было видно, что угрызения совести ни в малейшей степени не мучают его.
– Думаю, нам пора пройти в кинозал и посмотреть вашу пробу, – произнес он с улыбкой, в которой не было и следов раскаяния.
Она повернулась и невидящим взглядом посмотрела на него. Страшная усталость неожиданно навалилась на нее, все тело ныло так, как если бы ее долго волокли куда-то или даже четвертовали. Вечер был испорчен. Тамара чувствовала себя совершенно обессиленной.
Как автомат, она поднялась на ноги и на мгновение потеряла равновесие.
Она была опустошена. И впервые в жизни чувствовала себя по-настоящему уродливой.
«Если я настолько уродлива и он не хочет, чтобы я снималась в его фильмах, зачем мне смотреть кинопробу? Зачем заставлять меня еще больше страдать?» – Эти мысли преследовали ее.
В центре роскошного кинозала Тамара буквально утонула в мягчайшем зеленом кожаном кресле. Слева от нее в таком же кресле сидел Скольник; Зиолко устроился справа. Остальные уселись вокруг них в креслах поменьше и без подлокотников, в точном соответствии со своим статусом.
– Давай, Сэмми, – крикнул Скольник, – начинай! В комнате сразу стало темно, фильм начался. Затаив дыхание, Тамара следила за тем, как на ярком экране появился циферблат с одной стрелкой и огромными черными цифрами, ведущими отсчет в обратном порядке: 9, 8, 7, 6… 5, 4, 3, 2… Затем цифры совсем исчезли с экрана, и с ее губ сорвался изумленный гортанный вскрик. С экрана прямо на Тамару смотрело ее собственное изображение. Ее огромное черно-белое лицо заполнило весь экран, оно показалось ей таким невозможно громадным, таким… таким непохожим на нее с этой натянутой улыбкой, что она еще глубже зарылась в огромное кресло, как в спасительное убежище. Тамара и представить себе не могла, что у нее такая ужасная улыбка. Это была даже не улыбка, а какая-то чудовищная, зубастая гримаса.
К горлу подступила тошнота. Хуже всего было то, что огромные размеры ее лица высотой в девять футов, казалось, увеличивали трясущиеся уголки ее губ и пустые, неподвижные глаза, смотрящие прямо перед собой. Лицо выглядело застывшей маской и напоминало кинозвезду не больше, чем снимок преступника для полицейского архива. Она не могла не признать, что жестокая критика Бернарда Каценбаха была справедливой. Более того, при данных обстоятельствах он был даже тактичен. Ее нос и правда некрасиво смотрел в одну сторону, внося некоторую асимметрию в остальные черты. Ее фигура была не совсем пропорциональна. И потом – черт возьми! – она была слишком тяжеловата. А что касается ее зубов… Боже Всемогущий, неужели они и в самом деле такие кривые? Она вздрогнула, неожиданно остро осознав свои физические недостатки. Почему она раньше их не замечала?
Тамару переполняло неприятное чувство отвращения к самой себе. Из ее глаз мощным потоком готовы были хлынуть слезы. Как бы для того, чтобы придать ей еще большее сходство с преступником, она прижимала к груди маленькую белую табличку, вырезанную в форме лопаточки, чтобы ей было удобно держать ее за короткую толстую ручку. Табличка дрожала в ее нетвердых руках, и при каждом неверном движении печатные буквы принимались яростно прыгать. Пустые графы были заполнены аккуратными черными надписями.
ИМЯ Боралеви Тамара
ДАТА 1/24/30
ГЕРОИНЯ Лейла
КОСТЮМ № 1
КАРТИНА № В-112
ГРИМ № 3
ПРИЧЕСКА № 2
Наконец, к ее большому облегчению, нескончаемо долгое изображение с уродливо невыразительной улыбкой исчезло, и хлопушка, щелкнув своей полосатой, как у зебры, челюстью, объявила название фильма «Вертихвостка». В темноте Тамара украдкой поднесла руку к лицу. Не сводя глаз с экрана, она стала молча грызть аккуратный ноготь большого пальца.
И тут неожиданно свершилось ослепительное чудо Голливуда. Его можно было сравнить с рождением Евы, открытием Колумбом Нового Света, с первым блеском золота, означающим для усталого старателя, что он наткнулся на золотую жилу. Подобно тому, как знаменитый гадкий утенок превращается в прекрасного лебедя, Тамара из неуклюжей девушки превратилась в грациозную молодую женщину. Объединенными усилиями Луиса Зиолко, Перл Дерн и остальных членов съемочной группы был рожден совершенно новый человек, до этого существовавший разве что в недосягаемых далях божественного воображения.
Тамара с изумлением обнаружила, что она, благодаря какому-то непонятному колдовству, перенеслась в другой мир, в другое измерение. Не было больше ни самих съемок, ни этого кинозала. Казалось, она сама как субъект бытия тоже исчезла.
Она не верила своим глазам. Нет, этого просто не может быть. Если в жизни и могут происходить чудеса, то только с другими людьми, а вовсе не с ней. Но чудо свершилось, самое большое чудо из тех, что только можно себе вообразить. Это доказывал фильм. Благодаря тонкой и искусной режиссуре Зиолко создавалось впечатление, что женщина на экране не играет роль, а живет реальной жизнью. В отличие от настоящей та сияющая Тамара двигалась не неуклюже, а просто восхитительно. Чувственно. И выглядела просто ослепительно, очаровывая и поражая, отметая в сторону все, кроме собственной личности, красоты и сексуальности.
Картины одна за другой плавно сменяли друг друга. Ошеломленная, она с неожиданным удовольствием следила за тем, с какой врожденной легкостью и грацией движется ее гигантское изображение-двойник. Она слушала свой голос: низкий, хрипловатый и мягкий. Он казался ей странным и непривычным, совсем не похожим на тот, что она слышала сама, когда говорила. Ей и в голову не могло прийти, что ее голос мог звучать так соблазнительно и так чувственно.
А потом настал черед финальной сцены, которую Зиолко заставлял ее переигрывать снова и снова, пока в конце концов его взыскательный вкус не был удовлетворен. Какой простой и естественной, какой удивительно правильной казалась сейчас эта сцена, в которой они с Майлзом Габриелем исполняли бешеный, полный скрытой чувственности чарльстон. Во фраке и белом галстуке, с зачесанными назад блестящими черными волосами и тонкими усиками, которые еще больше подчеркивали его по-животному чувственные губы, Майлз выглядел удивительно привлекательным и красивым, и она… Нет, не может быть, чтобы это была я! – с восторженным удивлением думала Тамара.
Сейчас, когда она действительно поверила, что это дивное создание в роскошном туалете в самом деле она сама, ее начало трясти, сердце готово было выскочить из груди. Конечно, она несколько полновата, да и нос, снятый крупным планом, смотрел не совсем прямо, впрочем, как и глаза. Но все это не имело значения. А вот что действительно имело значение, так это вспыхивающие на экране электрические разряды и тот факт, что ей каким-то образом удалось покорить этот большой серебристый экран, притянуть к себе всеобщее внимание и каким-то чудом удерживать его, не давая ему исчезнуть.
Тамара завороженно смотрела на свое новое блестящее «я», чувствуя, как от восторга начинает кружиться голова.
Она вздрогнула: казалось бы только-только начала привыкать к происходящему на экране чуду, как пленка в проекторе кончилась и на бледно-сером фоне вспыхнули и погасли огромные белые точки.
Переполнявшая ее радость разом исчезла. Она почувствовала грусть и пустоту. Как бы ей хотелось, чтобы это волшебство длилось и длилось без конца.
– Включи свет, Сэмми! – крикнул в темноту Скольник и, наклонясь к Тамаре, спросил доверительным шепотом: – Ну, что скажете?
Зажегся верхний свет, и Тамара быстро моргнула, по-прежнему не сводя глаз с опустевшего экрана.
– Вы что, язык проглотили? – улыбнулся Скольник. – Вам не понравилось то, что вы увидели?
Она медлила, стараясь найти правильный ответ. Но это было бесполезно. После того как проба промелькнула и погасла, Тамара не чувствовала прежней восторженной уверенности. В конце концов, что она во всем этом понимала? Разве она вправе высказывать свои суждения?
– Я… я не знаю, – повернувшись к нему лицом и вцепившись ногтями себе в бедра, неуверенно проговорила Тамара. – А ч-что вы сами думаете?
– Я думаю, проба говорит сама за себя. В вас что-то есть, – осторожно признал он, – и даже ваша игра совсем не так плоха. Судя по тому, как сейчас обстоят дела, я нисколько не сомневаюсь, что вы могли бы с успехом сняться во многих фильмах.
Едва веря своим ушам, Тамара ждала, что будет дальше. В голове у нее стоял изумительный шум, как будто кто-то приложил ей к уху огромную морскую раковину.
– Я мог бы прямо сейчас заключить с вами договор на исполнение ролей второго плана, – продолжал он. – Однако это все равно что преждевременно откупорить коллекционное вино, а я никогда не был человеком, безрассудно растрачивающим дорогие вещи. Я могу себе позволить подождать нужного момента. Понимаете, мне не нужна просто еще одна актриса. У нас есть из чего выбрать.
– Но тогда что вам нужно? – тихо выговорила она, не сводя с него глаз.
Скольник пристально посмотрел на нее.
– Мне нужен самый неуловимый, самый ценный товар, который только можно найти в этом городе.
Она слегка нахмурила брови.
– Мне нужна звезда, Тамара, – откровенно объяснил он. – Не просто великая актриса или еще одно красивое лицо. Мне нужна женщина, которая могла бы сразу стать настоящей, кассовой звездой. У нас есть Майлз Габриель, но он наша единственная крупная звезда. Нам нужны другие звезды. Более того, у нас даже нет ни одной актрисы, которая могла бы сравниться с Габриелем. – Он помотал. – Мне нужна женщина, которая стала бы этой звездой.
– И вы думаете, что я…
На его лице появилась полуулыбка.
– Я не думаю, я знаю. Единственная проблема заключается в том, как далеко вы готовы пойти, чтобы добиться этого высокого статуса.
Она не отвечала, не понимая, что он имеет в виду.
– Конечно, мы не должны забывать о вашей комплекции, вашем носе, ваших глазах и ваших зубах. Обо всех этих препятствиях кинематографического плана.
У нее вырвался негромкий хриплый смешок.
– Боюсь, мне не удастся залезть обратно в утробу и родиться заново.
Скольник как-то странно посмотрел на нее.
– Не удастся? – Его голос звучал приглушенно.
– Конечно, нет. Вы же знаете, что единственное, что я могу сделать, это сбросить вес.
– Это не совсем так. С вашими зубами проблем нет, – сказал он. – На них можно поставить коронки прямо здесь в Лос-Анджелесе.
– А как быть с моим носом? – Она вопросительно посмотрела на него. – С моими глазами?
Скольник по-прежнему улыбался, хотя Тамара заметила, как заострились его скулы, и внезапно со страхом осознала, что на его лице появилось какое-то хищное выражение, напомнившее ей тигра, почувствовавшего запах крови. Она вдруг поняла, что перед ней человек, который всегда получает то, что хочет. Под красивой загорелой кожей скрывался стальной каркас. Колючий холодок страха пробежал по ее спине.
– Я знаю одного врача в Италии, – проговорил он, – это настоящий первооткрыватель, добившийся замечательных успехов в относительно новой области, которая называется пластической хирургией.
– Я никогда о ней не слышала.
– Не удивительно. Большинство врачей тоже ничего об этом не слышали.
– И этот врач… может изменить мой нос и глаза? – недоверчиво спросила она.
Он кивнул.
Отвернувшись от него, Тамара тупо уставилась на экран.
– Вы могли бы решиться на это?
В ее голосе прозвучало мучительное беспокойство.
– Я ведь даже не знаю, во что себя втягиваю! – Она напряженно прикусила губу и вновь повернулась к нему, ее сверкающие зеленые глаза метали искры. – Насколько я понимаю, это называется пластической хирургией потому, что предполагает хирургическое вмешательство?
Скольник без всякого выражения кивнул.
Тамара впилась зубами в свой указательный палец, чувствуя себя совершенно разбитой и напуганной. Хирургия. Одно это слово наполняло ее ужасом. Она никогда не слышала о том, чтобы здоровый человек согласился на операцию. И только для того, чтобы лучше выглядеть…
– Ваши контракты готовы, – как бы между прочим заметил Скольник и, помолчав, добавил: – Как вы смотрите на тысячу долларов в неделю в течение семи лет? Гарантированно. Выплаты начинаются с момента подписания контракта.
Она потеряла дар речи. Тысяча долларов в неделю! Это было неслыханно. Резко выпрямившись, Тамара в шоке мысленно подсчитывала астрономическую сумму. Бог мой, но ведь это…
Целое состояние.
Она почувствовала рези в животе.
Этого с лихвой хватит, чтобы навсегда обеспечить ее будущее. Но какой ценой?!
Хирургия.
Скольник терпеливо ждал.
Лишь изредка, когда он менял положение, скрип кожаного кресла напоминал ей о его присутствии.
Вскоре она вновь обрела дар речи. Ее тихий голос дрожал:
– Если я вас правильно поняла, все зависит от того, соглашусь ли я на операцию?
Скольник кивнул.
– Вы правильно поняли.
– Но откуда вы знаете, что операция будет успешной?
– Доктор Затопек прекрасно зарекомендовал себя. – Его лицо стало серьезным. – Я – живое доказательство этому.
– Вы?! – Она сдвинула брови. – Я вас не понимаю.
– Все очень просто. Я самолично испытывал все новые самолеты, разработанные в «Скольник авиэйшн», и много раз попадал в аварии. Один раз вообще едва остался жив. Вы бы видели меня до того, как меня заштопал доктор Затопек. Я был так страшен, что от меня дети в ужасе разбегались. – Он негромко хохотнул. – Как правило, доктор Затопек ограничивается жертвами аварий, но ради вас он сделает исключение. Вы не поверите, какой он замечательный мастер. А учитывая, что вы и сейчас почти само совершенство, я готов поспорить на что угодно, что вы станете самой красивой женщиной, которую когда-либо знал этот город. – На его обычно неулыбчивых губах заиграла широкая улыбка.
– Вы уже говорили с ним?
Скольник кивнул.
– Он согласен принять вас. Все устроено. Я узнал об этом вчера.
Неожиданно все встало на свои места. Она почувствовала раздражение.
– Значит, вот почему мне пришлось так долго ждать, чтобы вы показали мне пробы, – с горькой укоризной сказала Тамара. – Вы ждали от него известий?
– Виноват. – Он с каким-то новым уважением посмотрел на нее.
– Хорошо. – Она глубоко вздохнула и вцепилась дрожащими пальцами в подлокотник. – Но я хочу получить четыреста тысяч долларов в течение следующих сорока восьми месяцев. Гарантированно – независимо от того, удачно прошла операция или нет. – Она искоса взглянула на него.
Скольник непроницаемо посмотрел на нее и неторопливо раскурил трубку.
– Вы ставите мне тяжелые условия, молодая леди, – проговорил он. – Что заставляет вас думать, что вы стоите четыреста тысяч? – Голос его тонул в голубом облачке дыма.
Она негромко вздохнула.
– То же, что заставляет вас думать, что я стою триста шестьдесят четыре.
– Знаете, без операции вы не стоите и сотой доли этой суммы. Откуда такая жадность?
– Это не жадность, – отрезала она. – Я просто хочу чувствовать себя защищенной на тот случай…
– Если операция окажется неудачной, – закончил он за нее.
Она кивнула.
– Да, если после операции я стану еще хуже. Если это произойдет, любая карьера, на которую я могла бы рассчитывать, закончится, не начавшись.
– Справедливо. – Он в свою очередь кивнул головой. – Согласен. – Он сделал знак Кэрол Андерегг. – Кэрол, вы с Клодом должны позаботиться о временном гардеробе для Тамары, хорошо? Включая белую норковую шубу. Если эта леди собирается стать звездой, лучше ей начать привыкать к этой роли. Я хочу, чтобы у нее с самого начала были только первоклассные вещи. – Он вновь повернулся к Тамаре, которая вяло осела в кресле и выглядела совершенно выжатой. – Завтра в восемь утра приходите на киностудию подписывать контракт, – сказал он. – В девять в костюмерной с вас снимут мерки и подберут для вас все, что возможно. В одиннадцать шофер отвезет вас на первый прием к дантисту. Как только с зубами будет покончено, я позабочусь о том, чтобы вы с Луи улетели в Италию. На это уйдет, вероятно, пара недель.
– Улетели! Через пару недель! – выдохнула Тамара. – Но…
Скольник сделал небрежный жест.
– Не забывайте, в моем распоряжении целый воздушный флот. Зачем тратить время на поезда и пароходы, когда в этом нет никакой необходимости? В конце концов, время – деньги. Мои деньги.
Как в тумане, Тамара покачала головой, чувствуя себя совершенно разбитой. Она так долго ждала своего часа и вот теперь оказалась в самом эпицентре урагана.
– Завтра! – еле слышно прошептали ее губы. – Это должно начаться завтра?
Он снова пожал плечами.
– А почему нет? С восьми часов утра вы поступаете ко мне на службу, так почему бы нам не начать шевелиться? – Он откинулся на спинку кресла и усмехнулся, с довольным видом пыхтя трубкой.
– В таком случае мне пора, – сказала она, вставая на ноги. – Кажется, хороший сон мне не повредит.
– Идите и отоспитесь. Увидимся завтра. Луи отвезет вас домой.
В каком-то оцепенении Тамара кивнула головой, попрощалась с остальными гостями и нетвердой походкой вышла вслед за Зиолко. Колени у нее дрожали. Она чувствовала все, что угодно, только не возбуждение, ощущала страшную усталость во всем теле.
Тамара сжала губы. Мечтая об успехе, она и представить себе не могла ничего подобного. Она не понимала, почему чувствует себя такой несчастной. Возможно, потому, что только что заключила сделку с дьяволом.


Полтора месяца спустя «фиат-балилла», прорезая темноту желтыми фарами, взбирался по покрытому елями склону высоко в Итальянских Альпах. Снег захрустел под надетыми на шины цепями, когда шофер умело направил машину к освещенному подъезду четырехэтажной виллы и плавно остановился. Затем он выскочил наружу и открыл заднюю дверь.
Из автомобиля вышли Макс Фактор, гениальный визажист и косметолог, и Оскар Скольник. Мартовская прохлада и чистый, прозрачный горный воздух обострили все чувства Скольника. Даже в сумерках его глаза видели, как днем. Он вдохнул пьяняще свежий воздух. «Если и есть на свете места, где воздух обладает целебными свойствами, так это здесь», – подумал он. На его губах появилась усмешка, а в живых глазах горело явное возбуждение. Он казался более отдохнувшим, чем Макс Фактор. На любом другом отчетливо видна была бы усталость от поездки, но Оскар Скольник умел сохранять энергию.
Заслышав звук затормозившей машины, Луис Зиолко торопливо сбежал по каменным ступенькам виллы. Глубокая тень наполовину скрывала его лицо. Толстое, из грубого сукна, пальто и шарф надежно защищали его от альпийского холода. В ожидании этой минуты он беспокойно рыскал по фойе.
– Хорошо добрались? – спокойно приветствовал он их, при этом изо рта у него вырвалось целое облако пара. – Комната и горячая ванна ждут вас. – У него было осунувшееся лицо и странно сдавленный голос, как у человека, испытывающего сильное напряжение.
Скольник целеустремленно прошествовал мимо него по лестнице.
– Как у нее дела? – без обиняков спросил он, ни на минуту не сбавляя шаг и заставив Зиолко удивленно обернуться и торопливо последовать за ним. – Когда я последний раз говорил с ней по телефону, у нее был какой-то странный, раздраженный голос.
– Вы не можете винить в этом Тамару, – с едва скрытым гневом резко проговорил Зиолко. – Она перенесла болезненную операцию, и от всех этих бинтов у нее страшный зуд. Она в них уже полторы недели.
Остановившись на верхней ступеньке, Скольник повернулся.
– Но их еще не сняли?
Зиолко, вздохнув, покачал головой.
– Она по-прежнему похожа на мумию, если вас это интересует, – проворчал он. – Доктор Затопек хотел снять их два дня назад, но решил дождаться вас.
– Хорошо. – Скольник удовлетворенно кивнул. – Насколько я понял, он готов? Я поднимусь прямо к ней в комнату. Пусть он немедленно придет туда.
Зиолко колебался.
– Доктор Затопек сейчас обедает, а он запрещает беспокоить себя во время обеда. Я думаю, будет лучше, если мы подождем полчаса.
Скольник холодно посмотрел на Зиолко.
– Я добирался сюда двое суток и преодолел семь тысяч миль, чтобы увидеть это. Если я мог такое сделать, то и наш любезный доктор может прервать свой обед.
– Ладно. – Поджав губы, Зиолко кивнул. Бросив взгляд вниз на машину, он увидел шофера, вынимающего из багажника вещи, и поднимающегося по лестнице человека, чья фигура показалась ему знакомой.
– Ты, конечно, знаком с Максом Фактором, – небрежно заметил Скольник. – Он поклялся хранить тайну. Ему можно доверять: он унесет наш маленький секрет с собой в могилу.
Зиолко с любопытством взглянул на визажиста.
– Приятно вновь увидеться с тобой, Макс, – ровным голосом произнес он, скрывая обуревавший его гнев и пожимая мужчине руку. Но внутри у него все кипело. Тамара специально просила, чтобы приехала Перл – человек, которого она знала и кому она доверяла. А вместо этого она получит этого незнакомца, хотя он и является одним из самых известных в мире косметологов. Макс Фактор или кто другой – она будет страшно разочарована.
Скольник заметил, как Зиолко вспыхнул от сдерживаемого гнева.
– Я попросил Макса поехать со мной, чтобы он лично занялся макияжем Тамары, прежде чем она увидит себя в зеркале. Я хочу, чтобы она выглядела как можно лучше. Я знаю, что все это далось ей нелегко.
Нелегко! Зиолко готов был кричать от ярости. Если бы я был во всех этих бинтах, я бы давно, черт побери, сорвал их и нашел себе зеркало. А еще лучше – разбил бы его и забросал бы тебя осколками!
Он слишком хорошо помнил предостережение доктора Затопека, которое они с ним тщательно скрывали от Тамары: операция может оказаться успешной, а может и нет. Лицевая хирургия находилась в зачаточном состоянии. Но хуже всего было то, что Тамара на всю жизнь могла остаться изуродованной.
С тяжелым сердцем Зиолко проследовал за Скольником в теплое фойе, молясь, как он делал это весь месяц, чтобы серия операций оказалась успешной.
Теперь уже скоро, слишком скоро он узнает, внял ли Бог его молитвам.
Кем она станет? Красавицей? Или чудовищем?


Тамарины глаза.
Они остались единственным, что было видно на ее лице. Белоснежные бинты превращали остальную часть головы в гладкую, безликую маску. Ее ноздри были не более чем узкими щелочками, а рот – разрезом в потемневших, мокрых бинтах.
Если не заглядывать в ее глаза, она даже отдаленно не напоминала человека.
Это были полные страха человеческие глаза. Страха, который теперь стал еще заметнее благодаря горящему в операционной свету – яркому, ослепляющему – от нескольких электрических ламп по пятьсот ватт каждая.
Тамара сидела очень прямо на жестком стуле с вертикальной спинкой рядом с операционным столом в своем бесформенном полосатом халате и щурилась от света, устало посматривая на поднос с блестящими хирургическими инструментами и ожидая неминуемого появления доктора Затопека. «Когда же, – спрашивала она себя, – все это наконец кончится?»
А началось все с ее зубов, на которые ей ставили коронки в Калифорнии, слишком быстро и оттого слишком болезненно. Она тогда же начала худеть благодаря ежедневным физическим упражнениям и самому настоящему голоданию. Утреннее взвешивание показало, что она потеряла последние из двенадцати фунтов, на которые должна была похудеть, и теперь весила 120 фунтов при росте пять футов девять дюймов. Это было вовсе не легко. За последние полтора месяца она каждый день ложилась спать голодной. И не могла заснуть из-за изнуряющей физической боли. Когда она давала согласие на операцию, ей и в голову не могло прийти, что это будет так болезненно или сопряжено с постоянным унижением.
Самой тяжелой оказалась операция по изменению формы носа. Для того чтобы придать ему новую форму, ее нос сначала сломали, а затем реконструировали, обернув лицо нескончаемо длинным и тонким абсорбирующим бинтом. Сквозь неясный туман местной анестезии она слышала, как хрустнул нежный хрящ ее носа и заскрежетал скальпель. Даже сейчас при одной мысли об этом она вздрагивала. Потом, когда тампоны были убраны, ее целых двое суток рвало. И это она тоже перенесла молча, и, хотя Луис Зиолко все это время ни на шаг не отходил от нее и они окончательно подружились, Тамара бы предпочла, чтобы с ней была Перл, а еще лучше Инга, которой она могла бы излить свои страдания. Но тяжелее всего оказалось то, что доктор Затопек не разрешал ей даже мельком увидеть себя и свой «новый» нос. Зеркала в клинике находились под замком и ревностно охранялись – извлекали их лишь тогда, когда пациент признавался физически и психологически готовым увидеть свое отражение; даже ее пудреница и ручное зеркальце, которые она среди прочих вещей привезла с собой, были по прибытии конфискованы.
– Пока еще слишком много отеков и синяков, – со свойственной ему резкостью заявлял доктор Затопек. – Я разрешу вам взглянуть на себя, лишь когда сочту, что вы к этому готовы. И ни минутой раньше. – На этом обсуждение было закончено. Доктор Затопек отказывался выслушивать ее возражения, а медперсонал был суровым и неподкупным.
Она не помнила, чтобы когда-либо испытывала такое разочарование.
За этим последовала виртуозная глазная операция: руководство «ИА» пришло к заключению, что ее глаза несколько различались по форме, и на экране при съемках крупным планом этот дефект был гораздо заметнее.
Но теперь наконец с хирургией покончено. С минуты на минуту должны были снять бинты. Тамара не слышала приближающихся за дверью торопливых шагов доктора Затопека, поскольку бинты заглушали все звуки, кроме самых громких, но она увидела, как Зиолко, Скольник, Макс Фактор и медсестра выжидающе обернулись в сторону двери.
Она затаила дыхание и прошептала короткую молитву. Дверь отворилась, и в комнату вошел доктор Затопек. Сердце ее бешено колотилось, голову сжало как тисками. В надежде, что боль поможет ей справиться с нараставшей истерикой, она глубоко вонзила ногти одной руки в ладонь другой.
Кого теперь она будет видеть, смотрясь в зеркало?
Себя? Или незнакомку?


Не прошло и десяти минут, как вызывающие зуд бинты были сняты, но прошло еще целых три дня, прежде чем Тамаре наконец разрешили посмотреть на себя в зеркало. На этот раз запрет исходил не от доктора, а от Оскара Скольника.
– Не хочу, чтобы у тебя сложилось неправильное представление, – объяснил он. – Сначала надо заняться твоим макияжем и прической. Ты так долго ждала, какое значение могут иметь еще несколько дней?
Огромное, с грустью подумала она: часы и дни тянулись невозможно медленно. Время словно остановилось.
Когда наконец настала великая минута, доктора Затопека с ними не было. Он сказал, что умывает руки.
– У меня есть более важные дела, чем эта ваша глупая затея, – многозначительно заявил доктор, обращаясь к удивленно поднявшему брови Скольнику. – Чем скорее эта комната будет свободна, тем скорее сюда сможет въехать кто-то, кто действительно нуждается в моей помощи.
И с этими словами он захлопнул за собой дверь.
Резкие слова доктора и его суровый тон несколько обескуражили Тамару, но, к счастью, ненадолго. На страдания у нее не оставалось времени, а кроме того, Оскар Скольник оказался настоящим фокусником, вынимавшим из шляпы один сюрприз за другим. Впервые за шесть недель Тамара еле стояла на ногах от возбуждения. Ей нравилась вся эта суматоха. Из Рима был выписан парикмахер, чтобы осветлить, покрасить, постричь и уложить ее волосы, а Макс Фактор все эти три дня провел взаперти в своей комнате, создавая специально для нее макияж, который подходил бы ей наилучшим образом. И вот теперь он тщательно и искусно накладывал, стирал, подправлял и вновь накладывал грим. Все это время Оскар Скольник ходил кругами вокруг, как акула или молодой отец в ожидании первого ребенка, – беспрестанно выкрикивая команды или выдавая бесчисленные советы. И лишь Луис Зиолко молча сидел рядом, подбадривая ее то улыбкой, то нежным пожатием руки.
Прошло еще несколько томительных часов, прежде чем Скольник в конце концов коротко кивнул головой. Кивок был воспринят как молчаливый сигнал: Макс Фактор отложил в сторону свои кисточки, кремы, лосьоны и карандаши, а Зиолко облегченно вздохнул, просиял, поцеловал ее в щеку и поднялся со стула. Не говоря ни слова, мужчины вышли вслед за Скольником, напоминая при этом утят, послушно следующих за мамой-уткой, и в комнату торопливо вошла пухлая горничная с приятным лицом, чтобы помочь Тамаре одеться. При виде Тамары женщина остановилась как вкопанная и широко раскрытыми глазами уставилась на нее.
Тамара удивленно посмотрела на нее и спросила:
– Что-то не так?
Женщина быстро покачала головой, но по-прежнему не могла проговорить ни слова.
– Простите, – извинилась она, покраснев от смущения. – Пожалуйста, простите меня. Вы… вы слишком красивы.
Тамара уставилась на нее, потом, запинаясь, проговорила:
– Значит, я… красива?
Женщина рассмеялась.
– Красивы ли… – Серьезный вид Тамары заставил смех замереть на ее губах. Она подошла ближе. – Вы не знаете? – мягко спросила она, внимательно вглядываясь в ее глаза.
Тамара покачала головой, ее глаза наполнились слезами.
– Нет, – хрипло ответила она, поспешно отворачиваясь в сторону. – Я не видела себя несколько недель.
– Бедняжка. – Женщина наклонила набок голову, успокаивающе улыбнулась и медленно кивнула. – Вы очень, очень красивы, синьорина.
Тамара обернулась к ней. Затем порывисто потянулась к женщине и сжала ее руку.
– Благодарю вас, – страстным шепотом проговорила она. Голос ее дрожал от облегчения.
– За что? За то, что сказала вам правду? – Пожилая женщина улыбнулась счастливой улыбкой. Весело напевая что-то, она принялась рыться в огромной картонной коробке, шурша бесчисленными слоями оберточной бумаги. Через минуту она развернула платье от Вионнет, которое Скольник заказал в Париже для Тамары по ее новым меркам и привез с собой. Пение оборвалось. «Mamma mia!» – воскликнула пораженная горничная, вынимая платье и пристально рассматривая его своими черными глазами, то и дело издавая звуки восхищения.
Тамара глубоко вздохнула и подошла ближе, чтобы тоже рассмотреть платье.
– Какое красивое! – воскликнула она, инстинктивно протягивая к нему руку, чтобы пощупать ласкающий шелк белой тафты. Ткань показалась ей прохладной и царственной.
– Ах, какое сокровище, синьорина! Вы только посмотрите! Восхитительно! – воскликнула горничная, прикладывая к Тамаре платье. Она задыхалась от возбуждения, как ребенок, рассматривающий рождественские подарки.
Да, это действительно было сокровище – не могла не согласиться Тамара. Несмотря на неопытность в выборе одежды, она благодаря волшебному миру кино все же имела некоторое представление о том, как должны выглядеть нарядные платья; но сейчас она была вынуждена признать, что это произведение высокой парижской моды намного превосходило самые экстравагантные костюмы, созданные лучшими модельерами Голливуда. Это изысканное платье было как бы специально создано для того, чтобы от него захватывало дух и невозможно было отвести взгляд.
Горничная благоговейно сняла платье с обтянутой бархатом вешалки и помогла Тамаре надеть его. Лицо ее сияло, она жизнерадостно суетилась и без умолку болтала:
– Mamma mia, вы похожи на знатную даму, да-да! Настоящая знатная дама. Может быть, в ваших жилах течет итальянская кровь? Я, конечно, все о вас знаю. Здесь все болтают как сороки, но мне правда и в голову не приходило, что вы так красивы! А это платье… Повернитесь, пожалуйста, чтобы я могла застегнуть…
Когда Тамара была полностью одета, она осторожно повернулась из стороны в сторону, всем телом ощущая, как изящно вторит ее движениям ткань. Она оглядела себя, в который раз молча проклиная отсутствие зеркала. Но и без него знала, что платье было настоящим шедевром как по покрою, так и по качеству исполнения. Спереди оно доходило ей до середины икры, а сзади спускалось до самого пола, грациозно расширяясь от плеч к низу. Платье застегивалось на спине на крошечные пуговки из мелкого неровного жемчуга. Спереди оно было перехвачено поясом, который завязывался сзади в большой бант из тафты.
– Вы сказочно хороши, синьорина. – Горничная отступила назад, чтобы еще раз посмотреть на нее, и, расплываясь от удовольствия, сжала свои пухлые короткие красные пальцы. Затем, пожелав ей всего самого лучшего, она удалилась.
Комната вновь наполнилась мужчинами, которые то подходили ближе, чтобы повнимательнее рассмотреть ее, то отступали назад, как если бы они изучали свое собственное отражение или решали вопрос о покупке особо ценного предмета. Казалось, этому не будет конца. Макс Фактор карандашом и кисточкой торопливо подправлял что-то. Наконец все молча взглянули друг на друга и кивнули. Последовали улыбки, рукопожатия и взаимные поздравления.
– Этот врач – настоящий волшебник, – говорил Скольник, поднося к трубке спичку. – Я не вижу ни единого шва, а ты, Макс? В Голливуде он был бы миллионером.
И потом:
– …Невероятно, что делает с ее волосами этот платиновый цвет. Надо попробовать, вдруг удастся переманить эту парикмахершу к нам в Голливуд. Мы, без сомнения, могли бы использовать ее…
И еще:
– …Макияж хорош, Макс. По-настоящему хорош. Ты так здорово подчеркнул ее глаза. Они придают ей какой-то… гммм… неземной вид, тебе так не кажется? И в то же время делают ее сексуальной. Женщины влюбятся в нее и станут ей подражать, а мужчины будут просто готовы съесть ее, представляя себе, как она выглядит в спальне. Отличная работа, Макс.
И затем:
– …А мадам Вионнет – это что-то! Не имея ничего, кроме размеров, она сшила такое платье. Знаешь что, мы закажем ей весь гардероб, может быть, даже попросим ее сделать несколько эскизов к костюмам для наших фильмов.
Тамара прикусила губу, чувствуя, как в ней нарастает отвращение. А как же я! – молча вопрошала она. – Разве я не имею ко всему этому никакого отношения? Разве это не меня они обсуждают? После всего того, что мне пришлось пережить…
Ей хотелось кричать.
Но вместо этого она лишь бросила на Скольника гневный взгляд и сердито откашлялась.
Не обращая на нее никакого внимания, Скольник щелкнул пальцами в сторону Зиолко, и тот сразу же вышел в холл, знаком приказывая двум санитарам внести занавешенное трехстворчатое зеркало. Тамара во все глаза смотрела на него, сердце ее бешено колотилось. Момент истины был совсем близок.
Гнев мгновенно оставил ее, уступив место страшному возбуждению.
Скольник с улыбкой подошел к зеркалу и жестом фокусника откинул в сторону простыню.
Охватившее Тамару возбуждение граничило с паникой. Что она сейчас увидит?
Дрожа всем телом, она заставила себя медленно подойти к зеркалу и увидела свое троекратное отражение. У нее вырвался возглас изумления. Сзади к ней подошел Скольник. Лицо его было наполовину скрыто ее собственным лицом, и его единственный видимый глаз с удовлетворением взирал поверх ее правого плеча.
Она недоверчиво покачала головой, нахмурилась и снова покачала головой. Благородное, с высокими скулами лицо, смотревшее на нее из зеркала, было красиво почти неземной славянской красотой. Пышные платиновые кудри сверкали ангельской белизной. Ее стройная фигура совершенством своих пропорций напоминала лучшие из греческих скульптур. Нос был тонким, благородным и совершенным. Вообще все в ней дышало совершенством. Изогнутые брови нельзя было назвать иначе как великолепными. Зубы – ослепительными. Кожа своей полупрозрачной чистотой напоминала прекрасное белое десертное вино. Даже она сама была очарована своими теперь абсолютно одинаковыми глазами с тяжелыми веками, искусно подкрашенными Максом Фактором.
– Ты себя узнаешь? – тихо спросил Скольник, наклонясь к ее уху.
– Я… я не знаю, – запинаясь, проговорила Тамара, легонько касаясь лица кончиками пальцев. – Это… это не прежняя Тамара Боралеви.
Голос его звучал ровно.
– Нет, – ответил он. – Тамары Боралеви больше не существует. Даже это имя перестало существовать. С сегодняшнего дня тебя будут знать просто как Тамару. Без фамилии. Просто Тамара. Все в мире будут знать тебя просто по имени.
– Я… я не могу поверить в то, что это я! – Она обернулась к нему. Ее влажные губы были приоткрыты, зубы сверкали.
Он покачал головой и слегка улыбнулся.
– Это не ты. Тамары, которой ты была прежде, больше не существует. Женщина, которую ты видишь перед собой, создана из плоти и крови, но она была рождена не от женщины. Мне была предоставлена возможность сделать то, о чем мечтают многие мужчины, но что никому еще не удавалось. Я выступил в роли Бога и создал тебя. Я создал идеал. Я создал совершенство.
Тамара молча кивнула, чувствуя, как мурашки побежали по ее рукам.
– Да, да, мистер Скольник, – хрипло проговорила она, – снова поворачиваясь к зеркалу.
– О.Т., – напомнил он. – Мы договорились, что ты будешь звать меня О.Т. – Лицо его скрылось из виду.
– Я… я красива! – воскликнула она. – Я правда, правда, красива! – Слезы неудержимым потоком хлынули из ее глаз, оставляя ручейки туши на безупречных щеках.
К ней подошел Луис Зиолко и, достав носовой платок, принялся вытирать ее глаза.
– Слово «красива» ничего не говорит о тебе, – нежно произнес он. – Я думаю, ты теперь самая красивая женщина в мире.
Она судорожно глотнула и не нашлась, что ответить.
– Да, кстати, – почти небрежно заметил Скольник, – будет лучше, если ты станешь заботиться об этом лице. Знаешь, я много вложил в него. Оно застраховано у Ллойда в Лондоне на миллион долларов.
После того как он и Макс вышли, Тамара и Луис долго смотрели им вслед.


Уже давно была ночь. Порывистый альпийский ветер стучал в окна, без устали выискивая щели и трещины, сквозь которые он мог бы проникнуть в комнату. Накрывшись легким, как перышко, одеялом из гагачьего пуха, Тамара слушала пронзительное завывание ветра. Где-то в холле часы пробили двенадцать.
Она вздохнула и устало посмотрела на темный потолок. Уже полночь, а она по-прежнему лежит без сна. Вот уже несколько часов пыталась уснуть, но сон не шел к ней. Столько всего произошло и так быстро. С тех пор как приехала сюда, Тамара стала женщиной, которой прежде не существовало.
Ее терзали страхи. Теперь, когда ее внешность изменилась, должна ли она вести себя по-другому? А, что еще важнее, будут ли люди по-другому относиться к ней? И, если это произойдет, как ей к этому относиться? У нее не было времени на то, чтобы привыкнуть к новой Тамаре, уютно вжиться в новый образ. Она в буквальном смысле только что родилась.
Со злостью стукнув рукой по подушке, Тамара перевернула ее прохладной стороной вверх и снова закрыла глаза, полная решимости уснуть и изгнать из головы своих демонов, тщетно – она продолжала ворочаться без сна. Часы в холле отмстили еще полчаса. Половина первого.
Сдаваясь, она в конце концов села на постели и, ощупывая пальцами ног холодный пол в поисках своих шлепанцев, потянулась к халату. Встав, завернулась в халат и подошла к двери. Некоторое время колебалась, взявшись за медную ручку. Затем, не давая себе передумать, быстро отворила дверь. Она окинула взглядом длинный, обшитый деревянными панелями холл. Там было темно, и лишь горящие в дальних углах ночники отбрасывали призрачный свет. На вилле стояла тишина, прерываемая лишь иногда легким потрескиванием, как это всегда бывает в старых зданиях. Казалось, повсюду притаились призрачные тени, готовые наброситься на нее. Посмотрев через холл, она заметила серебристую полоску света, призывно выбивавшуюся из-под двери Луиса Зиолко. На протяжении всего этого кошмарного медицинского испытания у нее был один-единственный надежный якорь. Луис Зиолко.
Пройдя несколько шагов, Тамара затаила дыхание и тихонько постучала в его дверь.
Она услышала, как за дверью заскрипел матрац. Зашуршало покрывало. Босые ноги прошлепали по полированному деревянному иолу.
Луис открыл дверь. На нем была темно-бордовая шелковая пижама.
Тамара смущенно улыбнулась, придерживая на груди халат.
– Я не могу уснуть, – виновато сказала она.
– Я тоже. – Он шире отворил дверь. – Не хочешь зайти?
Она скользнула в его комнату.
– Ты дрожишь, – сказал он, пристально глядя на нее. – Тебе холодно?
Она покачала головой. Ее изумрудные глаза напоминали две прозрачные заводи.
– Я боюсь.
Он удивился.
– Чего?
– Себя. – Она невесело рассмеялась. – Новой себя.
– Миллионы женщин хотели бы оказаться на твоем месте.
– Я знаю. – Тамара отвела взгляд. – Обними меня, – прошептала она с нежностью и почувствовала, как его сильные руки сомкнулись вокруг нее.
Тамара медленно повернула к нему лицо, пристально вглядываясь в его глаза.
– Я знаю, что веду себя глупо, – хрипло проговорила она, но мне нужен кто-нибудь.
Голос Луиса зазвучал приглушенно:
– Нам всем иногда бывает кто-нибудь нужен.
Она не ответила, но на глазах у нее выступили слезы. Его руки крепче обняли ее и притянули к себе.
Время остановилось; мир скользнул в безмолвное измерение, где они были единственными людьми на земле. Даже бой часов в холле относился к другому времени.
Дрожа всем телом, она прижалась к нему; он наклонился к ней, и его губы коснулись ее губ, его язык искал ее язык. Их нежное объятие становилось все более жарким, а поцелуи более страстными и глубокими. Его руки сжали ее напряженное тело, ощупали спину и бедра, после чего медленно приблизились к груди. Затем его ладонь стала гладить ее шелковистую кожу, мягкую пышную грудь и медленно, но неумолимо двинулась вниз – к гладкому и твердому животу. Почувствовав, как пальцы Луиса достигли мягких волос внизу живота, Тамара застонала и еще крепче вцепилась в него. Дрожь пробежала по ее телу. Едва касаясь ее своими легкими, как пушинка, пальцами, он нащупал набухший клитор и неожиданно просунул два пальца в ее влажное лоно.
Она изогнулась всем телом и вскрикнула. Так вот как это бывает. Обещание и страсть. Оборотная сторона смерти. То, для чего она была рождена. Ее собственные пальцы принялись как одержимые шарить внутри его пижамных брюк, и вскоре она обхватила руками его член. Казалось, от него исходит какая-то пульсирующая энергия. Тамара не могла поверить, каким огромным и твердым он казался на ощупь. Ей стало страшно, и в то же время она отчаянно желала его.
– Я хочу тебя, – прошептала она хриплым голосом. – Луи, я тебя хочу. Ты мне нужен. – И начала страстно целовать Луиса Зиолко, перемежая поцелуи негромкими стонами. – Пожалуйста, ты мне нужен. Господи, как ты мне нужен!
Он слегка отстранился и спустил с ее плеч халат, глядя, как ткань скользит вниз по гладкому телу. У него перехватило дыхание. Казалось, чья-то рука сдернула покрывало, открыв взгляду бесценное сокровище. Он и представить себе не мог, что она так прекрасна. Затвердевшие соски ее грудей были нежно-розовыми, как ягоды земляники, талия тонкой, а бедра – гораздо более крутыми, чем могло показаться, когда она была одета; сильные ляжки лоснились от влаги охватившего ее возбуждения.
Глаза Тамары горели желанием. У нее было лицо ангела и тело продажной женщины. И сейчас она была в его власти, отдавалась ему.
Глядя ей прямо в глаза, Луис выскользнул из пижамы и встал перед ней во весь рост. Теперь настала ее очередь затаить дыхание. Он выглядел, как греческий бог, а не просто человек из плоти и крови. Мощные плечи и руки, мускулистый живот. Поджарая и сильная фигура. Короткие вьющиеся волоски на груди и ногах слегка смягчали рельефную скульптурность его мышц.
Без всякого усилия он поднял Тамару и понес к кровати. Торжественным, почти ритуальным движением, опустил свою драгоценную ношу на край постели и склонился над ней. Широко раздвигая бедра, она смотрела в его глаза, нервно облизывая губы. Встав на колени, он почти благоговейно поцеловал ее лоно. Затем, распрямившись, лег на нее сверху и вошел в нее.
Из ее раскрытых губ вырвался беззвучный крик. Голова замоталась по подушке из стороны в сторону. Тамара закрыла глаза, и жаркое пламя экстаза охватило ее, разгораясь от каждого нового прикосновения.
Медленными движениями Луис входил в нее все глубже и глубже и вдруг встретил препятствие. Она жалобно вскрикнула.
Его глаза удивленно округлились.
– Почему ты не предупредила меня? – ласково прошептал он.
Еще крепче вцепившись пальцами в его плечи, Тамара посмотрела ему в глаза.
– Какое это имеет значение? – Голос ее слегка дрожал.
Вместо ответа он наклонился и стал целовать ее грудь, а затем одним грубым движением вошел в нее до конца. Боль калейдоскопом белых осколков рассыпалась по содрогнувшемуся телу. Внезапно вырвавшийся у нее крик перешел в стон по мере того, как он входил в нее глубже и глубже, пока их животы не соприкоснулись. Тамара почувствовала, как ее плоть сотрясают волны спазмов. Он медленно вышел из нее, только для того чтобы войти с новой силой. Она впилась ногтями в его ритмично раскачивающуюся спину, готовая снова закричать. Их тела, их пот – все стало единым целым. Она уже не была Тамарой, а он – Луисом. Вместе они превратились в монстра, изнывающего от похоти…


– Боже мой, – задыхаясь, восторженно произнесла Тамара. – Как мне было… хорошо. – Она повернулась на бок, чтобы видеть его лицо. – Всегда бывает так… хорошо?
– И даже лучше.
– Лучше?! О Господи!
Ее рука непроизвольно скользнула вниз. Там, внутри, где только что был он, ее плоть кололо мириадами восхитительных иголочек. Какие чудесные минуты она испытала! Никогда в прошлом она не могла даже представить такое неземное наслаждение.
Не отдавая себе отчета в том, что делает, Тамара раздвинула ноги и стала мастурбировать. Спустя минуту, тело ее изогнулось дугой от очередного оргазма.
Луис пододвинулся к ней.
– Ты прекрасна – прошептал он, перебирая ее влажные волосы.
Она улыбнулась и по-кошачьи мурлыкнула, поудобнее устраиваясь в его теплых объятиях. Только теперь она почувствовала себя настоящей женщиной, узнала, для чего ей дано тело.
Сегодня она разгадала тайну плотских страстей.
Этой ночью он помог ей избавиться от страхов.


Веки ее сомкнулись, и дыхание стало ровным. Приподнявшись на локте, Луис обвел глазами ее роскошное обнаженное тело. Осторожно вытащив из под нее покрывало, он накрыл ее им. Губы Тамары тронула легкая улыбка. Она крепко спала.


Любовь подарила Тамаре спокойный сладкий сон, но Луис так и не уснул. Ему не хотелось спать. Он провел ночь, глядя на спящую рядом с ним сирену, и сердце его переполнял восторг. Господи, как же она красива. Я хочу ее так, как никогда никого не хотел. Эта мысль молнией пронзила его. Секс всегда был для него мощным, чисто физическим актом, но в этот раз это было нечто большее. Значительно большее. С ним произошло то, чего никогда не случалось прежде, – он влюбился и, что самое удивительное, сердце его пело от радости. Он всегда считал, что никогда не встретит женщину, с которой захочет разделить свою жизнь, и вот она лежит рядом с ним, такая живая и такая прекрасная. Ах, какое изумительное тело, какое восхитительно красивое лицо. Это была ожившая светловолосая богиня, из тех, что можно увидеть только в кино. И, подобно тому, как это обычно происходило с фильмами, над которыми он работал и которыми проникался, поскольку вкладывал в них частицу своей жизни, Луис чувствовал себя в немалой степени ответственным за превращение Тамары во внушающую трепет, несравненную красавицу. Каким бы невероятным ему это до сих пор ни казалось, нашел ее именно он. И она была его сокровищем.
Осторожно, чтобы не разбудить, он наклонился к ней и нежно коснулся губами ее изумительно очерченных губ. Не просыпаясь, она улыбнулась и, что-то пробормотав во сне, теснее прижалась к нему.
– Только волшебство могло породить такое изысканное создание, – прошептал он. – Ты – моя. Только моя.
Как бы в ответ, она повернула голову и во сне опять улыбнулась ему, и ее разметавшиеся по подушке белокурые волосы напомнили ему когда-то виденное им свечение в океанских водах.


Как и все будущие невесты, Тамара ожидала знакомства со своей будущей свекровью с таким же страхом, с каким французские дворяне в восемнадцатом веке ожидали прибытия повозки, которая должна была отвезти их на гильотину. Не зная, чего можно ожидать от Зельды Зиолко, но опасаясь самого худшего и отдавая себе отчет в том, что первые впечатления обычно оказываются наиболее стойкими, а потому имеют чрезвычайное значение, она была полна решимости завоевать симпатии этой женщины, используя для этого все свое обаяние в образе «свойской» девчонки. А это было не такой уж простой задачей для женщины, чьи волосы окрашены в платиновый цвет оттенка взбитого сахара и которую уже успели провозгласить «самой красивой в мире». Впервые Тамара пожалела о том, что у нее такая необычная внешность. В конце концов, Зельда тоже была женщиной, да к тому же явно наслаждалась своим достаточно высоким положением матери «известного режиссера». Она вряд ли захочет терять свои лавры, а значит, Тамара должна быть готова к тому, что ее встретят с остро заточенным словесным топором. С помощью Инги она пыталась добиться как можно большего сходства с «совершенно земной девушкой, живущей по соседству». Перерыв в качестве первого шага весь свой новый гардероб – подарок «ИА», – она обнаружила, что среди этого моря экстравагантных нарядов из атласа, шифона и шелка всех расцветок, от яркой и белоснежной до пепельно-розовой, нет ничего, что соответствовало бы образу, который они пытались создать.
– Мне совершенно нечего надеть! – пожаловалась Тамара, отбрасывая одно платье за другим, и разочарованно топнула ножкой. – Ох, Инга, что мне делать?
– Не волнуйся, мы что-нибудь подберем, – спокойным взвешенным голосом заверила ее Инга. – У тебя впереди пять дней, не так ли?
– Наверное, ты права, – задумчиво ответила Тамара и, надавив руками на это море воздушных тканей, торопливо захлопнула дверь чулана. – И вообще, почему это все свекрови так славятся своей привередливостью? – хмуро спросила она.
– Потому что они любят своих сыновей, – мудро ответила Инга, вновь открывая дверь в чулан, чтобы высвободить кусок шифона, застрявший между дверцей и косяком. – На их месте я вела бы себя так же.
– Да, но ты ведь не людоед. И тебе нравится Луи.
– А кто сказал, что ты не понравишься его матери?
– На это надежды мало. – С мрачным видом Тамара плюхнулась на постель.
Инга присела рядом и тронула ее за руку.
– Скажи мне, почему ты так беспокоишься?
– Потому что… я люблю Луи. – Тамара посмотрела на свои тонкие дрожащие пальцы. – Я хочу, чтобы все было хорошо.
Инга ободряюще улыбнулась и прижала ее к себе.
– Так и будет, уверяю тебя. Успокойся.
– Как я могу успокоиться? – воскликнула Тамара. – Ты разве не видишь, как я нервничаю.
– Съешь сандвич.
– Я растолстею.
– Тогда подумай о чем-нибудь приятном. Если бы я была миссис Зиолко, то была бы счастлива, что мой сын женится на тебе.
– Но ты – не она, – заметила Тамара с присущим ей реализмом. – Она подумает, что я проститутка или еще что-нибудь похуже. Ты только посмотри на меня! Эти волосы! – Схватив клок волос, она с такой силой дернула его, что сморщилась от боли. – С экрана они смотрятся хорошо, но в обычной жизни я чувствую себя дешевкой!
– Хватит переживать. Постарайся на этой неделе высвободить час или два, и мы пробежимся с тобой по магазинам и зайдем куда-нибудь на ленч. Мы найдем тебе то, что нужно. Это будет здорово.
– Здорово! – Тамара скосила зеленые, бурлящие страстью глаза. – Ненавижу магазины, – пробормотала она.
– С каких это пор? – удивленно посмотрела на нее Инга. – Раньше тебе это нравилось.
– Да, нравилось, – тяжело вздохнув, согласилась Тамара, – но это было давно, когда я ходила по магазинам для своего удовольствия, а не для того, чтобы понравиться всей стране… или матери Луи!
– Да, это правда, – согласилась Инга. – Это правда.


В воскресенье, когда должен был состояться визит, Тамара наложила минимум макияжа, небрежно зачесала назад волосы и надела строгий узкий твидовый костюм с юбкой почти до щиколоток и зеленым жакетом красивого покроя, который они с Ингой выбирали вместе. Ее платиновые локоны совершенно не сочетались с твидовой материей костюма, однако Инга чудесным образом решила эту проблему, повязав Тамаре на шею шелковый шарф под цвет волос. Заслышав с улицы клаксон «дюсенберга», который нельзя было спутать ни с каким другим, Тамара подхватила тарелку с только что испеченным яблочным струделем – фирменным блюдом Инги, торопливо послала ей воздушный поцелуй, а свободной рукой нацепила на нос солнцезащитные очки.
– Нет, нет. Никаких очков, – сказала Инга, маша ей рукой. – Ты в них слишком похожа на кинозвезду.
Тамара бросила очки Инге и, поддавшись порыву, выдернула из стоящей на столике в прихожей вазы экстравагантный букет белых лилий. С длинных зеленых стеблей стекала вода.
– А это зачем? – спросила Инга.
– Подарю их миссис Зиолко, – ответила Тамара.
– Понесешь цветы женщине?
– А почему нет?
– Я думала, только мужчины дарят цветы, – заметила Инга.
– Я готова на все. – Улыбка на лице Тамары скорее напоминала гримасу.
Луис, как это бывало всегда, когда он навещал мать, отослал шофера и сам сидел за рулем своего огромного автомобиля. При виде этого Тамара почувствовала, как безысходный мрак, в котором она пребывала, несколько рассеялся, словно «дюсенберг» предвещал ей удачу. Ведь это на нем они ездили домой к Оскару Скольнику, где было решено, что она станет звездой. Почему бы ему и сейчас не принести ей удачу?
Положив свои дары на заднее сиденье, она села впереди рядом с Луисом. Он поцеловал ее, и они тронулись в путь.
По мере того как они приближались к тому району в Пасадене, где жила Зельда Зиолко, массивные, красивого вида особняки с роскошными лужайками сменялись маленькими тесными домиками, во всем похожими как две капли воды, за исключением цвета штукатурки. Несмотря на все ее попытки выглядеть как можно скромнее, Тамаре казалось, что она вырядилась слишком вызывающе. Она была бы намного увереннее в себе, попав в район многоэтажных домов или дорогих особняков, но эти одинаковые дома с низкими крышами, выстроившиеся по обеим сторонам улицы на крошечных коричневых пятачках размером с почтовую марку, подействовали на нее угнетающе. «Дюсенберг» привлекал ненужное внимание, как выброшенная морской волной на грязный берег дорогая вещь из далекой и богатой страны.
– Приехали, – объявил Луис, ставя автомобиль на обочину. – Вот и скромное жилище моей матери, – криво улыбнулся он.
Повернув голову в сторону маленького аккуратного домика, Тамара увидела, как в окне колыхнулась занавеска. Она быстро открыла пудреницу и поправила растрепавшиеся от ветра волосы. Луис вышел из машины, распахнул дверцу с ее стороны и помог выйти. Открыв заднюю дверь, Тамара взяла струдель и цветы и пошла вслед за ним по узкой бетонной дорожке.
Не успели они дойти до дома, как дверь распахнулась и из нее выскочила Зельда, протягивая им навстречу свои пухлые руки. Дело приняло трагикомический оборот, когда она бросилась навстречу Луису, передвигаясь что было сил на своих толстеньких ножках с распухшими лодыжками, – при этом ее вздымающаяся грудь далеко выдавалась вперед, как нос корабля, и каждый выдох был похож на звук, издаваемый гигантскими мехами.
– Луи! – закричала она. – Луи! Мой малыш!
В тот момент, когда Тамара готова была зажмуриться, чтобы не видеть, как она собьет Луиса с ног, Зельда резко остановилась, встала на цыпочки, запрокинула назад свою кудрявую голову и запечатлела на губах сына звонкий поцелуй.
– Привет, мама. – Он обнял ее и покорно поцеловал в накрашенную щеку.
– Привет, мама, – укоризненно сказала Зельда. – И это все, что ты можешь сказать? Разве так надо целовать свою мать? Этому тебя научили в твоем Голливуде?
«Ох, – подумала Тамара, стараясь успокоиться. – Да, мне будет нелегко». Она взглянула на Луиса, который, явно смущаясь, покорно поцеловал мать в губы.
– Так-то лучше, – сощурив глаза, сказала Зельда. – Я скучала по тебе, Луи. Тебе следовало бы почаще навещать свою бедную старую мать! – Она укоризненно погрозила ему пальцем. – Меня все спрашивают, когда приедет ваш непутевый сын. А что я им отвечу? Что я не знаю? Ты ставишь меня в дурацкое положение!
– Мама, – ласково перебил он ее, – я хочу представить тебе Тамару.
Тамара шагнула вперед и робко улыбнулась.
– Здравствуйте, миссис Зиолко, – мягко проговорила она. – Я счастлива наконец познакомиться с вами.
Зельда оценивающим взглядом окинула Тамару с головы до ног. С минуту она молчала.
– Ты очень хорошенькая… по-своему, – наконец объявила она ворчливым голосом, в котором слышались осуждающие нотки.
– Мама, – раздраженно сказал Луис, – разве так встречают будущую невестку?
– Разве? – подбоченясь, с вызовом проговорила Зельда, обращаясь к сыну. – Я сказала, что она хорошенькая. Теперь ты, наверное, собираешься заявить своей матери прямо в лицо, что та лжет?
Тамара увидела, как он, стиснув зубы, пытается сдержаться, и сердце ее заныло от жалости к нему. Не удивительно, что он редко навещает мать.
– Я привезла вам эти цветы, миссис Зиолко, – весело проговорила она, стараясь заполнить неприятную паузу, и протянула женщине букет.
– Лилии! – Зельда злобно посмотрела на цветы. – Да к тому же такой большой букет! Вам бы не следовало так бросаться деньгами. Моему Луи не нужна транжирка. – Она тряхнула букетом в сторону Тамары. – Хочешь, я научу тебя, как прятать деньги, чтобы в автобусе их у тебя не вытащили?
Тамара моргнула. Несмотря на легкую растерянность и смущение, она была полна решимости не дать сбить себя с толку.
– А этот яблочный струдель я сама помогала печь. – С улыбкой на лице она протянула женщине накрытую тарелку, как если бы вручала ей приз.
– Струдель! – презрительно фыркнула миссис Зиолко, ее глаза сверкнули ледяным блеском. – Если вы хотите струдель, советую вам попробовать мой. Он как раз сейчас печется в духовке. Я целых два часа делала тесто, у меня оно выходит замечательно, такое слоистое, что просто тает во рту. Все знают мои струдели. – Вздернув брови, Зельда Зиолко повернулась на каблуках и прошествовала в дом. – Ха! – донеслось до Тамары ее тихое ворчание. – Она привезла струдель. Струдель, надо же.
Луис виновато улыбнулся и, беспомощно пожав плечами, открыл перед Тамарой стеклянную дверь. Она весело улыбнулась ему, хотя ей было совсем не до смеха. Глаза ее были сердитыми, а в сердце клокотала ярость, но она сумела принять равнодушное выражение, чтобы не доставить этому чудовищу удовольствия увидеть себя расстроенной.
«Она самый настоящий дракон, – думала Тамара в отчаянии. – Бог мой, даже еще хуже, чем я могла предположить!»


Когда они закончили обедать, уже темнело. Неожиданно вскочив на ноги, Зельда включила небольшую люстру с дешевенькими хрустальными подвесками. Она вспыхнула слишком ярким, почти сюрреалистическим светом, и Тамара невольно зажмурилась, ослепленная шестью шестидесятиваттными лампочками.
– Луи, отправляйся в гостиную, – коротко приказала Зельда. – Послушай радио. Почитай воскресную газету. Тамара поможет мне убрать со стола.
Он обменялся взглядом с Тамарой. Глазами и улыбкой, в которых читалось безграничное терпение, она дала ему понять, что волноваться не о чем.
– Хорошо, – ответил Луис, комкая салфетку и поднимаясь на ноги. Подойдя к Тамаре, он поцеловал ее. Затем повернулся к Зельде. – Все было очень вкусно, мама.
– Если тебе так нравится, как я готовлю, мог бы почаще навещать свою бедную мать, – пожаловалась Зельда.
Он поцеловал ее в щеку и удалился.
Зельда закрыла за ним кухонную дверь, но тихие звуки музыки доносились до Тамары из гостиной. Она узнала эту симфонию. Малер. Траурная и гнетущая, эта музыка как нельзя лучше подходила этому унылому дому. Интересно, как вообще Луису удается заставить себя приезжать сюда, пусть даже так редко.
Зельда мыла посуду, а Тамара вытирала. Некоторое время они работали в неуютной тишине. Тамару не покидало ощущение, что она неспроста участвует в этом старом как мир женском занятии. Она ждала, зная, что в свое время Зельда сама расскажет ей все.
Долго ждать не пришлось.
– Значит, ты хочешь выйти замуж за моего Луи, – наконец произнесла Зельда и вздохнула. Было непонятно, что огорчает ее – предстоящая женитьба сына или пригоревшая миска, которую она скребла. – Разумеется, я хочу, чтобы мой сын женился. Я его мать и желаю ему самого лучшего. Какая мать не желает счастья своему сыну, спрашиваю я тебя?
Тамара молчала, догадываясь, что Зельде не нужен ее ответ.
– В конце концов, Луи уже тридцать лет. Пора ему подарить мне внуков. – Зельда искоса посмотрела на Тамару, и в ее остром, пронзительном взгляде явно читалось подозрение. – А ты любишь детей?
Такой неожиданный поворот удивил Тамару.
– Я… ах, да… конечно, – пробормотала она.
– Гм. – Зельда ополоснула миску горячей водой и протянула ее Тамаре. – Семья – это не только игра в дом и занятия любовью, – продолжала она, энергично моя стакан мыльной губкой. Затем ополоснула его и поднесла к свету, чтобы убедиться в том, что он чистый. – Семья означает домашний очаг, который надо беречь. Это призвание, и этому надо посвящать себя целиком. Луи сказал мне, что ты хочешь продолжать работать. Скажи, как ты собираешься создать очаг, иметь детей и одновременно сниматься в кино? – Она испытующе посмотрела на Тамару. – Наверное, тебе удается делать в три раза больше других?
Тамара чувствовала, что краснеет под этим немигающим взглядом, но упрямо вздернула подбородок.
– Мы с Луи любим друг друга, – парировала она с вызовом.
– Неужели? – Зельда не отводила взгляд. – Может быть, вы только думаете, что любите друг друга…
В глазах Тамары вспыхнула уверенность.
– Я знаю, что это так, – твердо сказала она.
– Ты так молода, – нетерпеливо прошипела Зельда. – Ответь мне, дитя, сколько тебе лет?
– Восемнадцать.
Глаза Зельды сверкнули.
– Всего восемнадцать! У-у-у! И уже все знает! – Она покачала головой и в молчаливой задумчивости вымыла несколько тарелок. Затем резко вынула руки из миски с водой и развернулась к Тамаре. – Оставь его в покое! – отрывисто потребовала Зельда. В ее глазах вспыхнул безумный огонь. – Луису только тридцать. Он уже был однажды женат. Не позволяй ему еще раз совершить ту же ошибку. Умоляю тебя – оставь его в покое!
Тамара была так поражена, что на мгновение потеряла дар речи.
Почувствовав близкую победу, Зельда придвинулась ближе. Бросив через плечо взгляд на дверь, чтобы убедиться в том, что Луис незаметно от нее не вошел в кухню, она заговорила с такой силой и яростью, что Тамаре пришлось отпрянуть от брызжущей слюной женщины.
– Я знаю, что тебе нужно! Ты такая же, как все девки, которые вешаются ему на шею. Луи – известный режиссер, и ты считаешь, что у него много денег. Ты думаешь, он сделает из тебя звезду! – Ее обезумевшие глаза горели праведным гневом.
– Это неправда! – с жаром прошептала Тамара. – Я люблю его! – У нее вдруг закружилась голова, и кухня медленно поплыла перед глазами. Ей пришлось ухватиться за стойку, чтобы не упасть.
– Тогда докажи мне это.
Тамара вытерла глаза.
– Каким образом? Отказавшись от него? – С ее губ сорвался короткий невеселый смешок, и она отвернулась в сторону.
Зельда помолчала.
– Нет, – сказала она наконец, беря ее за руку и поворачивая к себе лицом. – Есть другой способ.
Тамара вопросительно подняла брови.
– Подпиши документ, составленный моим адвокатом.
Тамара подозрительно посмотрела на Зельду.
– Какой документ?
– Своего рода брачный контракт, только не между Луи и тобой, а между тобой и мной. Он очень прост. В нем говорится, что, если вы по какой-либо причине разведетесь или если, Боже упаси, Луи умрет раньше тебя, ты отказываешься от всех прав на его собственность. По крайней мере, при моей жизни.
– Другими словами, вы хотите быть уверенной в том, что получите все… а я не получу ничего.
Зельда нахмурилась.
– Это не я сказала, а ты. Но думаю, в какой-то степени ты права. Тебе надо помнить только одно: подписав этот документ, ты докажешь мне, что выходишь замуж за Луи, а не за его деньги или влияние.
– А он об этом знает?
– Нет! – выразительно произнесла Зельда. – Он и не должен об этом знать. Зачем его волновать, правда?
Тамара недоверчиво смотрела на нее.
– Вы больны! – прошептала она.
– Неужели?
– Хотя, возможно, я ошибаюсь, и вы просто – хапуга. Вы пытаетесь шантажировать меня.
Глаза Зельды стали ледяными.
– Теперь я вижу, что зря старалась с этим контрактом. Я с самого начала раскусила тебя. Мне следовало это предвидеть.
Тамара изумленно спросила:
– Вы все это говорите серьезно, правда? Зельда решительно вздернула подбородок.
– Да. Контракт у меня под рукой. – Выдвинув ящик, она вынула из него документ на двух страницах, прищепленный к светло-голубому планшету, и протянула Тамаре.
Тамара медленно взяла его и принялась читать, проговаривая про себя каждое слово этого жестокого контракта. Он изобиловал всевозможными «ввиду того, что», «принимая во внимание тот факт, что», «в той мере, насколько», «в силу вышеизложенного» и так далее – всеми теми точными, лишенными эмоций юридическими терминами, которые позволяют сохранять благоразумную дистанцию между документом и теми эмоциями, которые лежат в его основе. Несмотря на необычный характер контракта, у нее не было ни малейшего сомнения в его абсолютной законности и юридической силе в суде. Зельда не производила впечатления женщины, которая могла допустить промах в такого рода делах.
Тамарин голос зазвучал слабо и напряженно:
– А если я не подпишу?
– Тогда я не дам Луи своего благословения на вашу свадьбу. Да, я знаю, что мой Луи очень упрям и все равно женится на тебе. Но как ты думаешь, долго ли продлится ваше счастье, если его родная мать отречется от него?
– Вы с самого начала все рассчитали, не так ли? – с горечью спросила Тамара. – Вы отправились к вашему адвокату, чтобы он заготовил это, – она потрясла документом, – даже не дожидаясь нашего знакомства. Вы заранее решили, что я вам не понравлюсь. – В ее глазах стояли слезы.
– При чем тут, нравишься ты мне или нет. Луи – мой единственный сын, и я намерена защищать его любой ценой. Я бы с радостью умерла, лишь бы не видеть, как какая-то женщина использует его в корыстных целях.
– Я тоже.
– Ну? – Зельда спокойно посмотрела на Тамару. – Ты подпишешь его, не так ли?
Призвав все свое достоинство, Тамара устало ответила:
– Да, я подпишу. И вы можете быть спокойны. – Волнение душило ее. – Я никогда ничего ему об этом не расскажу. Я не хочу, чтобы он знал, какая бессердечная у него мать. Ни один сын не заслуживает того, чтобы знать это.
На какой-то краткий миг ей показалось, что сердце Зельды смягчилось, но она быстро спохватилась и приняла прежний несгибаемый вид.
Она протянула Тамаре ручку. Тамара выхватила ее и поставила свою подпись.
– В трех экземплярах, – сказала Зельда, вынув еще два экземпляра договора.
– Вот. – Тамара бросила контракты на стол. – А сейчас прошу меня извинить, я думаю, Луису пора отвезти меня домой. – Ее голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. – Благодарю вас за обед.
Она пошла к двери, изо всех сил стараясь держать себя в руках, и, отворив ее, направилась в гостиную. Симфония Малера звучала громче и трагичнее. Она напомнила Тамаре погребальную службу, невидимые инструменты низкими заунывными голосами отпевали покойника, и лишь одинокое сопрано, плача, возносилось вверх и вновь обрушивалось в пучину беспросветного мрака.


Бракосочетание Тамары, столь пышно рекламируемой восемнадцатилетней находки «ИА» и, если верить газетам, дочери прославленной русской актрисы и знатного князя, перемещенной беженки и несостоявшейся наследницы баснословного состояния, с Луисом Фредериком Зиолко состоялось на съемочной площадке фильма «Вертихвостка» на следующий день после того, как была отснята последняя сцена. Для Тамары свадьба превратилась не столько в церемонию обмена брачными обетами, сколько в зрелище сродни зоопарку. Из нее сделали общенациональный спектакль, некое событие королевского ранга, насколько это позволяла демократия. Это была скорее гражданская, чем церковная церемония, и если в ней и было что-то религиозное, так это помпа и великолепие, которыми были окружены голливудские идолы.
Оскар Скольник как истинный предприниматель, ни на минуту не забывавший о своей выгоде, обеими руками ухватился за возможность нажиться на том, что он счел самым лучшим рекламным трюком, который только можно было придумать. Вложив в церемонию пятьдесят тысяч и сияя, как будто выдавал собственную дочь, он благословил невесту в двенадцатом павильоне среди нетронутых массивных декораций «Вертихвостки», которые по этому случаю были украшены белоснежными цветами стоимостью в пятнадцать тысяч долларов.
Газеты сплетничали, что от Сан-Франциско на севере и до самой границы на юге не осталось ни одного белого цветка. Как и подобает настоящей княжне, Тамара, под непрестанные вспышки, щелканье затворов и жужжание кинокамер, вышла из великолепной, украшенной цветами кареты, запряженной шестеркой белых лошадей – недаром запасники «ИА» были битком набиты различным реквизитом, – в ослепительном кружевном платье с почти семиметровым шлейфом от Жан-Луи и бриллиантовой тиаре, взятой напрокат у Тиффани. Мальчики-пажи в средневековых туниках триумфальными звуками горна возвестили о ее прибытии. Шестнадцать подружек невесты, все – известные голливудские звезды, усыпали ее путь белыми орхидеями.
В качестве «нечто старого» у нее был драгоценный кружевной платок, который ей передала Грета Гарбо, «нечто нового» – подаренное ей Оскаром Скольником короткое жемчужное ожерелье, «взятого напрокат» – тиара от Тиффани, а «нечто голубого» – пояс с резинками – подарок от Мэй Уэст.
Обменивающаяся брачными обетами со своим чрезвычайно красивым мужем-режиссером, который надел ей на палец кольцо с бриллиантом в двадцать карат (также взятое напрокат), с небольшим букетом белых цветов в руках, Тамара мгновенно стала олицетворением совершенной невесты и навеки запечатлелась в сознании народа как видение в белом. Все газеты от одного побережья до другого поместили на первой странице фотографии Луиса, приподнимающего ее вуаль и целующего ее.
ВЕЛИЧЕСТВЕННАЯ КИНОЗВЕЗДА ТАМАРА ВЫХОДИТ ЗАМУЖ ЗА РЕЖИССЕРА.
СТРАНА ПОТРЯСЕНА СВАДЕБНОЙ ЦЕРЕМОНИЕЙ СТОИМОСТЬЮ В ПЯТЬДЕСЯТ ТЫСЯЧ ДОЛЛАРОВ. Празднование в Голливуде, в то время как тысячи людей не имеют крыши над головой.
В ГЛАЗАХ РУССКОЙ КНЯЖНЫ СИЯЮТ ЗВЕЗДЫ.
ТАМАРА: Я потеряла страну, но нашла супруга.
ИСТОРИЯ ТАМАРЫ: Звезда, которую называют «Ваша Светлость».
Среди сотен гостей, присутствовавших на церемонии, были как представители голливудской элиты, так и будущие кинозвезды.
Ради такого случая главы конкурирующих студий объявили перемирие и дружески беседовали, поднимая в честь невесты бокалы с фруктовым пуншем. Вместе с ними пришли разодетые в пух и прах продюсеры, режиссеры, известные и будущие звезды. Инга и Джуэл, шмыгая от счастья носами и то и дело поднося к глазам носовые платки, сидели в первом ряду. Зельду Зиолко можно было принять за кого угодно, только не за счастливую, гордую мать жениха. С ее точки зрения, этот брак, заключенный мировым судьей в присутствии сотен звезд и знаменитостей, соперничающих с женихом и невестой в знаках оказываемого им внимания, был насмешкой как над религией, так и над священными брачными обетами. В ее представлении этот обряд должен был совершаться раввином под хупой,
type="note" l:href="#n_12">[12]
с кубком вина, зажженными свечами, криками: «Мазел тов!» и традиционными еврейскими танцами. Как ни льстило ей в глубине души присутствие стольких знаменитостей на свадьбе ее сына, этот рассчитанный на публику спектакль был для нее позором, который пришлось вытерпеть в нехарактерном для нее молчании – так она, по крайней мере, потом говорила в узком кругу знакомых.
Лили Понс, чей дебют состоялся в этом году, спела две арии; выступили также хор и оркестр из тридцати семи музыкантов, а когда стемнело, был устроен фейерверк. В каждой тысячной устрице из восьми тысяч, поданных на стол, оказалось по блестящей жемчужине – в качестве подарка от устроителей свадьбы. Огромная рекламная машина, благодаря которой слова «только что открытая русская княжна Тамара» вошли в обиход еще до начала съемок фильма «Вертихвостка», подняла ее на пьедестал, не дожидаясь монтажа фильма. Уставшая от депрессии публика верила всему. Нищета и отчаяние стали слишком широко распространенным явлением. Люди жаждали хоть мельком увидеть роскошь, и Тамара не разочаровала их. Если роскошь и блеск могли считаться будущим идеалом, Тамара стала его олицетворением.
Поэтому не было ничего удивительного в том, что, когда два месяца спустя фильм «Вертихвостка» появился на экранах принадлежащих «ИА» кинотеатров, сборы от его демонстрации побили все рекорды, сделав его на тот момент самым кассовым фильмом.
Для Тамары 1930 год стал особенно счастливым. Сбылось столько ее надежд. У нее был красивый муж. Она стала самой известной звездой Голливуда и имела кучу денег. Она была влюблена. Казалось, все это навсегда.


Очень долго так и было. Брак Тамары с Луисом становился все крепче, их занятия любовью доставляли обоим массу наслаждения, и вообще, их жизнь, несмотря на свою неистовость и бешеный темп, казалось, была неуязвима для злых чар. Тамара очутилась в самом центре такого восхитительного, хотя и утомительного вихря, что чувствовала себя как пчелиная матка, вокруг которой беспрестанно жужжит рой. Спрос на нее не уменьшался, и ей это нравилось. Благодаря тому что она в одно мгновение стала знаменитостью, Тамара была нарасхват.
Ежедневно они с Луисом получали столько предложений, что им приходилось буквально просеивать их, отбирая два-три самых выгодных с точки зрения карьеры, а если прибавить к этому более тысячи в неделю писем от поклонников, то станет понятно, почему Тамара была вынуждена нанять секретаря в лице Лорны Николс – вдовы сорока трех лет и внушительной наружности. Лорна нянчилась с Тамарой, охраняя ее покой как свой собственный и умело управляясь с то и дело меняющимися деловыми планами четы Зиолко.
Наряду со съемками, изучением своих героинь, совершенствованием дикции с помощью репетитора и участием в спектаклях в актерской школе при киностудии, заучиванием ролей и немногими, а потому еще более драгоценными часами, проводимыми дома вместе с Луисом, у Тамары было множество обязательств. Она начала понимать, что звезда не может распоряжаться собственной жизнью. Ее жизнь принадлежит капризной, ненасытной публике, чьи аппетиты приходится постоянно утолять. Кинозритель создал ее, и он может с такой же легкостью променять ее на кого-то другого. И Тамара позировала перед репортерами или студийными фотографами, давала бесконечные интервью, посещала кинопремьеры, рекламировала различные товары, возглавляла или участвовала во всевозможных благотворительных акциях – во всем этом водовороте, рассчитанном на то, чтобы удержать ее в центре общественного внимания. Спрос на нее был огромен, и она с радостью удовлетворяла его. Если и жалела о чем-то, так это о том, что подхвативший ее ураган оставлял слишком мало времени, которое она могла провести наедине с Луисом. И все же по-другому не могла. На первом месте для нее были зрители. Ее личная жизнь вынуждена была отойти на второй план. А кроме того, жизнь пчелиной матки опьяняла ее. Она уже упивалась всем этим вниманием.
Конкурирующие киностудии предлагали неслыханные суммы за право снять ее в своих фильмах, но Скольник отклонял все предложения, по крайней мере, пока. Слишком живо в его памяти было время, когда у него не было кинозвезды и он вынужден был снимать тех актрис, которых милостиво одалживали ему другие студии. Нельзя было сказать, что он затаил на них обиду, особенно если учесть, что он мог на этом заработать. Просто это был бизнес. Теперь, когда благодаря Тамаре началась его полоса везения, он собирался извлечь из этого максимальную выгоду. Он не собирался растрачивать ее. Она была его вкладом в банке.
Вслед за «Вертихвосткой» последовали съемки «Марии Антуанетты», длинной, роскошной драмы, потребовавшей колоссальных затрат, поражавшей великолепием костюмов и умопомрачительными декорациями. Тем временем литературный отдел Роды Дорси, испытывая постоянное давление, бился в поисках нового сценария, постановка которого должна была начаться сразу после окончания работы над «Марией Антуанеттой». В следующем году Оскар Скольник планировал выпустить четыре фильма с Тамарой в главной роли, каждый из которых требовал бесконечной, изнурительной работы.
Несмотря на очевидные удобства и роскошь, Тамара постепенно начала уставать от жизни в бунгало в отеле «Беверли-Хиллз», которое после свадьбы они с Луисом называли домом. Сидя однажды вечером вместе с Луисом у бассейна и попивая контрабандное марочное вино, Тамара завела разговор о покупке собственного дома.
– А чем тебя не устраивает бунгало? – несколько удивился Луис. – Стоит тебе что-то пожелать, и, не успеешь ты и глазом моргнуть, как это приносят. Такого сервиса у нас больше нигде не будет.
– Мне нужен не сервис, – мягко подчеркнула она. – Я хочу, чтобы у нас был свой дом. Настоящий дом. Жить на чемоданах – это еще не все.
Луис молча кивнул. Он не мог не признать, что она права. Нельзя вечно жить в отеле.
– Я построю для нас дом, – пообещал он. – Я давно этого хочу, еще с тех пор как снесло мою виллу.
– Но на его постройку уйдет очень много времени, – заметила она. – А Инга сейчас живет на другом конце города.
– Я предлагал Инге перебраться в соседнее бунгало, как только оно освободится. Она ответила, что ей нравится ее новая квартира.
В этом Тамара нисколько не сомневалась. После морга Патерсона и лачуга покажется дворцом.
– Я знаю, – терпеливо сказала она. – Но я у нее в долгу. Луи, кроме нее, у меня никого нет. Мы должны жить под одной крышей.
– Знаешь что, принцесса, – сказал он, – завтра я свяжусь с агентом по недвижимости. Как только найдем то, что тебе понравится, мы сразу же переедем.
Обняв мужа, Тамара положила голову ему на грудь.
– Ты так добр ко мне, – счастливым голосом прошептала она, перебирая выглядывавшие из расстегнутого ворота рубашки волоски на его груди.
– Ты совершенно права, принцесса, – сказал он, – совершенно права.
Неделю спустя они сняли в аренду большой, оштукатуренный розовым алебастром двухэтажный дом на Норт Беверли-драйв. В нем было три крыла, соединенных с основным зданием арочного типа, и красивая гофрированная черепичная крыша оранжевого цвета. Комнаты были просторные и сдавались с полной обстановкой. Перед домом находились запирающиеся ворота, а сзади – теннисный корт и бирюзовый бассейн прямоугольной формы. Для Инги в доме было сколько угодно места. Дом сдавался вместе с прислугой – четой мексиканцев и садовником-японцем, что значительно облегчало дело.
В канун Нового, 1931, года, окидывая взглядом свою жизнь, Тамара благодарила судьбу. Она купалась в лучах славы и обожания, не задумываясь над тем, что судьба с одинаковой легкостью преподносит людям как хорошее, так и плохое. В конце концов, у нее было все, о чем только можно мечтать. Жизнь казалась ей безоблачной и прекрасной.


– Я считаю это ошибкой, – твердо стояла на своем Тамара, бросая на стол конференц-зала переплетенный сценарий и даже не пытаясь скрыть свое отвращение. – Он слишком сильно отдает «Марией Антуанеттой».
– Неправда! – обиженно проговорил молодой кучерявый Ричард Сонненталь, вице-президент по творческим проектам. Сюжет «Государственной аферы» посвящен мадам де Помпадур, и к тому же, если вы этого не заметили, в нем есть комедийный уклон.
Тамара закатила к небу свои несравненные изумрудные глаза и застонала.
– Избавьте меня от ужасных подробностей, – сухо сказала она, поджав губы. – Еще не закончились съемки «Марии Антуанетты», а вы снова хотите нацепить на меня один из этих кошмарных париков! Вы что, боитесь, что пропадут ваши костюмы? Использовать, упаси Боже, те же самые декорации? Лично я считаю, что вам следует положить вашу идею подальше на полку и пусть она там пылится. Она скучна.
– А вы можете предложить что-нибудь получше? – едко спросил он.
Высоко подняв голову со всем достоинством, на которое только была способна, Тамара сказала:
– Как ни странно, могу. Мне бы хотелось, чтобы это было нечто более утонченное. Что-то легкое, и остроумное, и современное. Какая-нибудь… изысканная комедия нравов.
– Изысканная комедия нравов! – Сонненталь противно вздохнул и раздраженно ткнулся подбородком в грудь. – Значит, она хочет что-то утонченное, – саркастическим тоном произнес он, с театральной беспомощностью разводя руками. – Вы все слышали, что сказала эта леди.
– Думаю, Тамара права, – неожиданно проговорил Скольник.
Присутствующие удивленно повернули к нему головы. Все без исключения почти забыли о его присутствии. За последние полчаса он не проронил ни слова и выглядел очень довольным, с притворной леностью развалясь в своем кресле, с трубкой во рту и выражением благосклонной скуки на лице, в то время как вокруг него кипели страсти.
За окнами стояла темная, холодная ночь. Коллективное обсуждение было назначено на семь часов, но из-за возникших на съемочной площадке осложнений Тамара и Луис примчались на сорок минут позже. Кроме них Скольник вызвал Сонненталя, Клода де Шантилли-Сисиля, Роду Дорси, Кэрол Андерегг и Брюса Слезина. Запыхавшаяся Тамара, войдя в зал, с удовлетворением заметила, что почетное место среди афиш фильмов «ИА», которыми были увешаны все стены, помимо «Вертихвостки» занимала и афиша «Марии Антуанетты», съемки которой подходили к концу.
– Ну, мы всегда можем обратиться к теме «Жанны д'Арк», – пробормотал Сонненталь.
– Жанны Д'Арк? Жанны Д'Арк?! – неожиданно взревел Скольник и в ярости стукнул кулаком по столу. Все подпрыгнули. – Черт возьми, за что я вам плачу деньги? – Он свирепо взглянул на Сонненталя. – Вы что, ослепли? Она – женщина, если вы этого не заметили. Женщина до мозга костей! Как она будет выглядеть, носясь повсюду в доспехах и со стрижкой «под пажа»? Мы стараемся создать роскошный образ, а вы предлагаете, чтобы она сыграла солдата. Вы что, хотите меня разорить?
От этого града слов Сонненталь покраснел и нервно постучал карандашом по зубам.
Наступила долгая, томительная тишина, напряжение в конференц-зале было почти осязаемым.
– Мне кажется, стоит напомнить вам, что это – экстренное совещание. До окончания съемок «Марии Антуанетты» осталась всего неделя, а я так и не слышал ни от кого из вас ни одного стоящего предложения, которое подходило бы Тамаре. – Скольник оглядел присутствующих. – Я вам плачу не за это.
Все благоразумно молчали. По прошлому опыту им было известно, что он не закончил.
– Возможно, мне следует упростить вам задачу, – тихо продолжил он. – Пока вы гоняетесь по кругу за своим собственным хвостом. – Он вопросительно взглянул на Сонненталя. – Какое у Тамары происхождение?
– Русская беженка. – Ухмыльнулся Сонненталь. – Княжна. – Он оглядел присутствующих, самодовольно ухмыляясь.
– Отлично, Ричард, – похвалил его Скольник приторным голосом школьного учителя, в котором звучали саркастические нотки. – Я бы, однако, настоятельно посоветовал тебе немедленно убрать с лица эту мерзкую ухмылку, – свирепо добавил он. – Я сказал, что она княжна, значит, клянусь Богом, так оно и есть. Если ты другого мнения, можешь немедленно отправляться в свой кабинет и забрать вещи. – Лицо Скольника потемнело, а голос упал. – Обещаю тебе, что я также позабочусь о том, чтобы ты никогда не смог получить работу в кинобизнесе. Я ясно выразился?
– Да, сэр, – судорожно сглотнул Сонненталь, лицо которого приняло равномерно багровую окраску.
– Хорошо. Хочу, чтобы мы правильно поняли друг друга. – Скольник окинул взглядом стол. – То же относится и к остальным. – Он помолчал. – А сейчас, Ричард, принимая во внимание, конечно, что ты согласен с тем, что Тамара – русская княжна, какая роль просто напрашивается на то, чтобы она ее сыграла?
Красные щеки Сонненталя подергивались от негодования, которое он всячески старался побороть.
– Н-нечто русское, – неуверенно пробормотал он.
– Ах! – просиял Скольник. – Вот теперь ты на верном пути. А что, если теперь ты напряжешь свое воображение, за которое я так щедро плачу тебе, и вспомнишь то, что ты проходил в школе? Ну-ка, вспомни несколько названий!
– Екатерина Великая.
– Нет, нет, нет и нет. – Скольник покачал головой от отвращения. – Это не название. Даже если это и было бы названием романа, в нем бы шла речь о слишком далекой истории – восемнадцатый век, – и, значит, мы вновь возвращаемся к идее мадам де Помпадур. Я имел в виду нечто более позднее, что-то из классической литературы. У нас ведь почти нет времени для работы над сценарием, не говоря уж о том, что мы не можем позволить себе роскошь строить целый фильм на какой-то наспех придуманной идее. Мы должны взять за основу уже написанную книгу.
– «Война и мир», – вскричала Кэрол Андерегг. Скольник покачал головой.
– Слишком большой материал, съемки затянутся. На подготовку одних только декораций у нас уйдет полгода. И мы никак не сможем втиснуть его в девяносто или сто двадцать минут.
Тамара выпрямилась, в ее глазах появился блеск. Возбуждение волнами прокатилось по телу.
– «Анна Каренина»! – прошептала она, чувствуя, как на руках у нее выступили мурашки.
Скольник с улыбкой откинулся на спинку кресла и довольно развел руками.
– Вот оно – прямо на блюдечке! «Анна Каренина» Я предсказываю, что фильм станет главным событием года. – Улыбка исчезла с его лица так же быстро, как и появилась. Голос зазвучал отрывисто и по-деловому: – Ричард, я хочу, чтобы твои сотрудники завтра же утром сели писать сценарий. Даю тебе пять дней на подготовку первого варианта.
Сонненталь побледнел.
– Пять дней…
– Пять дней, – повторил Скольник. – Можешь задействовать любых сценаристов по своему выбору – кроме тех, кто занят пересмотром сценариев, запущенных в производство. Разбей книгу на части и раздели между сценаристами.
Сонненталь немного расслабился.
– Так будет намного проще.
– Отлично. – Скольник обратился к Кэрол Андерегг: – Кэрол, я хочу, чтобы графа Вронского играл Майлз Габриель. Публике страшно понравился его дуэт с Тамарой в «Вертихвостке» – будем надеяться, что то же произойдет и на этот раз. Он уже закончил съемки в том фильме о войне?
– Вы имеете в виду «Фронт»? – нахмурилась Кэрол. – Мне надо уточнить, но я сразу могу сказать, что им осталось что-то около двух недель.
– Проверь это. Я и так знаю, что они вышли из графика и превысили смету, но все же сообщи мне. Если потребуется, измени последовательность, чтобы сцены с его участием снимались первыми. Я хочу, чтобы до начала работы над «Анной» он как следует отдохнул, – ведь на репетиции ему потребуется много времени. Я также хочу, чтобы ты работала в тесном взаимодействии с отделом Ричарда и была в курсе того, какие персонажи будут задействованы в картине, а какие нет. Немедленно приступай к подбору актеров. Чем скорее мы будем знать исполнителей, тем лучше. Думаю, мне можно не говорить вам, что каждый из вас должен прочитать «Анну Каренину», – продолжал Скольник. – И не какой-то урезанный вариант, а в том виде, в каком ее написал Толстой. В нашей библиотеке наверняка найдется, по крайней мере, один экземпляр, а завтра я прикажу мисс Мартинко раздобыть недостающее количество в публичных библиотеках. Те, кто читал книгу, должны ее перечитать. Это приказ. Клод…
Художник-постановщик вопросительно поднял брови.
– У тебя чертовски отличная возможность создать чертовски хороший фильм. Я хочу, чтобы он получился очень русским по атмосфере, очень элегантным и очень симпатичным. Думаю, могу не говорить тебе, что костюмы должны дополнять декорации и наоборот. Приложи максимум усилий.
– На какой бюджет мы можем рассчитывать? – устало осведомился Роджер Каллас, управляющий, никогда не выпускавший из виду финансовые вопросы.
– Такой, какой потребуется, – сказал Скольник. – Я хочу, чтобы не позже, чем через неделю, считая с сегодняшнего дня, у меня на столе лежали финансовые расчеты от всех отделов, тогда и посмотрим. Брюс, заводи рекламную машину. Не жалей средств. Кроме того, вы с Тамарой должны вместе разработать более детально, чем мы это делали до сих пор, ее русскую биографию. Добавь побольше колоритных подробностей. Газеты должны писать о фильме так, чтобы публика сгорала от нетерпения. Во время съемок должен выйти специальный рекламный выпуск о фильме. – Он помолчал. – Есть вопросы?
– Да, – ответил Луис. – Когда начнутся съемки?
– Через две недели, считая с завтрашнего дня. А пока я хочу, чтобы работа велась круглосуточно. А что касается следующего после «Анны» фильма с участием Тамары, мне нравится ее идея об остроумной, стильной комедии нравов. Я не хочу, чтобы она снималась в однотипных ролях, а это – отличный способ избежать однотонности. Ричард, свяжись с Сомерсетом Моэмом и узнай, не хочет ли он написать сценарий. – Скольник вытряхнул содержимое трубки в тяжелую хрустальную пепельницу. – Последнее предупреждение, – сурово сказал он. – Я хочу, чтобы вы все поняли, что мы имеем дело с Толстым, а не с каким-то местным писакой. Отнеситесь к этому проекту с должным уважением, понятно? Я не хочу стать свидетелем того, как его изуродуют.
Тамара про себя улыбнулась. Этого можно было не бояться. Луис был слишком хорошим режиссером, а, кроме того, ей очень нравился этот проект. Это было как раз то, что нужно. Если во время съемок возникнут какие-то проблемы, как это обычно бывает, она изо всех сил будет стараться помочь Луису их разрешить.
– Ну что ж, на сегодня довольно, – сказал Скольник. – Все-таки уже ночь, а Тамаре завтра рано вставать. Кэрол, отыщи моего шофера, пусть он отвезет ее домой, а потом вернется за мной. Луи, я хочу, чтобы вы с Брюсом задержались ненадолго. Я еще кое-что хочу с вами обсудить. – Скольник постучал трубкой о пепельницу – раздался мелодичный хрустальный звон. – Совещание окончено.


Из-за того, что Тамаре приходилось так безбожно много работать, она вскоре научилась использовать для отдыха любую свободную минуту. Обычно по дороге на работу и домой она дремала, но сегодня эта способность оставила ее. Пока принадлежащий Скольнику «мерседес-бенц К» 1928 года выпуска с белым откидным верхом плавно вез ее по темным и пустынным улицам Голливуда, она была слишком возбуждена, чтобы закрыть глаза и забыться. Совещание в офисе Скольника оказалось более продуктивным, чем она могла мечтать, и энергия из нее била ключом. Она мечтала о том, чтобы, придя домой, сразу уснуть, но, честно говоря, сомневалась, что это ей удастся. Скорее всего, придется принять таблетку снотворного, а может быть, даже две.
Сидя на мягком кожаном сиденье, Тамара улыбалась и, не обращая внимания на шофера, напевала мелодию из «Вертихвостки». Она никак не могла успокоиться. Предстоящая работа над «Анной Карениной» страшно взволновала ее. Теперь я знаю, что значит быть на вершине блаженства», – думала она.
Даже сейчас, когда от студии ее отделяли несколько миль, она каким-то образом чувствовала, как проект набирает все большую силу. А через полгода, когда картина будет закончена и ее игра останется на пленке для потомков, а катушки с пленкой разошлют по принадлежащим «ИА» кинотеатрам, зрители будут в восторге. Она была в этом уверена.
Какая же она счастливица, что ей довелось присутствовать при рождении этого замысла.
И какая жалость, что прежде ей придется закончить «Марию Антуанетту».
«Анна Каренина» – это не просто роль. От одной только мысли о ней у нее внутри все начинало дрожать. Казалось, она сможет вернуться обратно в свое детство, но только не ребенком, а взрослой женщиной.


– Хотите что-нибудь выпить? – предложил Скольник, когда все ушли.
– Я – да, – немедленно отозвался Брюс Слезин. Скольник вопросительно взглянул на Зиолко.
– Почему нет? – ответил Луис, устало жмуря глаза. – Сегодня был чертовски длинный день.
Это была правда. Они с Тамарой проснулись в половине пятого утра, и к шести часам уже были на съемочной площадке, где отработали тринадцать с половиной часов, прервавшись всего лишь раз на сорок пять минут на ленч в буфете, а после этого еще и отсидели на этом совещании. Уже давно минуло девять, а в будние дни они с Тамарой обычно ложились спать уже в восемь тридцать. Но в любом случае выбора у него не было – не зря же Скольник попросил их остаться.
– Давайте пройдем в мой кабинет, – предложил Скольник, направляясь из конференц-зала в соседний с ним офис. Войдя в кабинет, он сразу же подошел к бару. Прежде чем уйти, секретарша позаботилась о том, чтобы серебряное ведерко было наполнено льдом и граненые хрустальные бокалы стояли наготове. Взяв щипцы, он положил в каждый стакан по два кубика льда и, щедро плеснув в них из графина виски «Чивас Ригал», протянул им. – Давайте присядем.
Скольник опустился в кресло у камина, поставил свой стакан на решетку и приступил к своему обычному ритуалу – стал набивать трубку английской табачной смесью. Зиолко и Слезин расположились напротив него.
Раскурив трубку, Скольник перешел прямо к делу.
– С каждым годом награды Академии приобретают все большее значение. Достаточно взглянуть на победителей тридцатого и тридцать первого годов, чтобы понять это. Лайонел Барримор за «Свободную душу», Мэри Дресслер за «Мин и Билл» и РКО за «Симаррон». – На его щеках заиграли желваки. – Как только эти фильмы были выдвинуты на «Оскара», у них началась новая жизнь. Зрители толпами повалили на них, чтобы посмотреть, что в них такого особенного. А когда они победили… можно не продолжать.
– К чему весь этот разговор о наградах? – с любопытством осведомился Слезин. – За шесть месяцев сборы от «Вертихвостки» побили все рекорды в истории кинобизнеса.
– Речь сейчас о другом, – загадочно произнес Скольник. – Я имею в виду, что награды Академии привлекли к себе внимание общественности.
– А это значит, что ты хочешь получить такую награду за «Анну Каренину», я правильно тебя понял? – спросил Луис. – Ты к этому клонишь?
Скольник задумчиво затянулся.
– Конечно. Лучше шанса удостоиться награды в следующем году, чем «Анна Каренина», у нас не будет, – кивнул он в знак согласия. – И я очень хочу ее получить. – Он помолчал, вынул трубку изо рта и, понизив голос, сказал: – Но я хочу получить не один приз. Мне нужен весь пакет. Приз лучшему актеру года. Приз лучшей актрисе года. И приз за лучший фильм года. Я хочу, чтобы «ИА» победила по всем трем номинациям.
Луис присвистнул.
– И только-то! Все три?! До сих пор это никому не удавалось. Даже двух наград пока никто не удостаивался. С чего ты взял, что мы сможем получить все три за одну картину?
– С тобой в качестве режиссера, Тамарой в главной женской роли и Майлзом в мужской у нас получится отличная команда. И не забудь, «Анна Каренина» – это один из лучших романов.
– Все равно, ты не совсем реально смотришь на вещи, – предупредил Луис.
– А с моей точки зрения, абсолютно реально, – проворчал Скольник. – Я считаю, что эти призы имеют политическое значение, которое с каждым годом будет усиливаться.
– Призы дают достойным, и тебе это прекрасно известно! – с жаром произнес Луис. – Победители этого года достойны наград. Так же как и прошлого. И позапрошлого тоже.
– Успокойся, – вмешался Слезин. – О.Т. не собирался дразнить нас. – И мягко добавил: – Думаю, он прав.
– Конечно, прав. – Говоря это, Скольник взмахнул трубкой. – С тех пор как Академией были вручены первые призы за двадцать седьмой – двадцать восьмой годы, студии ориентируются на них при создании картин, и кто может их за это винить? Награды любят все. Я уж точно люблю. – Скольник вздохнул. – Тут нужен настоящий класс.
– И ты считаешь, что с «Анной Карениной» у нас это получится?
– Я уверен, что получится. Я хочу, чтобы она стала лучшим фильмом, который когда-либо выпускала наша или любая другая студия. И, если мы этого добьемся, возможно, нам удастся получить все три награды. Появление фильма, достойного всех трех наград, – вопрос времени. Почему бы нам не стать первыми?
– Потому что у нас здесь свой тесный круг, и у каждого есть друзья в других студиях. Люди будут голосовать за фильмы своих знакомых. Таким образом, каждая студия получает свою награду. – Луис сделал большой глоток виски.
Скольник покачал головой.
– Я так не думаю, – медленно сказал он. – Но, даже если ты прав, мы можем убедить их проголосовать по-другому.
– Что?! – Луис поперхнулся. – Надеюсь, ты не собираешься подделывать бюллетени или прибегать к шантажу?
– Ну конечно, нет! – раздраженно ответил Скольник. – За кого ты меня принимаешь? Я предлагаю очень простую вещь: направить голосование в нужное нам русло путем убеждения, а вовсе не подделывая бюллетени или угрожая кому-либо лично.
Слезин был крайне заинтересован.
– И как ты предлагаешь этого добиться?
– Развернув кампанию за голоса избирателей. Пытаясь воздействовать на общественное мнение.
– Ты хочешь сказать… в открытую? – Луис уставился на него. – Не станешь же ты просить людей отдать за нас свои голоса.
– Нет, не напрямую, конечно. Мы будем делать это ненавязчиво… используя силу убеждения. Нет нужды говорить, что все зависит от самой картины. А значит она должна быть выдающимся явлением. Ежегодно выпускается много хороших фильмов. Как определяют победителей? – Он посмотрел на Луиса.
– Прежде всего они должны быть выдвинуты на награду.
– Такими же, как мы, киношниками. – Скольник улыбнулся. – А что конкретно делает их достойными этого выдвижения?
– Качество картины.
– Ага. Вот мы и дошли до самого главного.
– Не понимаю.
– Зато Брюс понимает. Скажи, Брюс, что заставляет людей идти в кино, кроме, конечно, желания развлечься?
– Содержание. Название. Звезды.
– Да, да, но кроме этого, – нетерпеливо сказал Скольник.
– Слухи. Рецензии. Рекл… – Он посмотрел на Скольника и прошептал: – Реклама.
– Наконец-то. – Он взволнованно наклонился вперед. – Мы научились возбуждать интерес зрителей и заставлять их идти на наши фильмы. И я думаю, нам удастся пробудить тот же энтузиазм в наших коллегах, чтобы они выдвинули на награду «Анну Каренину». Это будет нашим первым шагом.
– Мы развернем целую кампанию! – возбужденно проговорил Слезин. – С завтрашнего дня станем распускать слухи о том, что «Анна Каренина» – величайший фильм после «Рождения нации». Если повторять это как можно чаще, зрители начнут в это верить. Мы используем силу убеждения. Мы начнем внедрять в их подсознание идею о выдающихся достоинствах «Анны Карениной».
– Мы должны быть уверены, что это сработает, – как о решенном деле сказал Скольник. – Я хочу сказать, что попытаемся. – Он помолчал. – А мы как-нибудь можем прикрыть себя, если наш план обернется против нас?
– Разумеется. – Усмехнулся Слезин. – В этом-то все и дело. Не мы будем говорить все эти слова. Это будут делать другие люди, работающие на других студиях. Мы лишь, как обычно, распустим несколько доверительных слухов и будем наблюдать за тем, как они расцветают. Одно правильно оброненное словечко тут, другое – там… и скоро весь город загудит. А когда к нам напрямую будут обращаться с вопросами, мы притворимся скромниками, будем отвечать уклончиво. Если мы правильно поведем дело, никто не сможет удержаться от соблазна дальше передавать эти слухи. И притом верить им.
– Слухи! – фыркнул Луис. Он недоверчиво посмотрел на Слезина. – Ты считаешь, что нам удастся завоевать призы Академии только при помощи слухов? Почему ты думаешь, что нам вообще удастся распространить их?
– Удастся, потому что я делаю ставку на темные стороны человеческой натуры. Мы будем выдавать информацию маленькими порциями и якобы под строжайшим секретом. Никто не сможет противостоять этому. Я хочу сказать… – Голос Брюса звучал намеренно мягко, его внимательные серые глаза не отрываясь смотрели в глаза Луиса. – Независимо от того, хочет ли человек чему-либо верить или нет, как бы сильно он ни старался удержать что-то в секрете, как ты думаешь, сколько в этом городе людей, которые действительно умеют хранить тайны?


Тамара пребывала в счастливом неведении относительно готовящегося массированного наступления на Академию. Она была занята другими, более насущными вещами, и Луис решил, что лучше ей ничего не знать о разговоре, состоявшемся между ним, Скольником и Слезином, чтобы не отвлекать ее.
Между тем, Тамара с головой ушла в роль Анны Карениной. Образ красивой, чувственной, бунтующей героини в высшей степени подходил ей – казалось, Толстой, создавая в 1873–1877 годах этот трагический персонаж, имел в виду именно Тамару. Элегантные зимние интерьеры и эмоциональные перипетии страстной, презревшей условности любви, стремительно несущейся навстречу своей погибели, были превосходными составляющими фильма, а замечательная работа оператора, различные светотеневые эффекты и, самое главное, отличная режиссура Луиса помогали Тамаре раскрыться в своей невероятной красоте и добиться виртуозного исполнения так же умело, как хороший дирижер управляет своим оркестром. Он манипулировал ее наружностью, как податливым материалом, из которого можно лепить все, что угодно. Если за всю свою кинокарьеру ей и удавалось полностью – не кажущейся легкостью – раствориться в роли, то это произошло именно в этом фильме. Даже она сама не могла объяснить, почему так получилось. Возможно, сказалось ее русское прошлое. Но, как бы то ни было, единственное, в чем она была совершенно уверена, так это в том, что, несмотря на все старания Скольника, ничто в самом павильоне, за исключением режиссуры Луиса и истории, придуманной Толстым, не могло перенести ее из Голливуда в Россию девятнадцатого века.
Она никак не могла забыть, где на самом деле находится, и раствориться в своей героине. Это всегда было слишком очевидно. Она играла вопреки множеству неприятностей и неполадок, которые происходили ежедневно во время съемок. В неотапливаемом павильоне было темно, холодно и страшно дуло. Во время съемок эпизода, где граф Вронским с Анной живут за границей в старом, заброшенном итальянском палаццо, стены которого покрыты фресками, неожиданно протекла крыша павильона, испортив декорации и сорвав съемку, но Луис был не из тех, у кого от неудач опускаются руки. Он обратил протекшую крышу себе на пользу и продолжал снимать. В окончательном виде именно эти протечки создали нужную атмосферу эпизода. Правда, за это пришлось дорого заплатить. Тамара промокла и заболела. Температура доходила до 39°, и она целых шесть дней не могла встать с постели. Когда она, так до конца и не выздоровев, вернулась на площадку, Луис, взглянув на ее измученное лихорадкой лицо, пересмотрел съемочный график, чтобы снять эмоционально насыщенные крупные планы заключительных кадров фильма, изображающих женщину, очутившуюся в душевном кризисе. Эти кадры на многие десятилетия станут кинематографической классикой. Но ни критики, ни зрители не подозревали, что они были сняты совершенно случайно. Тамаре не пришлось играть несчастную героиню – она на самом деле чувствовала себя несчастной и совершенно больной.
Но на этом неприятности не кончились.
На пятой неделе съемок на площадке случился пожар, а на следующий день в лаборатории произошел несчастный случай, в результате которого оказались безнадежно испорчены пятнадцать минут отснятого фильма.
Но актеры остаются актерами – особой породой людей с повышенной способностью к выживанию. У них в ходу присказка: «Представление продолжается!». И оно продолжалось – и почти никто не жаловался. Все понимали – дело прежде всего. Актерская группа, набранная для «Анны Карениной», являла собой пример неунывающего творческого коллектива. Несмотря на дождь, болезни, несчастные случаи и происшествия – и даже смерть, – работа шла своим ходом. Сделанный этими людьми фильм станет одним из лучших, когда-либо выпущенных фабриками развлечений Голливуда.
Когда съемки были благополучно закончены, все без исключения почувствовали глубокое облегчение. В целом съемки заняли тринадцать недель – на шесть недель дольше первоначального графика. Актеры с других студий – Фэй Бэйнтер, Джанет Гейнор, Дороти Гиш, Фредерик Марч и Чарльз Лоутон – вернулись обратно; был распущен также и вспомогательный персонал. Тамаре предоставили обычный недельный отпуск, в виде передышки до съемок следующего фильма под названием «Избитая мелодия» – легковесного, энергичного фарса из жизни Манхэттена, построенного по принципу «комедии ошибок», где она играла сразу двух сестер-близнецов – непорочную Сабрину и повидавшую жизнь звезду мюзик-холла Симону, курившую сигареты «Примроуз» через длинный мундштук из слоновой кости. Партнерами Тамары были Билли Берк и, в очередной раз, Майлз Габриель.
После недели, проведенной на съемках «Избитой мелодии», она настолько отдалилась от «Анны Карениной», что ей начало казаться – такого фильма вообще не было. Теперь она самозабвенно отдавалась роли близнецов. Даже покидая вечером съемочную площадку, не выходила из созданных ею образов. Она потеряла всякое чувство времени – все, что с ней происходило, казалось, происходило не с ней, Тамарой, а с ее киноперсонажами. Однажды в понедельник, когда Луис сообщил ей, что они приглашены в следующее воскресенье на официальный ужин у Чиро, она не придала этому значения. Ужин – ну и что? Почему их не могут пригласить на ужин? Разве они не являются золотым семейным дуэтом Голливуда?


Ресторан и внутри, и снаружи был празднично украшен. К остановившемуся у тротуара «дюсенбергу» подошел дюжий негр-швейцар в полосатой джеллабе, открыл заднюю дверцу и, низко поклонившись, помог Тамаре выйти, пока шофер открывал дверцу со стороны, где сидел Луис. Луис присоединился к ней на тротуаре под куполообразным навесом, специально сооруженным для подобных случаев, и, улыбнувшись, поправил лацканы пиджака.
– Ты выглядишь, как всегда, потрясающе, – сказал он, беря ее под руку и ведя к двери.
– А что тут такое? – тихо спросила она. – Почему это швейцар одет так странно?
– Наверное, здесь сегодня какой-то тематический вечер. И навес, вероятно, тоже является его частью. – Он снова добродушно улыбнулся. – Не волнуйся, его наряд не идет ни в какое сравнение с твоим. Ты еще никогда не выглядела такой красивой. – Он комично высунул язык и задышал, как собака. – Давай устроим скандал на весь город. Разденься прямо здесь. Ты выглядишь так, что я готов съесть тебя прямо тут, при всех.
Прижав ко рту руку в перчатке, Тамара подавила приступ смеха. Сегодня она выглядела особенно ослепительно в блестящем серебристом узком платье, которое облегало ее тело, как вторая кожа. Плечи были обнажены, сзади вызывающе низкий вырез спускался до пояса. Боа из черно-бурой лисы длиной десять футов, в которое она завернулась, как в шаль, придавало ей царственный вид, в ушах сверкали и покачивались маленькие бриллиантовые сережки, которые Луис подарил ей на день рождения. Она выглядела настоящей кинозвездой, начиная от платиновых волос и кончая серебряными туфлями на высоких каблуках.
Не сводя глаз с Луиса, Тамара переступила порог ресторана, думая, что в своем прекрасно сшитом вечернем костюме он выглядит еще красивее, чем обычно. Ее охватили безмерная гордость и какой-то ревнивый собственнический инстинкт. «Как же мне повезло, – подумала она, – что он мой муж. На свете нет другой женщины, которой бы так дорожили».
Войдя в ресторан, она была снова поражена при виде красной фески с кисточкой на голове обычно надменного метрдотеля, но он, как обычно, приветствовал их с особым почтением, которое припасал для голливудской элиты.
– Мисс Тамара, мистер Зиолко, – пробормотал он, подобострастно кланяясь. Тамара ослепительно улыбнулась.
– Добрый вечер, Жак.
– Будьте добры, следуйте за мной… – Сделав жест рукой, метрдотель повел их к столику.
Но не прошли они и нескольких шагов, как Тамара остановилась как вкопанная.
Не веря своим глазам, она окинула взглядом мягко освещенный зал. Беседка у входа в ресторан, странное одеяние швейцара и феска на голове метрдотеля были лишь прелюдией к тому зрелищу, которое предстало перед ней. Как по мановению волшебной палочки весь ресторан чудеснейшим образом был превращен во дворец в каком-нибудь далеком оазисе на Ближнем Востоке – в волшебную великолепную страну, сошедшую со страниц «Тысячи и одной ночи».
– Боже мой, это… это похоже на гарем! – изумленно воскликнула Тамара. – Совсем как в фильме с Дугласом Фэрбенксом!
Луис лишь рассмеялся.
– Пошли, – сказал он, – метрдотель проводит нас к нашему столику.
Но стоило им двинуться с места, как раздались звуки невидимого оркестра и все сидящие за столиками зааплодировали.
Тамара была сбита с толку. Продолжая улыбаться, она незаметно ущипнула Луиса за руку.
– Тут что-то происходит, – не разжимая губ, проворчала она и пристально посмотрела на него, но больше ничего сказать не успела, потому что они подошли к столику, за которым сидел О.Т. Он был зажат между двумя совершенно одинаковыми девицами-близнецами с одинаково уложенными рыжими волосами, в одинаковых белых платьях с низкими вырезами и бретельками, расшитыми фальшивыми изумрудами. Тамара их прежде никогда не видела, но, судя по тому, как они висли на О.Т., у нее не было ни малейшего сомнения в том, что девицы были с ним близко знакомы. Она также отметила, что стол, рассчитанный на восьмерых, был сервирован всего на пять персон. Совершенно очевидно, это был стол для почетных гостей.
Она судорожно рылась в памяти. Что же здесь все-таки отмечают?
При их приближении Скольник поднялся на ноги и чмокнул Тамару в щеку, в то время как метрдотель отодвигал для нее стул.
– Ты просто сияешь, – с улыбкой произнес О.Т. – Я бы сказал, что брак идет тебе на пользу. Поздравляю тебя с первой годовщиной. – Затем он пожал руку Луиса.
Тамара открыла рот. Она была поражена.
– О Господи, сегодня наша годовщина, да? – с ужасом спросила она, ожидая подтверждения от Луиса. – Прости меня, дорогой, – быстро произнесла она, трогая его за руку. – Я была так поглощена работой, что… не может быть, чтобы уже прошел год… – Она состроила гримасу и просительно добавила: – Ты ведь простишь меня?
– Со временем, возможно, – ответил он, добродушно усмехаясь. – Но тебе придется как следует потрудиться, чтобы ублажить мои оскорбленные чувства. – Притворное сладострастие вспыхнуло в его глазах!
– Впервые вижу такое, – тоненьким голоском чирикала одна из близняшек. – Я думала, что это жены напоминают мужьям о таких вещах, как дни рождения и годовщины, а не наоборот.
– Тамара, позволь представить тебе близнецов Каран, – небрежно сказал О.Т., садясь. – Слева от меня Карла. А справа – Китти.
– О.Т., ты опять все перепутал, – недовольно надув губки, игриво сказала та, кого он назвал Китти. По ее выговору Тамара поняла, что она родом с северо-западного побережья – скорее всего, из Вашингтона или Орегона. – Это я Карла, а она – Китти.
– В любом случае, здравствуйте, – спокойно проговорила Тамара.
– А это, как вы, конечно, догадались, Луис Зиолко, супруг Тамары.
Луис поочередно низко склонился над рукой каждой из близняшек. Они захихикали, а Тамара при виде этого галантного жеста почувствовала ледяной укол глупой ревности.
Она подошла к столу и, опустившись на услужливо пододвинутый метрдотелем стул, улыбнулась сидящей рядом с ней близняшке.
– Вы не должны сердиться на меня, если я буду вас путать. Это просто поразительно. Вы совершенно одинаковые. – Она повернулась к мужу. – Не правда ли, Луис?
– Конечно, – согласился он, придвигаясь поближе. Почти сразу же подали бокалы с еще пузырящимся шампанским. О.Т. произнес тост.
– За долгую совместную жизнь.
– За это стоит выпить. – Тамара улыбнулась, и они с Луисом поцеловались.
Все чокнулись и выпили шампанского.
После ужина приглушили свет, и под громкие аплодисменты в зал вкатили тележку с четырехъярусным праздничным тортом, на самом верху которого ярко горел бенгальский огонь, с шипением осыпая все вокруг белыми искрами.
О.Т. встал и постучал вилкой по бокалу. Постепенно в зале наступила тишина.
Его твердый, сильный голос разнесся по всему залу:
– Я не стану произносить длинных речей, поскольку уверен в том, что вы все предпочитаете танцевать и беседовать друг с другом, а не слушать меня. Прошу вас, однако, потерпеть минуту. – Помолчав, он окинул взглядом сидящих. – Сегодня счастливый день для всей нашей кинематографической семьи. Всего за один год Тамара и Луис стали Первой Парой Голливуда, и я не знаю в зале ни одного человека, кто не желал бы им всего самого лучшего. Бог свидетель, лучше бы так и было. Я слишком много вложил в них обоих.
В ответ послышался смех и редкие аплодисменты.
Он торжественно поднял бокал.
– Итак, леди и джентльмены, предлагаю тост. За самого выдающегося режиссера и его жену, самую красивую женщину в мире. По случаю годовщины их свадьбы давайте выпьем за гордость «ИА» Тамару и Луиса Зиолко!
Послышались приветственные возгласы, крики: «Правильно! Правильно!», и все сидящие в зале знаменитости подняли бокалы.
О.Т. сделал знак Тамаре и Луису. Они встали и, держась за руки, как счастливые дети, улыбнулись собравшимся гостям. Первой заговорила Тамара, и ее голос ясно доносился до самых дальних столиков. Затем Луис сказал несколько слов, и они вместе церемонно отрезали кусок праздничного торта, после чего сели, предоставив официанткам возможность резать торт дальше.
О.Т. снова поднялся на ноги.
– По такому случаю предлагаю, чтобы танцы открыли Тамара и Луис. А я прошу оставить мне второй танец, – добавил он, с улыбкой глядя на Тамару. – Даже главе студии не каждый день выпадает возможность потанцевать со своей любимой звездой.
Сияя от счастья, Тамара вышла вслед за Луисом на отведенную для танцев площадку и грациозно закружилась в его объятиях. Верный своему слову, О.Т. пригласил ее на второй танец. Музыка была медленной, и Тамара подозревала, что об этом позаботился О.Т. Когда он притянул ее к себе, она почувствовала, как от прикосновения его пальцев к ее голой спине тело стало неподатливым, и попыталась сохранить дистанцию между ними. Этот танец я должна была танцевать с Луисом, невольно мелькнула у нее мысль.
– Ты очень напряжена, – укоризненно прошептал О.Т. ей на ухо. – Ты же знаешь, я не кусаюсь. Тебе незачем отодвигаться от меня так далеко.
После этого упрека она несколько сократила дистанцию между ними, осознав, как сильно изменилась за прошедший год. Она больше не была молодой и неопытной – невинной девушкой в океане искушенных людей. Год, проведенный в Голливуде с его вечеринками и скрытой от постороннего взгляда жизнью, научил ее большему, чем ей бы этого хотелось. Она узнала, что молодость и красота были не только товаром, пользующимся спросом лишь на экране, но и пробуждали в мужчинах самое худшее. Одни ограничивались безобидным флиртом, другие старались дотронуться до нее или прижаться к ней. Изредка к Тамаре открыто приставали мужчины, жаждущие переспать с ней. О.Т., надо отдать ему должное, всегда вел себя в этом отношении безукоризненно, но она и не давала ему ни малейшего повода вести себя по-другому и не собиралась поощрять его сейчас.
– Тамара, ты снова отодвигаешься от меня, – сказал Скольник.
– Это потому, что ты слишком прижимаешься ко мне.
– Ты говоришь так, как будто я к тебе пристаю.
Она вздернула подбородок.
– А разве нет, О.Т.?
Он укоризненно прищелкнул языком.
– Какие у тебя неприличные мысли.
– А ты ведешь себя, как грязный старик.
– Мне нравится думать, что в жизни нет ничего недостижимого. Особенно это касается красивой, сексуальной женщины.
Она посмотрела ему в глаза.
– Зачем я тебе? У тебя ведь есть твои близняшки.
Он рассмеялся.
– Эти пустоголовые дурочки? Мне нужна ты.
– Я замужем, О.Т.
– Поверь мне, я помню об этом прискорбном факте.
– Не говори так! Разве ты забыл, что сегодня годовщина нашей свадьбы!
– Да, теперь я вижу, что под твоей красивой наружностью совсем нет сердца. Я помог создать красоту, на которую все смотрят снизу вверх, но забыл вложить в нее сердце.
– Ты говоришь обо мне, как о каком-то роботе.
– Это потому, что ты такая холодная и бесчувственная.
– Я просто верна своему мужу. Вот и все. Скольник ближе притянул ее к себе.
– Но ты не можешь не согласиться, что не вредно иногда и попробовать… – Он улыбнулся.
– Напротив. Я считаю это очень вредным. Он скорчил мину.
– Ну давай, – настаивал он. – Расслабься. Почувствуй, что ты живешь.
– То, что ты предлагаешь, не имеет ничего общего с тем, чтобы жить. Это самый обыкновенный обман.
– Ты лишь обманешь саму себя, если отвергнешь меня.
– Буду счастлива обмануть себя.
Невзирая на ее предупреждения, Тамара почувствовала, как его руки все крепче обнимают ее. Затем он прижался к ней бедрами, и на мгновение она ощутила его теплую твердую плоть. Его рука лежала на голой спине Тамары и круговым движением пальца поглаживала ее. Вопреки своему желанию она почувствовала, как затвердели соски и влажное тепло разлилось по бедрам.
Странное смятение отразилось в ее глазах, сердце сжалось. Тамара и хотела отпрянуть от него, и в то же время жаждала ощутить на себе его умелые прикосновения. Она встретилась с ним взглядом, и ей показалось, что его глаза светятся каким-то извращенным ликованием – оттого что он нажал на нужные кнопки.
Именно такой взгляд она видела тогда в Италии, когда он снял покрывало со стоящего перед ней зеркала. Она была творением его рук. Скольник считал ее порождением своего богатого воображения, предметом, в который он вдохнул жизнь. Она совершенно отчетливо поняла, что он считает ее своей Галатеей.
Охватившее Тамару смятение становилось все сильнее, ее все больше раздражали его непрекращающиеся ласки. Брюки с трудом скрывали его возбуждение, и на какое-то короткое мгновение ее охватила паника. А если кто-нибудь обратит внимание на поведение О.Т.?.. А что, если это будет Луи? Как она сможет объяснить ему, что она никак не поощряла О.Т.?
Она молча проклинала предательскую влагу между ног. Инстинктивная реакция ее собственного тела на его мужское прикосновение жгла ее, как пощечина. Что с ней происходит?
Его руки скользнули ниже, на ее ягодицы, она почувствовала, как его ладони накрыли обтянутые серебристой тканью половинки, а потом большой палец нажал на расщелину между ними.
Черт! Он и не думает останавливаться!
Ее раздражение переросло в яростный гнев. Очевидно, если просто не обращать на него внимание или пытаться дать ему мягкий отпор, это ни к чему не приведет. Здесь требуются гораздо более радикальные меры.
Продолжая сладко улыбаться, не разжимая губ и не пропуская ни такта, она ловко ударила коленом ему в пах.
Такого поворота событий Скольник никак не ожидал. Выкатив глаза, он с трудом удержался от крика. Лицо его побелело, как простыня, и на минуту на нем отразилось замешательство.
– Господи Ии-сусе! – только и мог вымолвить он, задыхаясь.
Тамара вдруг преисполнилась раскаяния.
– Прости меня, О.Т., но ты пробудил во мне такую страсть, что мое тело просто обезумело! – Она как клещами впилась в него своими покрытыми лаком ногтями. – Ты должен понять одну вещь, О.Т., – мягко сказала она, но голос ее звучал очень серьезно. – Я люблю своего мужа. Ничто на свете не сможет разлучить нас. Ничто и никто. Ни ты, ни кто-либо другой.
Он с уважением посмотрел на нее.
– Луис – счастливый человек.
– А я – счастливая женщина. И я никогда не забываю об этом, ни на минуту. – Она улыбнулась. – Что с тобой? Ты больше не хочешь танцевать?
– Черт бы тебя побрал, – проскрежетал Скольник. – Я теперь неделю буду разговаривать фальцетом.
Она высвободилась из его объятий и направилась обратно к столику.
Он смотрел ей вслед, горестно качая головой.


После шумной вечеринки очутиться в тихом доме было особенно приятно. За исключением холла, где горел свет, погруженный в темноту дом спал. Тамара сразу направилась было к винтовой лестнице, ведущей в комнаты, но Луис взял ее за руку и молча повел в гостиную. Отпустив руку жены, он начал, к ее удивлению, зажигать лампы.
Тамара увидела ее сразу, на стене над приставным столиком, купающуюся в круге света от лампы с открытым абажуром. Это была изысканная маленькая картина Матисса, написанная маслом, скорее намек на натюрморт, чем его изображение. Слезы заблестели у нее на глазах, она не могла вымолвить ни слова. Луис снова взял ее за руку и сжал своей теплой ладонью. Они долго стояли и смотрели на картину, не разжимая рук.
Наконец она взглянула на него своими блестящими от слез глазами.
– Тебе нравится? – нежно спросил он.
Тамара приподнялась на цыпочки и потерлась губами о его щеку.
– Очень, – хрипло прошептала она, проводя языком по его губам. – И еще больше мне нравишься ты. Сегодня был второй самый счастливый день в моей жизни.
– А какой был первый? Она улыбнулась.
– День, когда мы поженились.
– У нас еще будет много таких дней, – пообещал Луис.
И они действительно были. Она не знала, что он положил начало семейной традиции. Вторую годовщину свадьбы они отпразднуют в Хрустальном зале – главном зале отеля «Беверли-Хиллз», а потом Луис подарит ей большую картину Тулуз-Лотрека с изображением «Мулен Руж». После их третьей годовщины, которую они отмечали на лужайке перед домом О.Т., где по такому случаю были установлены шатры, Луис подарил ей поразительный, полный жизни пейзаж Ван Гога, который, казалось, светился странным внутренним светом.
Всякий раз при взгляде на эту картину Тамару охватывало чувство, что ее сознание смыкается с прекрасным безумием мастера, и она страстно хотела достичь такой же гениальности в своей профессии, какой Ван Гог достиг в живописи.
Но несмотря на то что каждый год ее коллекция пополнялась все более дорогими картинами, она по-прежнему больше всего любила маленькую картину Матисса – подарок на первую годовщину свадьбы. Она была самой первой, и потому самой дорогой.


«Анна Каренина», Тамара и Майлз Габриель были выдвинуты на соискание наград Академии.
Чтобы отметить ее выдвижение, Луис подарил Тамаре совершенно новенький белый «паккард» с откидным верхом, белыми шинами и красным капотом.
– Всякий раз, когда тебя станут выдвигать на «Оскара», я буду дарить тебе по белому автомобилю, – экспансивно заявил он. – А если ты выиграешь, мы повысим тебя до «роллса».
Но «Анна Каренина» ушла с пустыми руками. Столь тщательно задуманный план Скольника провалился. В тот год на экраны вышло много хороших фильмов, в которых снимались отличные актеры. «Оскара» за лучший фильм года получила картина «Гранд-отель», представленная кинокомпанией «МГМ»; Элен Хейз была названа лучшей актрисой года за свою первую роль в кино в фильме «Грех Мадлон Клод», а Фредрик Марч и Уоллес Бири вошли в историю, впервые поделив между собой звание лучшего актера года, первый за фильм «Доктор Джекиль и мистер Хайд», а второй за фильм «Чемпион». Уолт Дисней был удостоен специального приза за «Микки Мауса».
Оскар Скольник кипел от злости. Майлз страдал. Тамара, счастливая, уже оттого что была названа в числе претенденток, и в душе никогда не верившая, что у нее есть хоть малейший шанс выиграть, восприняла поражение с философским спокойствием. Ей было важно лишь то, что члены Академии сочли ее достойной награды и что «Анна Каренина» имела оглушительный успех как с художественной, так и с финансовой точек зрения. Сборы от нее были намного выше, чем от «Марии Антуанетты», хотя и ниже, чем от «Вертихвостки» – фильма, который по-прежнему твердо удерживал позицию самого кассового фильма современности. Тем не менее она была одной из самых ярких звезд в этом городе, битком набитом знаменитостями, что – по любым меркам – было совсем не мало. Снявшись всего в трех фильмах, Тамара стала одной из самых узнаваемых звезд в кинобизнесе. Ее фотографии печатались на обложках стольких журналов, что она частенько шутила: «Я могу оклеить этими обложками свою гостиную, и у меня еще останется на кабинет». Рекламный отдел «ИА» присылал столько посвященных ей вырезок, начиная от уважительных статей и кончая самым возмутительным вымыслом, что она была просто не в состоянии прочесть их все. Каждую неделю приходило по пять тысяч писем от обожающих ее зрителей. Она находилась на вершине национальной популярности. Платиновый цвет ее волос вошел в моду. Стоило ей изменить прическу, как это сразу становилось событием, и парикмахеры по всей стране были вынуждены копировать ее. В ней не осталось ничего скрытого от публики. «Как странно, – часто с недоумением думала она, – вознесясь на вершину успеха, я совсем не чувствую, что изменилась». Основные перемены в ее жизни были связаны с тем, что другие люди изменили свое отношение к ней, с ее финансовой независимостью, которая ей очень нравилась, и с теми отвратительными неудобствами, которые она так ненавидела. Где бы она ни была – дома или на киностудии, – она чувствовала себя, как какая-то коронованная особа или бесценное сокровище, ограждаемое от публики телохранителями и глухими воротами. Разнаряженная, увешанная драгоценностями сирена, которая одним своим появлением на публике могла вызвать массовую истерию, в силу обстоятельств превращалась в самую настоящую затворницу.
Если только ее присутствие не было совершенно необходимо, Тамара предпочитала держаться подальше от людей. Она должна была дважды подумать, прежде чем выйти из дома. Охотники за автографами, фотографы и почитатели подстерегали ее на каждом шагу. Даже ее дом не был пощажен: толпы любопытных, вытаращив глаза в надежде хоть мельком увидеть ее, беспрестанно сновали перед ним взад и вперед. Поклонники даже звонили в дверь, предлагая бесплатные услуги по дому – они готовы были делать что угодно, лишь бы быть поближе к своей любимой звезде. Слежка за Тамарой превратилась в национальное времяпрепровождение. Она стала суперзвездой прежде, чем появилось такое слово.
И все же было несколько простых удовольствий, которыми ей не пришлось жертвовать, и ничто не могло доставить ей большего наслаждения, чем проводить время в полной праздности. Она ревностно охраняла те немногие свободные часы, которые выпадали ей, и старалась проводить их либо в саду, либо у бассейна. Здесь она чувствовала себя в безопасности от протянутых к ней рук, вопящих ртов и любопытных глаз. Благодаря десятифутовой стене и двенадцатифутовой живой изгороди живописный сад дарил ей и уединение, и чувство защищенности. Она полюбила и свой большой беспорядочный дом, и просторную территорию вокруг него. Здесь она чувствовала себя защищенной. Здесь был ее дом.
Стены надежно отгораживали ее от окружающего мира.
Она бы с радостью провела тут всю жизнь.


В конце мая 1932 года в один из солнечных дней Луис преподнес ей сюрприз. Это был день, о котором мечтают все художники. Безоблачное голубое небо подернулось едва заметной дымкой, температура поднялась за тридцать градусов, сад пышно цвел. Бабочки бесшумно порхали среди дельфиниумов, пчелы, жужжа, перелетали с цветка на цветок в поисках драгоценного нектара, изредка мимо проносилась колибри, так быстро порхая своими крылышками, что их почти не было видно. Довольная, Тамара полулежала в плетеном кресле на своем излюбленном месте под джакарандой. Рядом с ней на плетеном столике стоял полупустой стакан с охлажденным чаем и запотевший стеклянный графин. Она наслаждалась бездельем, на ее губах играла улыбка. Тамара с головой ушла в чтение романа «Земля» Перл Бак, опубликованного еще год назад, до которого у нее только теперь дошли руки. Сегодня был изумительный день для чтения, и она в кои-то веки могла полностью расслабиться. По крайней мере, сегодня ей не о чем было беспокоиться. У бассейна, в тени парусинового с бахромой зонтика, сидела Инга и, сдвинув на нос бифокальные очки, что-то шила.
Переворачивая страницу, Тамара услышала быстрый стук каблуков по выложенной каменными плитами дорожке и поняла, что вернулся Луис, два с лишним часа назад отправившийся по какому-то таинственному делу.
– Я вернулся! – объявил он, нагибаясь, чтобы не задеть ветки джакаранды. Склонившись перед ней в низком поклоне, он эффектным жестом вынул из-за спины высокую лилию и церемонно протянул Тамаре. – Мадам? – торжественно произнес он.
Она взяла лилию и, глядя ему в глаза, вдохнула ее аромат. Интересно, что задумал ее красавец-муж? Глаза его сияли, на лице было написано неприкрытое возбуждение.
– Привет. – Улыбнулась Тамара, лениво помахав ему пальцами. Продолжая нюхать цветок, она окинула Луиса пленительным взглядом, известным тысячам кинозрителей. – Что происходит?
– Быстро переоденься, – требовательно произнес он, задыхаясь. – Мы едем на прогулку. Я хочу показать тебе один сюрприз.
– Луи! – протестующе воскликнула Тамара, закладывая книгу стеблем лилии и опуская ее на траву. – Здесь так покойно. Прислушайся. – Она помолчала. – Что ты слышишь? Птиц? Сверчков? Шелест листвы? – Тамара умоляюще взглянула на него блестящими глазами. – Пусть сюрприз подождет! – Она протянула ему руку.
Луис упрямо шагнул назад и, раздраженно сжав губы, сунул руки в карманы пиджака.
Она вздохнула и отвернулась. Ну вот, теперь он обиделся, хотя если кто и должен обижаться, так это она. Он знал, как много значили для нее покой и тишина. Только в эту пятницу Тамара закончила сниматься в «Избитой мелодии» и получила свою обычную неделю отдыха между съемками, но на этот раз неделя растянулась на роскошный, неслыханный отпуск в двадцать один изумительный день – вполне заслуженные каникулы, которые им с Луисом пришлось буквально выбивать. И именно теперь, когда она так мечтала отдохнуть дома и ни при каких обстоятельствах не появляться на людях, Луис хочет, чтобы она покинула свой оазис. Это было несправедливо.
– Луис, мне так хорошо, – попыталась объяснить она. – И Инге тоже. Почему бы тебе не переодеться и не присоединиться к нам? Ты же знаешь, я впервые за целый год села почитать книгу. По крайней мере, такую, которая не имеет отношения к кино.
– Это очень важно для меня, – мягко настаивал он. – Это что-то, что я сделал для… нас.
– Дорогой, прости меня, – покаянно сказала Тамара. – Ты, наверное, считаешь меня ужасной дрянью, и не без причины. Конечно, я с радостью пойду с тобой. – Она потянулась к нему и крепко сжала его руку. – Я должна радоваться любой возможности побыть с тобой. А куда мы поедем?
Он покачал головой.
– Не скажу.
– Потому что это сюрприз? – Она рассмеялась.
– Потому что это сюрприз, – согласился он.
И это действительно был сюрприз: двенадцать с половиной акров превосходной земли на холме, откуда открывался вид на Лос-Анджелес, длинный участок западного побережья и неровный силуэт гор Санта-Ана на востоке.
– Но… здесь же ничего нет! – изумилась Тамара, когда они выбрались из машины и начали продираться через высокую, заросшую репейником траву.
– В этом-то вся и прелесть, – возбужденно сказал Луис. – Разве ты не видишь? Это нетронутая земля. И она наша, мы можем сделать с ней все, что пожелаем. Здесь мы построим наш дом. – Его глаза возбужденно блестели. – Ты только подумай – это будет наш дом, а не просто какой-то дом, который прежде принадлежал кому-то. Он будет таким, каким мы захотим. Разве это не здорово?
Она огляделась по сторонам и кивнула. Они стояли на плоской вершине холма площадью в два акра, откуда начинался плавный спуск, который резко обрывался вниз у границы участка. Рядом виднелось пересохшее, заваленное камнями русло ручья, что говорило о сильном стоке воды в сезон дождей. Тамара вздрогнула, заметив выпрыгнувшего из кустов перепуганного зайца, который тут же ускакал прочь. Над ее головой кружила какая-то большая птица. На все триста шестьдесят градусов вокруг открывался совершенно невероятный вид. Куда ни посмотри, казалось, ты находишься в центре какой-то дикой местности – до самого горизонта не было видно ни одного строения, – и лишь раскинувшийся внизу Лос-Анджелес говорил о том, что вы не до конца расстались с цивилизацией. Это был лучший из двух миров, естественный и неиспорченный. Тамаре нравилось здесь все, кроме отсутствия деревьев.
– Сейчас угадаю, – лукаво сказала она, ковырнув валявшийся под ногами камешек. – Ты уже купил его? – Засунув руки в карманы брюк и наклонив голову вниз, она искоса посмотрела на Луиса. Теплый ветерок играл ее платиновыми локонами, выбившимися из-под берета.
– Угу. Договор у меня вот здесь. – Он одарил ее своей белозубой улыбкой и похлопал себя по нагрудному карману. – Подписано и скреплено печатью. Три недели переговоров, и я немного сбил цену, хотя, конечно, он все равно достался мне недешево из-за того, что у его владельцев не было нужды продавать его. Но он стоит каждого уплаченного пенни. Ты только посмотри, как он расположен. – Луис показал на раскинувшийся внизу Лос-Анджелес. – Если город и дальше будет так разрастаться, то и представить себе нельзя, сколько будет стоить этот участок в будущем. Вполне возможно, что через несколько лет мы не сможем купить его, даже если заплатим в двадцать раз больше. Вот увидишь, цены на недвижимость будут расти с головокружительной быстротой, ведь депрессия не вечна.
– Наверное, ты прав. – Тамара молча оглядела участок. – Строиться здесь будет не дешево, – размышляла она вслух. – Начинать придется с дороги вон от того поворота…
– Я знаю. И нам придется оградить наш участок стеной. Да и сам дом тоже обойдется недешево, но тебе он страшно понравится. Он уже сейчас на плане выглядит просто потрясающе.
– Что?! – Тамара резко повернулась к нему, ее глаза метали молнии. – Луи, ты хочешь сказать, что сделал проект дома, даже не посоветовавшись со мной?
– В общем, да, – поеживаясь, ответил он. – Я лучше всех знаю твои потребности и вкусы. И я также знаю, что нужно мне. Послушай, не надо огорчаться. Я знаю, что тебе нравится дом, который мы снимаем, но обещаю тебе, что этот тебе понравится намного больше. У тебя будет такой сад, который и не снился. По сравнению с ним Эдем и Висячие сады Семирамиды покажутся просто клочками земли, заросшими сорняками. – Он усмехнулся.
– Ты все это провернул за моей спиной, – укоризненно сказала она.
– Тамара, ты делаешь из этого какую-то греческую трагедию.
– Возможно, это так и есть.
– Нет, не так. Я хотел преподнести тебе сюрприз. И делал все втайне от тебя просто потому, что ты так занята и не успеваешь сделать даже половины того, что тебе хочется. Я только хотел облегчить тебе жизнь, если хочешь, давай забудем о доме и выставим участок на продажу. Не стоит иметь его, если он проляжет между нами. Я не хочу, чтобы мы ссорились.
– Я тоже не хочу, – спокойно сказала Тамара, растаяв от его слов. – Прости меня за то, что я так себя вела. Просто для меня это было… страшной неожиданностью. – Она застенчиво улыбнулась. – Я вела себя глупо.
Подняв голову, она посмотрела на его загорелое лицо и сверкающие глаза. В них была какая-то гипнотическая сила, такая же, как в луне, которая таинственным образом влияет на приливы и отливы. Луис обхватил руками ее лицо и нежно приподнял. Затем приник к ней губами.
Его рот был влажным и мягким и обещал тысячу наслаждений. Последние остатки гнева и раздражения покинули ее. Она вдруг ослабела, чувствуя, как разгорается в ней желание. Тамара хотела, чтобы поцелуй продолжался вечно, чтобы он овладел ею прямо здесь.
Но она все же нашла в себе силы отпрянуть от него.
– Довольно… хватит, – смеясь, хрипло прошептала она. – Не знаю, что я могу сделать, если мы не остановимся.
– Мы будем приезжать сюда… часто.
– Да.
Они молча шли по пересохшему руслу к машине, держась за руки, словно влюбленные подростки. Тамара чувствовала, словно удовлетворение разливается теплом по ее телу. После ссоры и примирения они всегда вели себя как молодые влюбленные, как будто гнев неведомым образом перерождается в страсть.
– А что теперь? – спросила она, когда они подошли к машине.
Он прислонился спиной к теплому капоту «дюсенберга».
– Ты говоришь о доме? Она кивнула.
– Нам не помешает объединить наши финансы. Сейчас все устроено так, что твои и мои гонорары автоматически поступают на наши счета. Что касается дома, было бы гораздо удобнее, если бы мы оплачивали все расходы с общего счета.
– По-моему, это разумно. Он слегка улыбнулся.
– Только ведь ты – моя жена, а мне не хочется пользоваться твоими деньгами.
– Ради Бога, почему? Чем тебе не нравятся мои деньги?
Он глубоко вздохнул.
– Просто меня так воспитали. Мужчина обязан обеспечивать свою семью.
– Но это же глупо! – пожурила она его. Затем посмотрела на него повнимательнее. – Ты говоришь это всерьез, да?
Он кивнул.
– Просто мне это не очень нравится. Но я уверен, это пройдет.
Она почувствовала раздражение.
– Надеюсь.
– В любом случае, сейчас все сводится к деньгам. Я заплатил за землю и за услуги архитектора со своего счета, но на дом мне не хватит. Общий счет намного упростит дело. Если тебе эта идея не нравится, а, честно говоря, мне она совсем не нравится, я подготовил для тебя доверенность. Она всего лишь временная, и тебе надо просто подписать ее. И тогда, до тех пор пока не истечет ее срок, я смогу без проблем пользоваться твоими деньгами. Таким образом, я смогу переводить средства с обоих наших счетов на специальный, который будет включать лишь расходы, связанные со строительством дома. Но у каждого из нас будут по-прежнему отдельные счета.
– А я не могу просто выписывать чеки по мере необходимости?
– Я думал об этом, но что, если мне срочно понадобятся деньги, а ты в это время будешь в отъезде?
– Понимаю. – Тамара на минуту задумалась. – А как ты думаешь, во сколько нам обойдется дом?
Он пристально посмотрел на нее.
– В двести тысяч долларов.
– Двести тысяч! – поперхнулась она. Недоверчивое выражение затуманило ее лицо. – Что мы собираемся здесь построить? Версаль?
– Всего лишь скромную копию, – попытался пошутить Луис. – Вообще-то все не так страшно, если представить себе всю картину. Я узнавал, средний домишко в семь комнат в Беверли-Хиллз стоит пять тысяч долларов.
– Это сороковая часть названной тобой суммы.
– Я знаю. Но ты не должна забывать, что нам нужно что-то лучше среднего. К тому же это совершенно необработанная земля. Здесь нет дорог. Нет электричества. Придется бурить водяную скважину. Проводить канализацию. Обносить участок стеной.
– А сколько вообще стоит этот участок? – спросила Тамара.
– Двенадцать тысяч. Она задохнулась.
– Это… это довольно круто. Он показал на холм.
– Здесь двенадцать с половиной акров превосходной земли. Это тебе не пустяки.
Она подняла на него глаза и хрипло сказала:
– Да, наверное, ты прав.
Луис озабоченно посмотрел на нее.
– Что с тобой? Ты выглядишь так, как будто увидела привидение.
– Скорее призрак бедности, – мрачно сказала она.
– Принцесса! Возьми себя в руки. Мы говорим о доме, а не о какой-то там игрушке вроде яхты или машины. Люди каждый день покупают и продают дома.
– И каждый день дома переходят в собственность других людей. Достаточно открыть газету и посмотреть статистику.
Он покачал головой.
– Иногда я тебя не понимаю. Ты и дальше собираешься носиться с этой твоей идеей, что дом нас разорит? Скольких ты знаешь людей, с кем это случилось? Назови хотя бы одного.
– Король Баварии Людвиг. Он расхохотался.
– Которого ты знаешь лично, – давясь от смеха, проговорил он. – Будь же серьезной.
– Я и так серьезна, – озабоченно сказала Тамара. – Луи, если мы не откажемся от затеи строительства дома стоимостью в двести тысяч долларов, мы в конце концов разоримся!
Он продолжал смеяться.
– Ничего подобного. А кроме того, это же не означает, что нам надо сразу выложить всю сумму. Так никто не делает.
Ее лицо было по-прежнему озабоченным.
– Но разве мы можем это себе позволить? Я хочу сказать, что наши расходы превысят доходы…
– С моими тремя сотнями в неделю и твоей тысячей мы каждый месяц имеем более пяти тысяч двухсот долларов! Конечно, мы можем себе это позволить.
– Все не так просто, как кажется на первый взгляд, и ты это отлично знаешь, – протестующе сказала она, быстро сделав в уме некоторые подсчеты. – Мы играем с огнем. И не забывай о налогах.
– Согласен.
– И потом мы тратим просто астрономические суммы. Луи, нельзя же просто построить дом и оставить его пустым; нам придется его обставить. Где мы возьмем все эти деньги?
– Ради Бога, принцесса, – раздраженно сказал Луис, – мы богаты. Богаты. Б-о-г-а-т-ы. Богаты. Ты в состоянии это понять? Или ты все еще считаешь себя той девушкой, которую я нашел в кафе?
– Может, и так, – признала она. – Но я ни за что на свете не хочу оказаться там снова.
– Поверь мне, этого не случится. Через каких-то пять лет твой контракт кончится и ты сможешь диктовать свои собственные условия. Деньги потекут к тебе рекой.
– Как по мановению волшебной палочки, да?
– Ну, что-то в этом роде.
– Тогда почему нам ни разу не удалось отложить больше восьмисот долларов в месяц? А иногда и того меньше. Мне вообще кажется, что мы все время топчемся на одном месте.
– Для того чтобы больше получать, надо больше тратить, – уверенно сказал он. – Мы не можем сократить наши расходы. Это то, что подогревает интерес публики. Она не захочет, чтобы ее кумиры были похожи на живущих по соседству девушек.
– А что, если, – серьезно спросила Тамара, – что-то случится с кем-то из нас и деньги не потекут рекой?
– Доверься мне, – нежно сказал Луис. – Разве я желаю тебе зла?
Она посмотрела в его полные искренности глаза.
– Конечно, нет. Ты же знаешь, что я полностью тебе доверяю. – Она глубоко вздохнула. – Ты сказал, доверенность у тебя с собой?
– Вот она. – Он эффектным жестом выудил ее из кармана.
– А ручка у тебя есть? – спросила Тамара, протягивая ему руку ладонью вверх.
Усмехнувшись, он вытащил авторучку, отвинтил колпачок и подал ей.
Стараясь придать своему лицу бесстрастное выражение, она положила документ на капот автомобиля и нацарапала на нем свою ставшую известной – благодаря автографам – подпись и, нахмурясь, посмотрела на нее. Подпись была неровной и неуверенной. Это была не гладкая и быстрая подпись не сомневающегося в себе человека, а какие-то дрожащие, неровные каракули.
«Скорее, похоже на подпись мизантропа, – мелькнула у нее мысль. – Или по меньшей мере на подпись человека, который поступает вопреки тому, что подсказывает ему здравый смысл».


Когда чуть больше двух лет спустя дом наконец был построен, окончательная его стоимость достигла ошеломляющей цифры в 440 000 долларов. И он им не принадлежал, а принадлежал банку. Через две недели после завершения строительства дом был заложен во второй раз.
Много позже, вспоминая прошлое, Тамара назовет момент, когда она поставила под доверенностью подпись, поворотным пунктом в своей жизни, когда фортуна отвернулась от них, начали накапливаться проблемы и их счастье стало постепенно рушиться.
А пока у них был дом. Благодаря рекламе он стоил каждого вложенного в него цента. Беда только в том, что платить за него должен был Луис, а не «ИА». Это, конечно, был не Версаль, но и скромным его никак нельзя было назвать. Газетчики толпами бродили по нему, добросовестно охали и ахали и уходили со страстным желанием поскорее сообщить о нем своим читателям. «А, собственно, почему бы им не поражаться?» – устало спрашивала себя Тамара. Черт возьми, она сама тоже была поражена. В конце концов, сколько на свете людей, полностью расставшихся со своими детскими сказочными фантазиями? А именно таким и был дом – сказочным замком, конфеткой.
Но она не припоминала, чтобы еще в каком-нибудь доме чувствовала себя так неуютно. Это был не дом, а какое-то страшное чудовище.
Многие месяцы Тамара не могла открыть газету или журнал, чтобы не наткнуться на упоминание о своем доме, который Луис в ее честь назвал «ТАМагавком».
Журнал «экран» посвятил ему целых восемь разворотов с семью фотографиями. Язвительная статья, написанная Мэрили Райс, журналисткой, острого языка которой все боялись, так и называлась: «Их дом – это замок». Более мелкий и язвительный подзаголовок гласил: «Пей и гуляй, Тамара, и забудь о нас», задавая тем самым тон всей статье.
– Снято! – прозвучал в мегафон голос Луиса.
Все присутствующие на съемочной площадке, от оператора-постановщика до героя-любовника, разразились стихийными аплодисментами. В знак признательности Тамара грациозно поклонилась, отчего высокая венская шляпа с тугим пучком темно-фиолетовых лент и короткими перьями соскользнула с ее головы. Помощницы костюмера на минуту отвлеклись, и, если бы не Перл, бросившаяся ее спасать, шляпа непременно упала бы на пол.
– Слава Богу, – задыхаясь, проговорила Тамара, когда молоденькая ассистентка Перл выхватила у нее из рук веер из слоновой кости и, легким движением кисти раскрыв его, принялась яростно обмахивать ее. На голове Тамары выступил пот, и его капли безжалостно сползали ей на спину. – Мне кажется, я сейчас упаду в обморок, – с трудом выговорила она. – А сколько сейчас градусов?
– По радио обещали, что температура поднимется до двадцати девяти, – ответила Перл.
– А по-моему, сейчас все пятьдесят, – простонала Тамара. – В этих зимних костюмах чувствуешь себя, как будто ты в сауне! Настоящая баронесса Мария Ветсера хотя бы не страдала от калифорнийской жары.
– Настоящая баронесса Ветсера зимой дрожала от холода в своих дворцах и охотничьих домиках и погибла от руки своего любовника крон-принца, а это, если вам интересно мое мнение, пострашнее нашей жары, – парировала Перл.
Тамара вспыхнула.
– Ты умеешь подбодрить человека, правда? – раздраженно проговорила она, опускаясь в свое персональное кресло, единственное во всем Голливуде, обтянутое белым шелком. Но из-за неуклюжего турнюра, которого требовал ее костюм, ей пришлось примоститься на самом его краешке.
– Просто я – оптимистка, – проворчала Перл, чиркая спичкой о деревянный подлокотник Тамариного кресла и зажигая сигарету.
– Уволь меня от своего оптимизма. И, пожалуйста, перестань использовать мое кресло в качестве спичечной коробки! – рявкнула Тамара.
– Уууух, – подняв брови, заметила Перл, – что-то мы сегодня обидчивы.
Закрыв глаза, Тамара дала вееру немного остудить ее лицо. С мегафоном в руке к ней подбежал Луис.
– Сцена вышла великолепно! – восторженно воскликнул он и, наклонившись, звонко поцеловал ее в щеку. – Принцесса, если и дальше так пойдет, то на этот раз ты точно получишь «Оскара».
Приоткрыв один глаз, Тамара свирепо оглядела его.
– За что? – отрезала она, вытянув в стороны руки, чтобы две ассистентки могли расстегнуть застежки из восемнадцати жемчужных пуговиц на ее белых лайковых перчатках. – За то, что парюсь в этом костюме? За эти тяжеленные шляпы? За то, что благодаря этому ужасному турнюру из стальной проволоки у меня самая деформированная и неестественная фигура, которую только можно себе представить? Я выгляжу так, будто ношу на спине ребенка!
– Ты выглядишь великолепно и отлично это знаешь.
– Я похожа на верблюда!
Луис удивленно посмотрел на нее.
– Эй, – мягко сказал он, – расслабься, ладно? Я знаю, что твой костюм не самый удобный на свете.
– Мне не до шуток.
– Почему бы тебе не пойти и не переодеться во что-нибудь более удобное? А потом отправляйся вместе с Перл в буфет. Я буду ждать тебя там.
Тамара покачала головой.
– Идите без меня. Мне хочется только одного: пойти в свою гримерную, раздеться и полежать совершенно голой. Только так я смогу прийти в себя от этой ужасной жары.
– Я пришлю тебе тарелку с холодным салатом, – предложила Перл.
– Спасибо, не надо, – твердо сказала Тамара. Ассистентки по костюмам наконец стянули с нее перчатки, и она нетерпеливым жестом отослала их прочь. – Сейчас я бы променяла всю еду в мире на несколько галлонов содовой и ванну со льдом.
Она выхватила мокрое полотенце из рук проходившего мимо рабочего и приложила ко лбу.
– Так-то лучше, – с облегчением простонала она. – Этот грим не дает дышать моей коже. Ну все, я пошла. – Отбросив полотенце, Тамара поднялась на ноги и принялась бороться с пуговицами на высоком, до подбородка, воротнике своего длинного двухслойного платья с отворотами в черную и темно-фиолетовую полоску – Увидимся позже, – бросила она через плечо.
Борьба с пуговицами продолжалась и на ослепительном солнцепеке, куда она вышла, чтобы пройти в свою гримерную, находившуюся через дорогу от павильона. Был полдень, и жара усилилась. Предвкушая наслаждение от работающих в ее комнате четырех вентиляторов, Тамара побежала так быстро, что, взобравшись на третью ступеньку, чуть не лишилась чувств. Шатающейся походкой войдя в первую из своих двух комнат, она неожиданно столкнулась нос к носу с Ингой.
Инге пришлось схватить ее за руку, чтобы она не упала. Уставившись на нее, Тамара вдруг побелела и отпрянула назад.
– Инга! – Голос не слушался ее. – Что-то случилось?
– Нет, – тихо успокоила ее Инга.
– Скажи мне правду! – настаивала Тамара.
– Тебе не о чем беспокоиться, – уверила ее Инга. Тембр ее голоса вдруг изменился. – Дома все в полном порядке.
– Тогда что случилось? – спросила Тамара. – Ты бы не пришла просто так, не предупредив меня. Ты меня ужасно напугала.
– Я знаю. Прости. – Инга не сводила с Тамары своих темных глаз. – Можешь уделить мне несколько минут?
– У меня перерыв. И целый час свободного времени. Ты голодна? Хочешь, я попрошу нам что-нибудь принести?
– Если для меня, то, спасибо, не надо. – Подоткнув свое бесформенное серое платье, Инга чопорно присела на краешек белой кушетки.
Тамара не могла отделаться от какого-то непонятного беспокойства.
– Почему ты так смотришь на меня? – спросила она.
– Извини. – Инга опустила глаза, похлопывая рукой по диванной подушке. – Присядь, я объясню тебе, почему я пришла. – Подождав, пока Тамара сядет, Инга глубоко вздохнула, как бы собираясь с силами. – С тех пор как мы оказались в Германии, я старалась вырастить тебя как можно лучше. Как моего собственного ребенка, мою кровь и плоть. Именно так я думаю о тебе. Поскольку, кроме тебя, у меня никого нет, – начала она, осторожно подбирая слова.
– Я это знаю. – Тамара с любовью улыбнулась ей. – Мы гораздо в большем смысле семья, чем большинство людей, связанных кровным родством.
Инга кивнула.
– И думаю, ты знаешь, что я никогда не старалась занять место твоей матери. Я всегда старалась сохранить… память о ней в твоей душе, правда?
Тамара от удивления открыла рот.
– Что ты пытаешься мне сказать? – воскликнула она. – Инга, ты меня пугаешь!
На лице Инги появилось огорченное выражение.
– Пожалуйста, Тамара, не мешай мне. Для меня это… очень трудно.
– Прости меня, – мягко сказала Тамара.
– Многие годы я рассказывала тебе о твоей матери и твоем детстве то, что считала… – Инга нахмурилась, подыскивая нужное слово. – …нужным. Конечно, мне не все удалось. Я не сумела воспитать тебя в вере твоих отцов, потому что не знаю еврейских традиций. И потом, меня всегда смущало то, что ты была крещена в русской православной церкви. Все это очень запутано. Но даже твоя мать, да упокой Господь ее душу, не была… как бы это сказать, очень праведной в том, что имело отношение к религии. А что касается твоего отца… я не много рассказывала тебе о нем. – Инга закрыла глаза и поднесла руку ко лбу, как если бы у нее вдруг страшно разболелась голова. – Теперь я понимаю, что давно должна была рассказать тебе все. Мне только хотелось избавить тебя от лишних страданий. – Она шмыгнула носом и высморкалась. – Мне не хотелось причинять тебе боль. Ты должна мне поверить.
– Конечно, я тебе верю. – Нежно улыбнулась Тамара.
– Поскольку ты, вероятно, и так все узнаешь, лучше если это сделаю я. Ты имеешь право все знать.
Тамара со страхом ждала, что последует дальше.
– Продолжай…
– Тамара… – Инга выпрямилась и сложила на коленях руки. – Это касается твоего отца.
– Моего отца? Но… я же его почти не знала! Насколько мне известно, он умер.
– Нет, – с трудом шепотом выговорила Инга. – Он жив.
– Жив! – С загоревшимися глазами Тамара нетерпеливо схватила Ингу за руку. – Где? Откуда ты знаешь?
Инга без слов развернула газету, которую сжимала в руках и, положив на колени, расправила ее. Это был утренний выпуск лос-анджелесской «Геральд экспресс».
Схватив газету, Тамара во все глаза уставилась на нее. Газета шуршала в ее трясущихся руках. Нахмурив брови, она прочла вслух заголовок, набранный жирным шрифтом:
«ПРИБЫВШАЯ В США ДЕЛЕГАЦИЯ ЕВРЕЙСКИХ ПАЛЕСТИНЦЕВ ПОСЕТИТ ГОРОД».
Интересно, чего ради Инга примчалась в студию, как будто всему свету грозит опасность. Инга же знала, что, несмотря на то что Тамара считала себя еврейкой, обрядовая сторона религии ее не интересовала.
Но тут ее взгляд упал на набранные ниже более мелким шрифтом строчки, и она вздрогнула, как от невидимого удара. Там черным по белому было напечатано имя, которое она не могла не узнать: «ИЗГНАТЬ АНГЛИЧАН И ОБРАЗОВАТЬ ЕВРЕЙСКОЕ ГОСУДАРСТВО, ТРЕБУЕТ БОРАЛЕВИ».
Боралеви. Она была настолько ошеломлена, что не могла шелохнуться.
Боралеви.
Она в каком-то трансе смотрела на это имя. Неужели это возможно?
Статья сопровождалась небольшой фотографией мужчины. Тамара вскочила на ноги и, бросившись через всю комнату к своему гримерному зеркалу, включила яркие лампочки, горящие по его периметру.
«Шмария Боралеви, – гласила подпись под фотографией. – Его цель – создание нового государства на Ближнем Востоке».
Тамара поднесла к глазам немного размытую фотографию и молча уставилась на нее широко раскрытыми глазами. Шмария Боралеви был очень красивым мужчиной. Он был снят анфас, и на его гордом лице, в котором бесспорно было что-то героическое, выделялись аристократически благородный нос и большие глаза, горящие напряженным, почти божественным огнем. Это впечатление еще более усиливалось надменно сжатыми чувственными губами, оттенком его густых светлых или седых волос и твердым как гранит раздвоенным подбородком, почти полностью скрытым пышной светлой бородой. Тамара долго смотрела на фотографию, тщетно пытаясь узнать что-нибудь – что угодно, – что соответствовало бы ее туманным, давно забытым воспоминаниям о Шмарии Боралеви, которого она когда-то знала. Затем глаза ее жадно побежали по строчкам
Джон Фогель
СПЕЦИАЛЬНО ДЛЯ «ГЕРАЛЬД ЭКСПРЕСС»


Находясь в поездке по стране, еврейская делегация в составе шести человек во главе со Шмарией Боралеви, выдающимся палестинским деятелем, ведущим борьбу за отказ Великобритании от мандата по контролю над восточным Средиземноморьем и создание там государства для еврейского народа, сделает остановку в нашем городе.
Боралеви, выходец из России, который получил страшные телесные повреждения от рук Охранного отделения, внушающей ужас тайной полиции покойного царя, и в 1918 году эмигрировал в Священную Землю, заявил в своей речи в Нью-Йорке, что во время пребывания делегации в Вашингтоне, округ Колумбия, он сделает попытку вручить подробный доклад президенту Рузвельту лично. На сегодняшний день сведений из Белого дома о предоставлении ему аудиенции у президента не поступало.
«Палестина – это Священная Земля христиан всего мира, – заявил Боралеви в своей страстной речи в переполненной синагоге манхэттенского Вест-Сайда, – но все забывают, что Моисей привел туда именно израильтян, чтобы они стали свободными и избавились от притеснений фараона. А сейчас с помощью армии, полиции и иммиграционной политики Британия удерживает законных наследников Моисея вдали от Земли Обетованной».
Он осудил Британский мандат, назвав его «игом рабства и тирании, давно утратившим свою необходимость и полезность». Он также утверждает, что является «в некотором роде беженцем» на своей второй родине.
«На меня объявлен розыск, поэтому мне приходится все время переезжать с места на место, – сказал Боралеви. – Многие годы власти пытаются арестовать меня». По сообщению британских властей, Боралеви и шайка его последователей разыскиваются за незаконный ввоз в Палестину сотен нелегалов «по морю и по суше». По более поздним сообщениям, он обвиняется в организации нескольких авиарейсов из Греции и Кипра с посадкой в пустынных районах Палестины.
Проблемы вокруг Палестины в целом и британского мандата в частности не новы. К концу Великой Войны д-р Хайм Вайцманн добился от Великобритании известной Балфурской декларации от 2 ноября 1917 г. о поддержке Великобританией создания так называемого «национального очага» в Палестине для всего мирового еврейства.
Однако, когда началась алийя – или иммиграция – еврейских переселенцев в Палестину, британские власти обнаружили, что волна иммигрантов превзошла все ожидания – так же, как и масштабы растущих волнений среди арабов. Столкновения между переселенцами и коренным арабским населением переросли в кровавые побоища с жертвами с обеих сторон.
Уступая растущему давлению со стороны арабов, Британия исключила Трансиорданию из условий Мандата, прекратив одним этим действием как еврейскую иммиграцию, так и освоение земель. Пытаясь занять нейтральную позицию между арабами и евреями, Британия сочла необходимым приостановить поток еврейских иммигрантов. Были приняты соответствующие законы, за которыми последовало повышение налогов и введение строгих правил, касающихся земледелия.
«Правительство Великобритании начинает с того, что желает помочь нам создать родину, – громогласно заявил Боралеви, – а затем пытается повернуть дело так, чтобы наши соплеменники не могли попасть туда, а если это и происходит, они не могут обеспечить себе там достойную жизнь. Если эта преступная неразбериха будет продолжаться, Великобритания в ближайшие же годы дорого заплатит за это».
Выступая недавно в Лондоне перед группой антисионистов, самый ярый противник Балфурской Декларации, сэр Колин Бентли Плиммер, заявил: «Они (сионисты) стремятся развязать войну и отнять Палестину у ее законных жителей арабов».
Далее Плиммер объявил Боралеви «рядовым преступником и провокатором…» «Опасно изображать его героем, – сказал сэр Плиммер. – У нас есть неопровержимые доказательства того, что г-н Боралеви и небольшая группа его подручных собираются организовать нападение и на арабов, и на подданных Великобритании». Плиммер также сказал, что глубоко сожалеет о той «ложной симпатии», которую г-н Боралеви вызывает у евреев. «Он использует сбор средств в помощь иммиграции и во имя создания еврейской нации как прикрытие для доставки нелегалов и оружия в Палестину. Его необходимо остановить».
Выступая в Нью-Йорке, Боралеви отмел обвинения Плиммера как «смехотворные». «Если Плиммер считает меня преступником, это – его право. Я буду продолжать дело, которым занимаюсь. Веками нас, евреев, притесняли, уводили в рабство и убивали. Я не хочу, чтобы меня мучила совесть, что я не смог защитить наших женщин и детей. Если враг вооружен, мы должны – к сожалению – тоже вооружаться. Если придется воевать, мы будем воевать. Я пережил один погром в своей жизни и не собираюсь переживать еще один – и ради этого я буду сражаться».
Тамара медленно повернулась к Инге и умоляюще заглянула ей в глаза.
– Это… это мой… отец? – шепотом спросила она. – Ты абсолютно уверена?
Инга пристально посмотрела на нее.
– Да, – твердо ответила она, кивая головой. – Это он. Я узнала его по фотографии еще до того, как прочла фамилию.
– Просто это так… так странно найти его через статью в газете! Я никогда не думала, что такое случается в жизни. Это скорее похоже на кино.
– В жизни часто случается такое, что трудно себе вообразить, – согласилась Инга.
Тамара еще какое-то время разглядывала фотографию. Ей было трудно оторвать от нее взгляд. Да, что и говорить, ее отец был очень красив какой-то почти библейской красотой. Она легко могла себе представить, почему ее мать влюбилась в него. И этот красивый мужчина был ее родным отцом. И при этом совершенно чужим для нее человеком. Она даже не могла вспомнить, чтобы когда-либо видела его.


– Думаешь, ему понравится то, что мы приготовили? – нервно меряя шагами комнату и беспрестанно потирая руки, со страхом спросила Тамара. – А вдруг он не ест ничего, кроме кошера.
– Ему понравится, – уверила ее Инга, не поднимая глаз от своей вышивки.
– А вдруг он вообще не придет? – спросила Тамара. Инга бросила на нее раздраженный взгляд поверх бифокальных очков.
– Успокойся, – резко сказала она. – Ты выглядишь так, будто вот-вот выпрыгнешь из своей кожи.
Луис мягко произнес:
– Расслабься, принцесса, ты такая красивая.
– Как я могу расслабиться? Ты хоть знаешь, когда я видела его в последний раз? Инга говорит, мне тогда было года четыре. Если бы не эта фотография в газете, я бы даже не знала, как он выглядит. Как жалко, что я не могла поехать и послушать его речь. Нам было бы легче встретиться.
– Ты же знаешь, что это было невозможно, – сказал Луис. – О.Т. был прав, когда не позволил тебе пойти на это собрание. Там, скорее всего, было полно газетчиков, и можно не сомневаться, что кто-нибудь из них связал бы ваши два имени. Этого «ИА» никак не может допустить. Для всех ты дочь русского князя, а не какого-то беженца, борца за основание еврейского государства. Я уверен, что твой отец поймет это. – При звуке телефонного звонка все трое вздрогнули. Луис снял трубку, что-то негромко проговорил и положил ее обратно. Затем кивнул. – Звонил привратник. Сейчас они его пропустят.
Звонко цокая каблуками, Тамара заспешила в холл, пол которого был выложен известковым туфом, все стены покрыты блестящими зеркалами, а на витиеватой резной деревянной консоли стояла огромная каменная ваза с бегониями.
Заслышав звонок в дверь, она вздрогнула. Послышались торопливые шаги приближающейся горничной, но Тамара так разволновалась, что на цыпочках побежала обратно в гостиную, где уже стояли Луис с Ингой.
– Я ему не понравлюсь! – со страхом проговорила она, не переставая вертеть на пальце обручальное кольцо. – Луи, не надо было приглашать его сюда для нашего знакомства. Здесь все такое показное!
– Сейчас уже поздно об этом беспокоиться, да и какая разница, где вы встретитесь. – Он взял ее за руку и ободряюще сжал. Она выдавила из себя улыбку.
Из холла до них донесся безликий голос горничной и потом другой, более глубокий голос, что-то говорящий в ответ. Затем послышались две пары шагов по известковому туфу: быстрые и ровные Эсперанзы и тяжелые, неравномерные шаги другого человека, похоже, страдающего сильной хромотой.
– Спасибо, Эсперанза, – произнес Луис, – можешь идти.
– Да, сеньор. – Опустив голову, Эсперанза повернулась и решительно пошла прочь.
Луис большими шагами пересек комнату навстречу Шмарии Боралеви.
– Я Луис Зиолко, – сказал он, протягивая ему руку, – муж Тамары.
Мужчины обменялись крепким рукопожатием.
– Рад познакомиться с вами, – произнес Шмария по-английски с сильным акцентом.
Тамара, казалось, приросла к полу, будучи не в состоянии поднять глаза.
– Ну давай, – шепнула ей Инга. – Он твой отец! Подойди к нему! – Тамара сделала глубокий вдох и почувствовала, как Инга подтолкнула ее в спину. Она робко двинулась вперед и, пройдя полпути, медленно подняла вверх глаза. Резко остановившись, отчего длинная шелковая юбка закружилась вокруг ее ног, Тамара с гулко колотящимся сердцем принялась разглядывать отца.
Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что он за человек. Некоторые мужчины на всю жизнь остаются мальчишками, другие взрослеют, но лишь немногим дано стать олицетворением мужественности. Шмария Боралеви был одним из них. Какая-то несгибаемая воля чувствовалась в нем.
Его умные светло-голубые глаза казались одновременно и строгими, и ласковыми. Его лицо несколько портили морщины и шрамы, избороздившие кожу. У него были густые вьющиеся волосы, ставшие от долгого пребывания на солнце совсем белыми. Высокие скулы, казалось, были высечены рукой какого-то сердитого скульптора, а мощное тело, состоящее сплошь из мускулов, служило противовесом его деревянной ноге. Но, как бы для того, чтобы смягчить суровую внешность закаленного испытаниями человека, которым он стал в силу необходимости, у него были густые золотистые ресницы и чувственные губы.
В его присутствии она сразу почувствовала себя в безопасности, как будто он один мог оградить ее от всех неприятностей внешнего мира.
В свою очередь Шмария пристально посмотрел на нее и наконец кивнул головой и проговорил глубоким звучным голосом, который скорее подошел бы проповеднику:
– Бог мой, как же ты красива. Ты совсем как твоя мать.
Тамара нервно улыбнулась, принуждая себя подойти к нему. Ни разу в жизни она не чувствовала себя такой скованной и робкой, даже когда знакомилась с О.Т. Скольником.
– Здравствуй, отец, – сдержанно проговорила она, чувствуя, как комок застрял у нее в горле, и вежливо протянула ему руки, которые он взял в свои. Тамара поднялась на цыпочки и поцеловала его в обе щеки.
Шмария глубоко вздохнул.
– Я очень рад тебя видеть, – мягко сказал он. Она сделала шаг назад, но он не выпускал ее рук. – Я хочу тебя рассмотреть получше.
Она молчала, вспыхнув под его пристальным взглядом.
– Мне было нелегко прийти сюда, – проговорил он, по-прежнему не сводя с нее глаз. – Когда я получил твое письмо, мне стало так стыдно, оттого что бросил тебя. Я даже хотел отказаться от этого визита.
– А я так боялась встречи с тобой, – призналась Тамара, глядя ему в глаза, – что все эти три дня, прошедшие с тех пор как я отправила письмо тебе в гостиницу, не знала, что мне делать: остаться тут или куда-нибудь спрятаться. – Она рассмеялась. – Глупо, правда?
– Совсем наоборот. Я могу это понять. – Голос его звучал надтреснуто. – Я не должен был оставлять тебя. – Глаза его увлажнились.
– Но ты пришел.
– Да. И я рад этому.
Она улыбнулась.
– Я тоже.
Инга медленно вышла из гостиной и внимательно, поверх очков, посмотрела на Шмарию, который по-прежнему держал Тамару за руки.
– Вы хорошо выглядите, мистер Боралеви, – негромко сказала она. – Годы были добры к вам.
Он выпустил Тамарину руку, обернулся к Инге и нахмурился, очевидно, пытаясь вспомнить, кто она такая.
– Я Инга Мейер, – напомнила она, протягивая ему руку. – Работала няней у Даниловых.
– Ах да, теперь припоминаю, – сказал Шмария, вежливо взяв ее за руку и церемонно наклонившись к ней. – Хотя тогда вы были совсем другой.
– С тех пор прошло двадцать лет. Я была много моложе.
– И тогда вы не носили очки. Вы были с Тамарой все это время?
Инга кивнула.
– Мы считали, что, кроме друг друга, у нас никого нет. Мы вместе бежали из России.
– А Сенда? С ней все в порядке?
Казалось, какая-то завеса опустилась на глаза Инги.
– Она умерла прежде, чем мы покинули Европу. – Инга судорожно вздохнула, голос ее дрожал от едва сдерживаемых слез.
Шмария молчал.
Они долго стояли в холле и, храня неловкое молчание, смотрели друг на друга. Затем Луис хлопнул в ладоши.
– Почему бы нам не пройти в гостиную? – предложил он. – Я уверен, вам надо о многом поговорить, а там вам будет намного удобнее.
Шмария кивнул, и Тамара взяла его под руку.
– У вас чудесный дом, – сказал он, оглядываясь по сторонам. – Ну и ну, одна ваша гостиная больше, чем большинство домов! Я никогда не видел ничего подобного.
– Мы тоже, – слабо пошутила Тамара. Затем на ее лице появилось озабоченное выражение. – Ты сильно хромаешь.
– Я потерял ногу еще в России. – Шмария пожал плечами. – Я к этому привык.
– Извини. Я не знала.
– Это было так давно.
– Думаю, сегодняшнее событие стоит отметить, – объявил Луис, направляясь к бару. – Как насчет шампанского?
– Прекрасно. – Шмария осторожно опустился на диван, Тамара села рядом с ним. Послышался звон хрусталя: Луис разливал шампанское.
– После того как я устроился, я написал тебе и твоей матери много писем, – сказал Шмария Тамаре.
Она нахмурилась.
– Насколько я знаю, мы не получили ни одного письма. Но это и неудивительно при тогдашних обстоятельствах. Я была слишком мала и ничего не помню, но, судя по рассказам Инги, то было смутное время для России. Все рухнуло: связь, правительство, транспорт, продовольствие… все. Мы так долго добирались сюда.
– Вы не потому не получали моих писем, – мягко сказал он. – Я их писал, но… так ни одного и не отправил. Одна часть меня хотела этого, а другая нет. В те дни я был молод и непримирим, и все в жизни представлялось мне либо в черном, либо в белом цвете. Я не различал оттенков. В то время, когда я бросил твою мать и тебя, я обвинял ее во многих вещах, в которых, вероятно, как сейчас понимаю, вообще не имел права ее обвинять. – Он пристально посмотрел на Тамару. – Знаешь, ты очень похожа на нее. Но только ты еще красивее.
Тамара отвела взгляд.
– Прости. Я не хотел так тебя разглядывать. До тех пор пока я не получил твоего письма, мне и в голову не приходило, что великая кинозвезда Тамара приходится мне дочерью. – Он виновато улыбнулся. – Мне надо привыкнуть.
Она удивилась.
– Значит, ты обо мне слышал? Шмария кивнул.
– Тебя знают даже в Европе и Палестине. Там в каждом большом городе есть кинотеатры, а американские фильмы считаются лучшими. Но, даже несмотря на имя, мне и во сне не могло присниться связать воедино мою дочь и кинозвезду. «Тамара» очень распространенное в России имя; было бы абсурдно считать, что ты можешь быть моей дочерью. Во всяком случае, мне так казалось.
– Да, это должно было показаться тебе маловероятным, – согласилась Тамара.
К ним подошел Луис с бокалом шампанского.
– Предлагаю тост, – сказал он, продолжая стоять. – За старое знакомство, возобновленное знакомство и новое знакомство.
– Пью за это, – отозвалась Инга.
– Мазел тов! – добавил Шмария, наклоняясь вперед, чтобы чокнуться с ними. Раздался чистый и ясный звук хрусталя, и они медленно выпили.
– Замечательно, – сказал Шмария, смакуя вкус пенящегося шампанского. – Не сладкое, не кислое… просто восхитительно. Мне не часто выпадает возможность выпить шампанского.
– Это «Дом Периньон», – ответил Луис. – Самое лучшее шампанское. Слава Богу, теперь, после отмены сухого закона, достать его стало легче и дешевле.
– Правда, его это никогда не останавливало, – рассмеялась Тамара. И, чтобы Шмария понял, добавила: – Ты не поверишь, сколько денег мы переплатили торговцам контрабандным алкоголем. Луи всегда говорил, что после врача самым главным человеком в твоей жизни должен быть торговец контрабандным спиртным.
Тамара и Инга несколько часов отвечали на расспросы Шмарии, касающиеся Санкт-Петербурга, Германии, и развлекали его разными историями. Под внушительной, благородной внешностью и мощным телосложением скрывалась глубоко чувствующая и мягкая натура. Ей трудно было представить, что это был тот самый человек, который бросил их с матерью.


Стол был накрыт на огромной, размером с футбольное поле, террасе, откуда открывался вид на переливающийся огнями Лос-Анджелес. Здесь, на вершине горы, вдыхая теплый ночной воздух, Шмарии казалось, что он парит в пространстве. На протяжении всего обеда ему с трудом удавалось не смотреть все время на дочь. Колеблющийся желтый свет свечей внутри светильников усиливал ее пленительную красоту.
– Я без остановки говорила о себе, – заметила Тамара, наклоняясь к нему через стол. – Теперь твоя очередь рассказать о себе. Как прошли твои выступления? Я хотела пойти на одно из них, но, к сожалению, не смогла. Поэтому хочу обо всем узнать сейчас. Тебе удалось увидеться с президентом, когда ты был в Вашингтоне? – Она устремила на отца взгляд своих знаменитых глаз, которые сейчас, при свете свечей, отливали жидким серебром.
Он покачал головой.
– Мне пришлось отдать предназначенное ему письмо одному сочувствующему нам бизнесмену, у которого есть связи в вашем Белом доме. – Он смущенно улыбнулся. – Мне бы хотелось обсудить с ним наши проблемы, но… кажется, в настоящий момент проблемы евреев не слишком его заботят. Боюсь, ни одно правительство, кроме правительства Великобритании, не поддерживает нашу борьбу за подлинную независимость и свободу, я уж не говорю о ее признании. А Британия, к сожалению, считает нас скорее своей колонией, чем территорией, имеющей право на независимость. Британия является одновременно нашим самым стойким сторонником и самым большим противником нашей свободы! Какая ирония судьбы, правда? – Он грустно усмехнулся. – Не стану притворяться, президент Рузвельт разочаровал меня. Встреча с ним могла бы оказаться очень плодотворной. Однако мы не можем позволить себе жить в сослагательном наклонении.
Тамара во все глаза смотрела на отца, десертная ложка замерла на полпути к губам.
– Я этого не понимаю. Президент Рузвельт всегда казался мне защитником обездоленных. Прежде я считала, что если кто и выступит в поддержку вашей борьбы, так это именно он, но, поскольку помощи от Рузвельта ждать не приходится, как еще вы обеспечите поддержку своего дела?
Шмария тяжело вздохнул.
– Я пытаюсь. Поверь мне, пытаюсь. Поэтому-то я и здесь. Чтобы пробудить общественность и получить так необходимую нам материальную помощь. Но даже многие евреи считают меня слишком… как бы это сказать… несгибаемым? Им нравится думать, что все можно сделать спокойно и к тому же в бархатных перчатках. – Он удрученно покачал головой. – Как бы мне хотелось, чтобы это было правдой.
– А в Палестине? Не сомневаюсь, что там для всех евреев ты – герой.
Он пренебрежительно махнул рукой.
– Боюсь, что это не так.
Она изумленно посмотрела на него.
– Не могу в это поверить! После всего, что ты пытаешься сделать?
– Люди, чьи интересы я представляю, находятся в меньшинстве даже среди евреев Палестины. Евреи вообще едва составляют пятую часть нашего населения.
И, наверное, только десятая их часть поддерживает меня. Да и из этих лишь единицы осмеливаются открыто выступить в мою поддержку из страха перед арабами и боязни, что англичане могут использовать их для того, чтобы заманить меня в ловушку. – Он улыбнулся. – Как видишь, все гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд.
– Но здесь, во время твоей поездки, тебе удалось собрать необходимые средства и заручиться поддержкой?
– Лишь отчасти, но не столько, сколько нам надо. Создается впечатление, что всем очень нравится идея создания еврейского государства, но никто не хочет осознать, что для этого нужны средства. А все ведь сводится к политическому давлению, деньгам и оружию. История не знает ни одного государства, которое было бы создано без насилия.
Тамара улыбнулась.
– Значит, ты действительно головорез, как о тебе пишут в газетах!
Шмария рассмеялся.
– Вроде тех, что видишь на экране?.. – Он устало вздохнул – Ну, что-то в этом роде. Если бы все было так просто, как в фильмах. Я ненавижу насилие, но только с помощью оружия мы можем выжить. Я не говорю, что мы должны перестрелять всех арабов. Я говорю только, что, когда на нас нападают, мы должны уметь защитить себя. И даже нанести ответный удар. В тысяча девятьсот двадцать девятом году произошла резня евреев. Мы не можем позволить, чтобы это когда-либо повторилось.
– А почему тебе приходится скрываться? – спросила она. – Почему англичане так упорно разыскивают тебя? Ты же не делаешь ничего противозаконного. Правда?
– Нет делаю, по существующим английским законам, – отозвался Шмария и улыбнулся. – Однако я верю в то, что с точки зрения нравственности делаю правое дело. – Но, заметив озадаченное выражение на лице Тамары, он попытался успокоить ее: – Поверь мне, я предпочитаю жить в согласии со своей совестью, даже если из-за этого за мою голову объявлено вознаграждение.
Тамара была ошеломлена.
– Это правда? За твою голову объявлено вознаграждение?
– Пока нет, но очень скоро, возможно, так и будет, – рассмеялся он.
За столом на минуту воцарилось молчание. Его прервал Луис.
– Вы считаете, что в Палестине действительно удастся создать еврейское государство? – спросил он приглушенным голосом. – Вы думаете, это не пустая мечта? Такое возможно?
– Так должно быть, – мрачно ответил Шмария. – Иначе все евреи в мире обречены. Ситуация в Европе такова, что вы и понятия не имеете, насколько важно, чтобы это произошло как можно скорее. – Он тяжело вздохнул и негромко добавил: – Пока не поздно.
– Но почему? – спросила Инга. – Из-за чего сейчас ситуация стала намного хуже, чем это было всегда? Я думала, что у евреев всегда были неприятности.
Шмария окинул взглядом сидящих за столом и выждал несколько секунд.
– Полагаю, вы все слышали об Адольфе Гитлере?
– Этот Чарли Чаплин, – рассмеялась Инга. – Маленький бродяга! Он выглядит точь в точь как Чаплин.
Вслед за ней рассмеялись и Луис с Тамарой.
– Не смейтесь. – Лицо Шмарии было серьезным. – Этот немецкий фюрер далеко не так комичен. Каким бы смешным он вам ни казался, народам всего мира следовало бы отнестись к нему посерьезнее. Неужели вы не понимаете, что этот человек, возможно, представляет собой самую страшную опасность двадцатого века?
– Этот клоун! – презрительно фыркнула Инга. – Не может быть, чтобы вы говорили серьезно! – Она пристально посмотрела на Шмарию.
Он кивнул.
– Я говорю абсолютно серьезно. Если вам дорого будущее, то вам и всему остальному человечеству следует изменить свое отношение к нему, пока не поздно. Очень скоро его нельзя будет остановить. С тех пор как в январе прошлого года Гитлер пришел к власти, он превратился в настоящего диктатора. Вы хотя бы представляете себе, что это значит? В его подчинении находится все в Германии. – На щеках Шмарии выступили желваки, глаза засверкали гневом. – Все. И он не терял времени зря, чтобы упрочить эту власть. Он объявил вне закона и распустил все оппозиционные политические партии. Запретил забастовки. Все, включая культуру и религию, теперь находится в ведении правительства. – Голос Шмарии упал. – И каждый день там исчезают евреи. Мы должны выяснить, что с ними происходит. Если его не остановить, все больше евреев будет исчезать бесследно.
Холодок тонким острым лезвием пробежал по спине Тамары. Голос ее дрожал, когда она прошептала:
– Он, должно быть, сумасшедший!
– А вам не кажется, что вы делаете из мухи слона? – спросил Луис. – Я уверен, что вы придаете этому мегаломаньяку слишком большое значение.
– Нет, – твердо ответил Шмария. – Если уж на то пошло, даже я недостаточно серьезно отношусь к его угрозам. Сначала не хотел верить тому, что слышал, но все эмигранты из Германии говорят одно и то же. По всей Германии бесследно исчезают целые еврейские семьи.
Луис молчал.
– Достаточно прочитать «Майн Кампф» Гитлера, в которой изложены все его извращенные убеждения, – сказал Шмария. – Если бы это зависело от него – а теперь, когда он стал полновластным диктатором, очень может быть, что так и случится, – на всей планете не останется ни одного еврея. Это одна из причин, и притом самая важная, по которой мы должны создать еврейское государство. Наш народ будет отчаянно нуждаться в каком-то прибежище. Германия перестала быть безопасным местом для них. Она стала гораздо опаснее, чем когда-либо была Россия. Гитлер стремится расширить границы Германии, а это означает, что война неизбежна и всюду, куда придут нацисты, будут истреблять евреев.
– Ты меня пугаешь, – прошептала Тамара.
– И тебе есть чего бояться. Правда. Я не преувеличиваю. Гитлер намерен завоевать весь мир и истребить всех, кто не принадлежит к нордической расе и у кого нет голубых глаз и светлых волос. Всех, кроме арийцев.
– Но это… невозможно! – задыхаясь, проговорила Тамара. – Никто не может этого сделать!
– Если кто и может, так это именно Гитлер. И поверь мне, он постарается.
Тамара резко отодвинула стул и встала.
– Что-то здесь прохладно, – поежилась она, быстрыми движениями растирая руки. – Давайте пройдем в дом.
– Если не возражаете, я пожелаю вам спокойной нота и пойду лягу, – проговорила Инга, взглянув на часы. – Мне уже давно пора спать. – Она улыбнулась Шмарии и взяла его за руки. – Я очень рада, что вы пришли, – добавила она, глядя ему прямо в глаза. – Вы – хороший, честный человек. Вы знаете, Сенда любила вас. Все, что она сделала, она сделала из любви к вам. Думаю, что если бы она сейчас была жива, то гордилась бы вами.
– Мне тоже пора идти, – сказал Шмария после ухода Инги. – Завтра мы поездом отправляемся обратно в Нью-Йорк, а мне еще надо уложить вещи. – В глазах Тамары он прочитал протест и улыбнулся. – Но, наверное, я могу побыть еще немного. Однако мне не хотелось бы навязывать вам свое общество.
– Я знаю. – Усмехнувшись, Тамара сжала его руку и, сделав глубокий вдох, добавила: – Думаю, Инга была права.
Он озадаченно посмотрел на нее.
– В чем?
– Ты и правда очень хороший человек. И я тоже горжусь тобой.
Он неожиданно смутился, и Луис тут же пришел ему на помощь.
– Чашечку кофе или бренди?
– Бренди, – быстро отозвался Шмария. – Там, откуда я прибыл, это большая редкость, и мне не стоит отказываться от преимуществ цивилизации.
Луис плеснул немного «Наполеона» в огромные бокалы, и они принялись потягивать его, сидя в мягких белых кожаных креслах вокруг круглого камина с медной вытяжкой и дымоходом, поднимающимся на два этажа вверх к стеклянной куполообразной крыше.
– А теперь расскажи мне о Палестине, – попросила Тамара. – Мне хочется понять, за что ты так ее любишь и что заставляет тебя сражаться и прятаться, вести всю эту борьбу… почему она стоит всего этого.
– Палестина, – мягко начал Шмария, и в его глазах появилось мечтательное выражение. – Хорошо, я расскажу вам о Земле Обетованной. Она именно такая, как обещал нам Господь, и даже лучше.


Тамара была восхищена, и даже Луис поддался этим чарам. На протяжении всего рассказа Шмарии они сидели как зачарованные, позабыв обо всем на свете. Одной лишь силой своего слова он перенес их за тысячи миль отсюда на восток и опустил в прошлое, на древнюю землю Деборы и Соломона, Иезавели и Илии.
– Я и подумать не могла, что все это существует! – воскликнула Тамара, когда он замолчал. – Я всегда считала, что это принадлежит лишь истории и Библии. Но в твоих устах все это кажется таким реальным!
– А, значит, вы начинаете понимать, – сказал Шмария, удовлетворенно кивая головой, и вновь принялся восхвалять свою вторую родину.
Время летело незаметно. Было далеко за полночь: Шмарии пора было уходить.
– Боюсь, теперь мне правда пора, – сказал он, поднимаясь. – Позвольте, я вызову такси.
– Нет, – взволнованно ответила Тамара. – Мы с Луисом сами отвезем тебя в гостиницу.
– Но вы, должно быть, устали и наверняка рано встаете.
– Знаешь, он прав, – сказал Луис. – В половине седьмого тебя ждут в гримерной, а значит, тебе остается на сон не больше четырех с половиной часов. И тебе отлично известно, как подмечает камера малейшие следы недосыпания. А мне надо быть на площадке не раньше восьми. Поэтому отправляйся спать, а я сам отвезу Шмарию в город.
Тамара заколебалась.
– Пожалуйста, – попросил Шмария. Легкая улыбка тронула его губы. – Так мне будет намного лучше.
Немного подумав, она кивнула.
– Раз ты так считаешь, как я могу тебе отказать?
– Отлично. – Шмария улыбнулся, и Тамара вдруг осознала, что ей впервые в жизни представилась возможность подчиниться отцу.
– Пойду за машиной, – сказал Луис, направляясь к двери. – Выходите, когда я просигналю.
Они смотрели ему вслед, и, когда он скрылся из виду, Тамара повернулась к Шмарии.
– Я рада, что спустя столько лет мы нашли друг друга, – тепло проговорила она, пристально вглядываясь в его глаза. – Мне жаль только, что у нас было так мало времени.
– Мне тоже, – ответил он. – Видишь, как легко стать жадным? – С минуту он молча смотрел на нее. – Я должен быть благодарен судьбе. После того как я поступил с тобой и твоей матерью, я не заслуживал счастья вновь обрести дочь.
– Я уверена, это не твоя вина. Этого не может быть. – Нет, моя. – Он нахмурился. – В тс дни я был нахальным глупым юнцом, стремящимся во что бы то ни стало переделать мир.
– И ты по-прежнему пытаешься это сделать, – заметила она, но он не рассмеялся.
– Я не перестаю удивляться тому, как все иногда поворачивается в этой жизни. Это доказывает, что жизнь не такая уж плохая штука.
– Никому не станет легче, если ты по-прежнему будешь бичевать себя за то, что случилось много лет назад, – мягко сказала Тамара. – Ты хороший человек и во многих отношениях даже лучше, чем я могла себе представить.
В его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление.
– Ты заставил меня понять, что жизнь, которую я веду, очень эгоистична. Вот ты столько делаешь для нашего народа, для всего мира, а я всю жизнь думаю только о себе. Мне стыдно. Я даже не ожидала, что ты окажешь на меня такое влияние. Мне кажется, у тебя дар помогать другим.
– Ты снимаешься в фильмах. Ты приносишь радость людям во всем мире. Это тоже дар.
– Не надо меня утешать. Это не одно и то же, и ты это знаешь. – Она опустила глаза. – Я… я знаю, что не могу сделать много, чтобы помочь делу, за которое ты борешься. Понимаешь, у меня связаны руки. О.Т. – это глава нашей киностудии – хватит удар, если я вдруг открою рот и скажу что-нибудь, связанное с политикой. – У нее вырвался смешок, но вместо улыбки на лице появилась гримаса. – В моем контракте специально оговорено, что мне запрещено появляться на публике и делать какие-либо заявления, если они не санкционированы студией. Но даже тогда мне диктуют, что я могу сказать, а что нет. Наверное, они считают меня ребенком, который не может обойтись без няньки. – Она вздохнула. – Мне хотелось бы сделать для тебя что-то еще, но… в общем, я хочу, чтобы ты взял вот это.
Она почти украдкой сунула ему в руку сложенный листок розовой бумаги. Он посмотрел на него.
– Что это?
Тамара пренебрежительно махнула рукой.
– Так, небольшой пустячок, чтобы хоть немного оправдать твою поездку. Я знаю, что деньги никогда не смогут заменить личного участия, но, должно быть, они тоже необходимы, раз ты специально для этого приехал сюда.
– Ты же знаешь, тебе вовсе не обязательно делать это, – тихо сказал Шмария.
Она протестующе подняла руку.
– Нет, обязательно. Я не знаю другого способа помочь тебе. Возьми их. Пожалуйста. – Я даю их без каких-либо условий. Трать их так, как сочтешь нужным, все равно на что. Я не заполнила строчку с именем предъявителя, поскольку не знала, какую фамилию ты захочешь вписать.
Шмария медленно развернул чек. У него поднялись брови.
– Двадцать тысяч долларов! – Он взглянул на нее и покачал головой. – Это совершенно исключено. Я не могу принять такую сумму.
– Я этого и не жду. – Тамара посмотрела ему прямо в глаза. – Я даю их не тебе. Я даю их твоему делу, потому что хочу помочь борьбе за создание еврейского государства. – Ради Бога, перестань волноваться, а просто возьми его с той же легкостью, с какой я его даю.
– Ты хотя бы отдаешь себе отчет в том, что это самое большое пожертвование, которое мы получили за все время этой поездки? Ты уверена, что можешь себе это позволить?
– Оглянись вокруг, – весело проговорила Тамара, обводя рукой комнату. – На что это похоже?
Она была рада, что он не нашелся что ответить. Двадцать тысяч долларов – это было все, что ей удалось скопить за прошедшие пять лет из своей астрономической зарплаты – астрономической зарплаты, которая, казалось, испарялась спустя секунду после выдачи. Это был ее тайный неприкосновенный запас. Жалкие крохи, если учесть, что она заработала что-то около четверти миллиона долларов, но, кроме этого, у нее ничего не было.
Снаружи донесся автомобильный гудок, и они одновременно взглянули на дверь. Затем Шмария наклонил голову и крепко обнял Тамару, целуя ее в щеку.
– Я говорил тебе, что у тебя очень хороший муж? – спросил он.
– Нет, но это не обязательно. Я и так знаю.
– Передай Инге, что мне было очень приятно повидать ее снова.
Она кивнула.
– Я буду часто писать тебе по тому адресу, который ты дал мне.
– Не переживай из-за почты. Письма в Палестине идут медленно и нерегулярно, – предупредил он. Зачастую они просто теряются.
– Тогда, может быть, мне придется приехать самой.
– Я был бы очень рад. Если это случится и ты напишешь мне, что приезжаешь, а ответа от меня так и не получишь, не волнуйся. Все равно приезжай и остановись в гостинице «Рехот Дан» в Тель-Авиве. Зарегистрируйся под именем Сары Бернар.
– Сары Бернар! – Она рассмеялась. – Ты, наверное, шутишь!
Он позволил себе улыбнуться.
– Звучит слишком нарочито, но только для нас. Это будет нашим тайным кодом, и никто не догадается, что это сообщение для меня. – Он пригладил волосы. – Сара Бернар – эта шутка будет понятна только нам с тобой.
– Сара Бернар. – Она серьезно кивнула.
– После того как ты зарегистрируешься, помести в газетах личное объявление следующего содержания: «В районе Иерихона утерян паспорт гражданина США. Обращаться в Холи Лэнд Пилгрим Турз». Больше ничего не добавляй. Затем жди в гостинице, с тобой свяжутся. Возможно, это буду я сам, но, может быть, и кто-то другой, и на это может уйти несколько дней, постарайся быть терпеливой.
– Все это звучит очень таинственно, совсем в духе Маты Хари. Ты уверен, что все эти уловки необходимы?
– Пока я связан с борьбой за родину для евреев, да, боюсь, необходимы.
– В районе Иерихона утерян паспорт гражданина США, – повторила она. – Обращаться в Холи Лэнд Пилгрим Турз. Мне нетрудно это запомнить.
– Отлично, но все это записано вместе с адресом, который я тебе дал.
Луис снова просигналил, и Шмария в последний раз заключил Тамару в свои теплые отцовские объятия.
– Вот увидишь, – с тихой уверенностью пообещала она, – я приеду к тебе в Палестину. Может быть, это случится раньше, чем ты думаешь.


– К вам сеньор Гарримэн, госпожа, – объявила Эсперанза. – Человек из банка.
– Что же ты стоишь, – раздраженно проговорила Тамара. – Пригласи его.
Эсперанза устремила на нее взгляд своих темных глаз.
– Да, сеньора, – смиренно ответила она и вышла, затем ввела в комнату Клиффорда Гарримэна и закрыла снаружи дверь.
– Мисс Тамара, – сказал Гарримэн, пройдя по огромному белому ковру к тому месту, где стояла Тамара, – надеюсь, я не очень помешал вам.
– Вовсе нет, мистер Гарримэн. Рада вас видеть, – приятным голосом солгала она, протягивая ему руку. Его рукопожатие было легким и костлявым, почти колючим. Ей показалось, что она слишком сильно схватила его и сейчас послышится хруст костей. – Садитесь, прошу вас. – Она подождала, пока он поставит на пол портфель и сядет. – Могу я предложить вам что-нибудь выпить?
– Нет, нет, это совсем не обязательно. – Гарримэн покачал головой, отчего его длинная бородка затряслась. У Тамары мелькнула мысль, что он очень похож на костлявого общипанного старого индюка. Даже при виде его редких седых волос создавалось впечатление, что их просто плохо выщипали. Но индюки не одеваются в такие безукоризненно сшитые темно-серые костюмы, белые рубашки, жилеты и темные галстуки, да к тому же не носят таких красивых антикварных золотых часов, явно доставшихся по наследству.
– Вы хотели видеть меня, – плавно проговорила Тамара, расправляя под собой юбку, прежде чем опуститься на стул напротив него. Она сложила руки на коленях и выпрямилась, на ее лице застыло ясное, спокойное выражение, которое никак не выдавало того беспокойства, которое бурлило у нее внутри. С тех пор как он позвонил два дня назад, чтобы договориться о встрече, ее не отпускало какое-то ноющее чувство, что случилось что-то плохое. А иначе зачем банкир просил о встрече наедине? Она никогда не вела с ним никаких дел. – Как правило, нашими финансами занимается мой муж, мистер Гарримэн. Честно говоря, мне кажется, вам следовало бы все обсудить с ним.
Гарримэн кивнул.
– Я уже несколько лет веду дела вместе с мистером Зиолко, но счел, что в ваших интересах лично заняться своими финансами. Не секрет, что размер вашего дохода превышает его. А значит, и теряете тоже больше.
Тамара в смятении смотрела на него. Его левый глаз нервно дергался, и его почти прозрачное веко трепетало крошечными быстрыми рывками, совсем как крыло бабочки.
– Да? – осторожно спросила она, чувствуя, как нарастает в ней беспокойство.
Гарримэн явно привык говорить прямо, а не ходить вокруг да около. Он приложил сложенную руку с темными пятнами ко рту, откашлялся и перешел к сути дела.
– Мисс Тамара, мы в банке «Нью Вест» очень обеспокоены состоянием ваших вкладов. Вернее сказать, их отсутствием. С конца прошлого года все ваши кредиты и кредиты вашего мужа постоянно превышаются. Мне также крайне неприятно вам говорить, но уже второй месяц ваши выплаты по закладной… мм… – Он снова кашлянул. – …В недостаточной степени покрываются из ваших средств.
Тамара во все глаза смотрела на него.
– Вы хотите сказать, что… банк отказался произвести выплату в связи с нехваткой средств на счете? – недоверчиво спросила она.
Он кивнул.
– Мы их покрыли, но вы правильно поняли меня.
– Я… я не имела об этом ни малейшего понятия, – дрожащим голосом сказала она, нервно потянувшись за сигаретой к квадратному хрустальному ящичку на журнальном столике. Затем взяла серебряную зажигалку и закурила. Это была правда. Очень давно она разрешила Луису взять в свои руки все вопросы, касающиеся их финансов, и, хотя им постоянно не хватало наличных и они жили лишь сегодняшним днем, тратя огромные суммы, она и представить себе не могла, что все так плохо. Возможно, Гарримэн прав. Ей давно пора вмешаться. – Прошу вас, мистер Гарримэн, – мягко сказала Тамара, не надо меня щадить. Я была бы очень признательна, если бы вы раскрыли все карты.
В его взгляде сквозило уважение.
– Хорошо, я буду с вами откровенен, – проговорил он, и она приготовилась к худшему. – Ежемесячно ваши расходы на две тысячи долларов превышают ваши доходы и доходы вашего мужа. На вчерашний день ваша задолженность банку превысила шестьдесят тысяч долларов. Сюда входят как обеспеченные, так и необеспеченные ссуды, но не входит овердраф.
type="note" l:href="#n_13">[13]
– Так много! – воскликнула она, не сводя с него глаз.
– Так много, – согласился он, – не считая начисляемых каждый день процентов.
– Но как это могло случиться?
– Надеюсь, вы не сочтете, что я вмешиваюсь не в свое дело, но у вас дорогие вкусы, мисс Тамара. Вы уже много лет живете не по средствам.
Она с несчастным видом кивнула.
– Что вы посоветуете мне сделать?
– Возможно, если вы… – Он снова деликатно кашлянул. – Не знаю, как вам об этом сказать, мисс Тамара. Вы должны мне верить, если я скажу, что мне в высшей степени неприятно упоминать об этом.
Она вздернула подбородок.
– Прошу вас, мистер Гарримэн, говорите прямо. Он сделал глубокий вдох.
– У меня создалось впечатление, что в большой мере ваши трудности проистекают от доверенности, которую вы дали вашему мужу.
– Доверенности? Какой доверенности? – Она рылась в памяти, и вдруг ее как молнией поразило. – Но это же было много лет назад!
Он наклонил голову.
– Да, но она по-прежнему действует. Однако, если бы вы отказались от нее, вы могли бы лучше управлять своим собственным доходом, который является достаточно… ну, скажем, значительным.
– Но я не понимаю, чем может помочь эта мера сама по себе, – проговорила Тамара. – Несомненно, единственным способом поставить все на свои места и вытащить нас из долгов является радикальное сокращение наших расходов.
– Насколько я понимаю, вы не заглядывали в ваши ежемесячные выписки из банковского счета и аннулированные чеки?
– Н-нет, – осторожно ответила она. – Всем этим занимался муж. А есть какая-то причина, почему это должна делать я?
Гарримэн потянулся за портфелем и, раскрыв его на коленях, вынул тонкую пачку сшитых вместе документов.
– Будьте добры, взгляните на эти… слева на каждом из них проставлен номер чека, затем дата, когда он был выписан, затем получатель платежа и, наконец, сумма. Эти чеки были оплачены. Все они, между прочим, выписаны на ваш чековый счет и подписаны вашим мужем, что вполне законно, поскольку вы оформили на него доверенность. – Он передал ей бумаги, и она быстро пролистала их. Чеки сразу на сотни долларов, а иногда даже целые тысячи были выписаны на имя одного и того же получателя. Бумаги упали ей на колени. Она подняла на него глаза.
– Я… я не понимаю. Не могли бы вы объяснить мне, что это значит?
Он кивнул.
– Все эти чеки были выписаны на «Персиани Энтерпрайзиз».
– Да. Я видела. Но что такое «Персиани Энтерпрайзиз»?
– Значит, вы не в курсе…
– Не в курсе чего? Прошу вас, просветите меня.
– «Персиани Энтерпрайзиз» – это местная строительная фирма, владельцем которой является некий Кармин Персиани, лет пятнадцать назад переехавший в наш город из Нью-Йорка.
– Тогда, должно быть, эти выплаты произведены в счет погашения задолженности за строительство дома.
– Нет, мисс Тамара, – мягко проговорил Гарримэн. – Я вижу, что вы действительно не в курсе. «Персиани Энтерпрайзиз» – это не более чем известная всем вывеска. Нет, конечно, строительная фирма в самом деле существует, в этом можно не сомневаться, но поговаривают, что Кармин Персиани зарабатывает деньги вовсе не там. Строительная фирма служит, скорее всего, лишь прикрытием его нелегальных доходов.
– Простите, не поняла?
– Грубо говоря, Персиани крайне нечистоплотный человек. Подозревают, что он принадлежит к преступному миру. По слухам, он заправляет всем игорным бизнесом в нашем городе.
Краска отхлынула от ее лица.
– Игорный бизнес? Я не понимаю! Луи не играет!
– Тогда как вы объясните эти чеки? – спокойно спросил он.
Тамара была совершенно раздавлена.
Луис в тайне от нее играл. Она даже не подозревала, что он проигрывает их с таким трудом заработанные деньги, все глубже и глубже затягивая их в долговую трясину. Но когда? И где?
Тамара глубоко вздохнула и огромным усилием воли заставила себя улыбнуться, хотя ей было совсем не до смеха. Заученным плавным движением она встала.
– Мистер Гарримэн, я очень ценю то, что вы сочли нужным проинформировать меня обо всем, – с достоинством проговорила она, протягивая ему руку. – Я понимаю, что вам было нелегко сделать это. А теперь, если у вас нет больше…
Он смущенно опустил глаза.
– Есть еще кое-что. Могу ли я… Сестра моей жены… – бессвязно объяснил он. – Она приехала из Питтсбурга. Она здесь впервые, и она спросила, не знаю ли я… кого-нибудь из кинозвезд. В общем… не могли бы вы подарить ей свою фотографию с автографом?
С кем с кем, а уж со своими поклонниками, которые просили у нее автограф, Тамара прекрасно умела обращаться. Она призвала на помощь самую ослепительную из имеющихся в ее арсенале улыбок.
– Ну конечно, мистер Гарримэн, – без запинки ответила она. – Я утром же пришлю ее вам в банк.
– Ее зовут Шарлотта. Если вас не затруднит… припишите для нее несколько строк.
– Считайте, что все уже сделано. Эсперанза проводит вас.
Как только за ним закрылась дверь, Тамара в отупении опустилась обратно на кушетку, прислонилась головой к подушке и невидящими глазами уставилась на стеклянный куполообразный потолок. Она дрожала всем телом и чувствовала себя совершенно разбитой и физически, и эмоционально. Она знала, что выбора у нее нет. Ей придется поговорить с Луисом о его игре, и им вместе надо будет постараться найти способ положить этому конец. Эта утечка денег не может продолжаться. Одному Богу известно, в какие еще долги друзьям или торговцам он залез, помимо того, что они должны банку. Ничем нельзя оправдать то, что все это время они испытывали финансовые затруднения. Ничем.
Тамара прикрыла глаза. Если бы каким-то чудом можно было предотвратить неприятную сцену, которая обязательно последует за все этим.
Но избежать разговора не удастся. Ей придется пройти через все это и что-то предпринять.
Она тяжело вздохнула.
«Почему, – спрашивала она себя, – я не проявляла никакого интереса к нашим финансовым делам? И как ему удавалось находить время для игры? А главное, как я могла быть так слепа?»
Столько вопросов требовали ответа. «О, Луи, Луи, – молилась Тамара. – Пожалуйста, докажи мне, что Клиффорд Гарримэн ошибается». Но она боялась, что это не так: слишком многое указывало на то, что подозрения Гарримэна справедливы.
– Сеньора.
Тамара испуганно открыла глаза. В дверях снова стояла Эсперанза. Тамара почувствовала раздражение. У этой женщины удивительная способность подкрадываться совершенно бесшумно, как кошка.
– В чем дело, Эсперанза? – устало спросила она.
– Мисс Райс. Она хочет вас видеть.
Тамара дернулась, как на электрическом стуле.
– О Господи! – воскликнула она, хлопнув ладонью по лбу.
Со всеми этими волнениями, вызванными приходом Клиффорда Гарримэна, она совершенно позабыла о Мерили Райс, грозе всех звезд, той самой женщине, которая несколько лет назад напечатала в «Экране» язвительную статью об их доме, а теперь договорилась с ней об интервью за чашкой чая. Страшная тяжесть навалилась на Тамару. У нее не было настроения встречаться с Мерили. Только не сейчас. У нее и без того довольно проблем.
И все же отвертеться от интервью сейчас значило только возбудить злобные сплетни, а этого она хотела меньше всего. Мерили Райс была влиятельна, как никогда. Вот уже год, как помимо ее статей, которые появлялись на страницах газет и журналов по всей стране, она вела на радио свою собственную еженедельную информационную программу. Если верить статистическим обзорам, ее «Новости из Голливуда» слушало столько же людей, что и «Разговор у камина» Ф.Д.Р.
type="note" l:href="#n_14">[14]
С Мерили Райс сейчас следовало считаться. Уклониться от интервью не удастся. Слишком поздно. И ей надо быть настороже, иначе сплетен не избежать.
Если Мерили чувствовала кровь, она, подобно акуле, устремлялась в погоню.
– Дай мне минутку, – сказала Тамара, обращаясь к Эсперанзе. – А потом пригласи ее.


– Дорогая! – Голос звучал пронзительной трелью. В комнату театральной походкой вошла Райс и шумно расцеловала Тамару в щеки. – Как замечательно ты сегодня выглядишь, – промурлыкала она, делая ударение на настоящем времени, затем отошла назад и улыбнулась, обнажив два ряда острых как бритва зубов.
Тамара, словно перед боем, расправила плечи. Она ненавидела интервью. Она ненавидела Мерили. «Будь осторожна, – предостерегающе сказала она себе. – Не кипятись, не то попадешься на удочку. Можешь сюсюкать, даже язвить, но не выходи за рамки обычной игривой болтовни двух женщин».
– Ты и сама выглядишь просто восхитительно! – солгала Тамара, беря гостью под руку и направляясь вместе с ней к солнечной террасе.
В действительности Мерили никак нельзя было назвать восхитительной. Фигурой она напоминала рисунок шестилетнего ребенка: прямая, как доска, без намеков на грудь, ягодицы и вообще какие бы то ни было извилистые линии. Расписанное огромными фиалками шелковое платье, невзирая на изысканный покрой, висело на ней, как на пугале, но, несмотря на это, она была одета как всегда тщательно: косолапые ноги обуты в туфли в тон платью, на голове громоздилась одна из ее знаменитых шляп, которыми она так славилась. Ее удивительно непривлекательное лицо с длинным носом и впалыми щеками скорее подошло бы мужчине. В жалкой попытке немного приукрасить себя она наложила толстый слой фиолетовых теней на веки и выкрасила ногти в ядовито красный цвет. При взгляде на нее казалось, что и голос у нее тоже должен быть низким и мужеподобным, но он был на удивление высоким и женственным, а каждая произнесенная ею гласная напоминала о слое сахарной глазури, что обычно свойственно истинно благовоспитанным леди-южанкам.
Ее светлые глаза были острыми, пронзительными и походили на затвор фотоаппарата с его характерным щелканьем.
Тамара провела Мерили мимо огромного бассейна в форме пятиконечной звезды к темно-синему полотняному зонтику, под которым стояли два мягких кресла, обтянутых хлопчатобумажной тканью.
– Это не банкира Клиффорда Гарримэна я видела, когда подъезжала к дому? – сладковато-невинным голоском спросила Мерили.
«Черт бы побрал эту женщину», – подумала Тамара, а вслух сказала:
– Да, это действительно был мистер Гарримэн. Правда, он удивительно мил? Представь себе, он приехал ко мне специально, чтобы дать кое-какие советы.
– Должно быть, они касались того, как следует экономить деньги, – язвительно проговорила Мерили, – поскольку я думаю, ни ты, ни Луис не нуждаетесь в советах о том, как их тратить.
Сидящая в Тамаре актриса знала, что в ответ следует непринужденно рассмеяться, что она и сделала.
– Тебе, Мерили, сходят с рук просто ужасные вещи.
– Это потому, что меня все боятся. – Мерили села, сбросила туфли и нырнула в сумочку за блокнотом и карандашом. Затем лукаво подняла бровь. – А ты, милочка, боишься меня? – спросила она, глядя Тамаре прямо в глаза.
– Нет, не боюсь, – задумчиво проговорила Тамара. – Я тебя уважаю.
– Часто это одно и то же, – ответила Мерили, искусно отпуская колкость. – Так, пока мы не начали… ты, наверное, слышала, что мое радио-шоу умеет успех?
Тамара кивнула.
– Я где-то читала, что даже Ф.Д.Р. слушает его.
– Ах, это… – Мерили протестующе махнула рукой. – Я не могу сама об этом говорить, но оно довольно популярно, и я этим довольна. Есть какая-то магия в том, чтобы слышать звезду, а не просто читать о ней. На прошлой неделе у меня выступала Эльза Ланчестер, а на позапрошлой – Руби Килер. Она даже отбивала чечетку перед микрофоном. Передача имела шумный успех.
Тамара опять кивнула.
– Я ее слышала.
– Разумеется, они сразу идут в эфир, поэтому иногда бывает трудновато. Короче говоря, милочка, – Мерили ослепительно улыбнулась, – я бы хотела пригласить на следующую передачу тебя. Что ты на это скажешь?
– Меня? – поразилась Тамара. – Разумеется, мне сначала надо поговорить с O.Т., и, если удастся его уговорить…
– Удастся. Я уже спрашивала его.
Тамара удивленно посмотрела на нее.
– Он мне ничего не говорил.
Мерили рассмеялась, довольная тем, что ей удалось открыть счет. Затем стала серьезной.
– Он согласен со мной, что американцам давно пора услышать, какая ты на самом деле. Вообще-то, это была его идея.
Тамара задумалась, а потом спросила:
– Тебе известно что-то, чего я не знаю?
– Кому? Мне? – невинным голосом осведомилась Мерили, приложив руку к сердцу и пронзительно рассмеявшись.
К ним подошла Эсперанза и, остановившись у зонтика, с непроницаемым лицом посмотрела на хозяйку.
– Могу я предложить тебе что-нибудь выпить? – спросила Тамара. – Я буду чай со льдом без сахара.
Мерили скорчила гримасу.
– Как ты можешь это пить? Знаешь что, я бы с удовольствием выпила мятный коктейль. Если, конечно, у вас есть все для него необходимое.
– Разумеется, есть. А наш Роберто восхитительно готовит коктейли. – Тамара улыбнулась служанке. – Эсперанза, будь добра, принеси мисс Райс мятный коктейль. А мне высокий стакан чая со льдом. Лимон на край, как всегда.
– Да, сеньора. – Эсперанза кивнула. – Сейчас принесу. Сеньора…
– Да, Эсперанза?
– Сеньор вернулся. Он спрашивает вас.
Тамара на минутку прикрыла глаза. Сначала банкир, потом Мерили, а теперь еще и Луис. Казалось, все сегодня складывается против нее. Она виновато улыбнулась Мерили.
– Пойду узнаю, чего он хочет. Мне правда очень жаль. Извини, я ненадолго.
– Не торопись, – великодушно отпустила ее Мерили. – Я никуда не спешу. Я освободила для тебя весь день.
Тамара быстро пошла к дому, умудрившись ничем не выказать своего огорчения.
Она нашла Луиса у гаража. Он стоял в тени, скрестив на груди руки, сияя, как Чеширский кот, и позвякивая связкой ключей. Завидев ее, он медленно повернул голову, и, проследив за ним взглядом, Тамара вскрикнула от удивления.
На подъездной дорожке стоял новый автомобиль – огромный, обтекаемой формы «паккард» с откидным верхом, сверкающий белой краской снаружи и нежно рыжевато-коричневого цвета телячьей шкуры изнутри, перевязанный крест-накрест белой атласной лентой шириной три с половиной сантиметра.
– Что это такое? – прошептала Тамара.
– Он твой, – ответил Луис, еще шире расплываясь в улыбке.
Ее охватило чувство восторга.
– «Оскар»! – воскликнула она, прыгая от радости. – Не может быть! «Кровь и пламя» выдвинуты на награду!
Подхватив Тамару на руки, он закружил ее в воздухе.
– Говорят, три – это магическое число, принцесса. Мне только что сказали. – Он поставил ее на ноги и вручил ей ключи от машины.
– Луи… – Она отстранилась от него и, нахмурясь, посмотрела на автомобиль.
Он удивленно взглянул на нее.
– Только не говори, что он тебе не понравился!
– Нет, нет, конечно, он мне нравится. Он просто прелесть.
– Тогда в чем дело?
Тамара умоляюще взглянула на него.
– Пожалуйста, Луи, постарайся понять. Сейчас не время тратиться на новый автомобиль.
– Интересно почему? И потом, не забывай про наш уговор. Вспомни, всякий раз, когда тебя выдвигают на «Оскара», ты получаешь по новому белому автомобилю. А в случае твоей победы я покупаю тебе новенький «роллс».
– Луи.
Что-то в ее голосе заставило его замолчать, улыбка исчезла с его лица.
Заметив его разочарование, Тамара протянула к нему руку и любовно погладила по шее.
– Не думай, что я не оценила твой подарок, Луи, – нежно проговорила она. – Просто… нам придется сократить расходы. Я только что узнала, что у нас просто нет другого выбора.
– Что ты узнала? – осведомился Луис ничего не выражающим голосом.
Она видела, что он начинает злиться. Она всегда угадывала это по каменному выражению его лица.
– Сейчас я не могу говорить. Меня ждет Мерили для интервью. Поговорим потом. За обедом.
Он показал на автомобиль.
– Значит, ты уверена в том, что он тебе не нужен. Тамара пробежала пальцами по изогнутому крылу.
Металл нагрелся от солнца. «Удивительно, до чего соблазнительной может быть обычная груда железа», – подумала она. Затем быстро отдернула руку и, качая головой, сунула ключи Луису.
– Мы не можем… Пожалуйста, постарайся понять. – Она робко улыбнулась. – Я никогда не забуду эту машину, ведь ты взял на себя труд купить ее. Но мы не можем оставить ее.
Он отвернулся, и ей пришлось взять его за руку, чтобы повернуть к себе лицом.
– Луи, мне важно, что ты подумал об этом. А сейчас, пожалуйста, верни ее. – Она поднялась на цыпочки и прижалась губами к его щеке, но выражение его лица по-прежнему было каменным.
– Пусть будет по-твоему, – сквозь зубы проговорил Луис и швырнул ключи на сиденье.
Тамара глубоко вздохнула.
– Я знаю, что расстроила тебя, и я никогда бы не попросила тебя сделать это, если бы не особые обстоятельства.
– Не волнуйся, я сейчас же верну ее в магазин. Какого черта? – Он начал сдирать широкую атласную ленту. – Моя жена говорит: «Алле!», и я тут же прыгаю.
Она вздрогнула и молча взглянула на него, ненавидя себя за причиненную ему боль, зная, как он любит делать ей подарки. Но они никак не могли позволить себе роскошь купить сейчас новый автомобиль. Как бы ей хотелось сказать ему что-то еще, чтобы немного смягчить его тихую ярость, но у нее не было времени. Ну ничего, скоро вечер.
Тихонько вздыхая, она вошла в дом и надела темные очки. Надо было сразу вспомнить о них. По крайней мере, это несколько ослабило бы позицию ее противника, поскольку рентгеновскими способностями Мерили все же не могла похвастаться.
Возвращаясь на террасу, Тамара услышала, как вдалеке хлопнула дверца автомобиля и взвизгнули шины. Машина возвращалась в магазин. Она на минуту остановилась под тенистой лоджией, собираясь с силами и глубоко дыша, чтобы успокоиться. Этот прием показал ей Луис, когда она только училась играть. Глубокий вдох. Полностью заполнить легкие, а затем очень медленно выдыхать. Один… Два… Три… Вот так. Она сконцентрировалась на нежных лицевых мышцах, расслабляя их, и – о чудо! – казалось, они стали совсем другими, отчего на ее лице появилось беззаботное выражение. По крайней мере, сейчас ей удалось загнать подальше неприятный осадок, который оставила в ее душе сцена с Луисом. Теперь, вооружившись безмятежным выражением лица, она снова могла предстать пред Мерили.
– Как дела на семейном фронте? – осведомилась журналистка, когда Тамара заняла свое место в кресле.
– Все прекрасно.
– Эсперанза принесла нам выпить. Она поставила твой чай у кресла. А знаешь, если копнуть поглубже под эту ее непробиваемую пассивность – она у тебя душечка, и к тому же без затей. Мы с ней очень мило поболтали.
«Та-а-ак», – подумала Тамара, мгновенно насторожившись.
– Узнала что-нибудь интересное?
– Вообще-то не так много, как хотелось бы. – Мерили улыбнулась.
Тамара взяла стакан и отпила глоток. Он оказался слишком крепким и ужасно горьким, но она сдержала гримасу отвращения.
– Ты кое-что скрыла от меня, Мерили, – почти лениво пропела она, ставя на место стакан. – Почему ты не упомянула о том, что меня выдвинули на «Оскара»?
– А ты уже знаешь? Тамара кивнула.
– Мне только что сказал Луис. Выдержав паузу, она сладко улыбнулась. – Значит, вот почему я понадобилась тебе для твоей программы. В качестве претендентки на «Оскара».
– В общем, да, – призналась Мерили. – Но если быть точной, то это О.Т. хочет, чтобы ты выступила. Это отличная реклама для фильма. А сейчас… – Она заглянула в свои записи и, держа наготове карандаш, устремила на Тамару пристальный взгляд. – «Кровь и пламя» – это твой первый цветной фильм. Что ты подумала, когда впервые увидела себя в цвете?
Вопросы сыпались один за другим.
– Я знаю, что все фильмы с твоим участием поставил твой муж, но, если бы тебе понадобилось сменить режиссера, кого бы ты выбрала?..
– Ты всегда одеваешься в белый или бледные цвета. Скажи, ты сама выбрала такой стиль, или это сделало за тебя руководство киностудии?
– С кем тебе было приятнее целоваться: с Кларком Гейблом или Эрролом Флинном?..
– Ты действительно считаешь, что Рузвельт хорошо управляет нашей страной?
Тамара слушала и после недолгого раздумья старалась отвечать искренно, насколько это позволяли вопросы. Они были самыми разными: от кино до политики, области, в которой О.Т. ее время от времени натаскивал, чтобы она могла давать немногословные ответы, рассчитанные на среднего американца и оскорблявшие как можно меньшее число ее почитателей. Вопросы сыпались один за другим, и Тамара даже обрадовалась, когда к ним в свойственной ей неспешной манере приблизилась Эсперанза.
На лице горничной было привычное безразличное выражение.
– Вас спрашивает какой-то полицейский, сеньора.
– Полицейский? – Сняв очки, Тамара вопросительно посмотрела на нее. – А он не говорил, что ему нужно?
– Нет, сеньора. – Эсперанза пожала плечами. – Он мне не говорить.
– Пожалуй, мне лучше немедленно увидеться с ним, – сказала Тамара, обращаясь к Мерили. – Прости меня. Кажется, сегодня нам не удастся спокойно поговорить. Я скоро вернусь.
Мерили кивнула и посмотрела вслед Тамаре. Она хотела было расслабиться, но инстинкт репортера заставил ее вдруг встать и, держась на приличном расстоянии от хозяйки дома, последовать за ней.
Одетый в форму лос-анджелесской полиции человек ждал Тамару сразу за раздвижными дверями террасы, держа в руках синюю фуражку.
– Вы хотели меня видеть? – спросила она.
– Да, мэм. Я – офицер Вест из департамента полиции Лос-Анджелеса. Вам принадлежит белый «паккард» с откидным верхом?
При этих словах сердце ее заколотилось подобно молоту, бьющему по наковальне, но она усилием воли заставила себя оставаться спокойной.
– Нет… Я хотела сказать, да. Наверное… наверное, можно так сказать. Видите ли мой супруг купил его для меня сегодня утром, но мне он не понравился. И он поехал вернуть его.
Лицо полицейского по-прежнему было обращено к ней, но глаза смотрели в сторону, как бы избегая ее взгляда.
– Я очень сожалею, но с вашим мужем произошел несчастный случай.
Она вцепилась ему в руку.
– Нет!
– Мне очень жаль, мэм. По показаниям свидетелей, перед самым поворотом они слышали хлопок лопнувшей шины, а затем водитель, по всей видимости, потерял управление. Автомобиль вылетел с проезжей части и упал прямо в каньон.
– Он умер! – взвизгнула Тамара, широко раскрыв от ужаса глаза. – О Господи, он умер! – Она зашлась в крике, прижимая ладони к ушам.
Затем весь мир, казалось, начал вопить и визжать вместе с ней, потом все завертелось у нее перед глазами, и она полетела в пропасть. Глаза закатились, веки затрепетали, тело обмякло. Не успел офицер Вест подхватить ее и осторожно опустить на пол, а Мерили Райс уже со всех ног неслась к машине. Она знала толк в сенсациях.


Луису устроили пышные похороны. О.Т. предоставил в распоряжение Тамары свой лимузин с шофером и вместе с ней и Ингой отправился в синагогу. Прибыв на место, они пережили самый настоящий шок. Поспешно выставленные полицейские кордоны с трудом сдерживали мрачные толпы зевак, запрудившие улицу по обеим сторонам; пресса и сотни любителей кино собрались, чтобы хотя бы мельком увидеть голливудских знаменитостей, приехавших почтить память покойного.
Все это скорее напоминало карнавал. Среди толпящихся сновал продавец мороженого, кто-то непристойно размахивал самодельными плакатами, гласящими: «ТАМАРА. МЫ ТЕБЯ ЛЮБИМ» и «МЫ СКОРБИМ ВМЕСТЕ С ТОБОЙ». Один молодой человек держал плакат, на котором было написано: «КАК НАСЧЕТ МЕНЯ?» Когда Тамаре помогали выйти из автомобиля, единый шепот пробежал по толпе: «Тамара». Защелкали затворы, зажужжали кинокамеры. Толпа принялась скандировать: «Та-ма-ра. Та-ма-ра».
Репортеры начали забрасывать ее вопросами; невзирая на невероятные усилия полицейских, старавшихся сдержать людей, толпа прорвала баррикады и вырвалась вперед. Какая-то обезумевшая женщина настигла Тамару на ступеньках синагоги, размахивая книжечкой для автографов перед ее закрытым вуалью лицом. Пока полицейские оттаскивали женщину прочь, О.Т. вместе с Ингой быстро затолкнули Тамару внутрь.
В синагоге было полным-полно народу. Киноколония являла собой довольно тесное сообщество, и Луис был знаком почти со всеми его членами. Многие его друзья и просто знакомые, начиная от глав киностудий и кончая простыми рабочими, пришли сюда проводить его в последний путь. Были горы венков, служба, к счастью, оказалась короткой, а прощальное слово, произнесенное О.Т., теплым и вдохновенным. Гроб был закрытым, поэтому Тамара не могла в последний раз утешиться видом своего возлюбленного, спящего мирным – не без помощи гримера – сном, не могла в последний раз коснуться губами его холодных губ. Ей неоткуда было черпать утешение, даже в надежде, что смерть его была мгновенной. Скорее всего, в те несколько страшных секунд, что автомобиль летел вниз, на дно каньона, Луис успел осознать, что происходит. Ей оставалось лишь молиться, что смерть наступила сразу. Уж слишком ужасной была альтернатива. Луиса зажало рулем, и в результате взрыва бензобака он обгорел до неузнаваемости.
Позже Тамара не могла вспомнить, как ей удалось вынести это испытание, страшнее которого в ее жизни ничего не было. К счастью, она все еще была в состоянии оцепенения, вызванного шоком, и большая часть происходившего слилась в какое-то неясное пятно. Все отмечали, как благородно она выглядела, с каким достоинством держалась. На самом деле она скорее находилась в ступоре, чем жила, и просто-напросто, как зомби, следовала за Ингой, которая ни на минуту не отпускала ее от себя. Он нее требовалось лишь переставлять ноги. И больше ничего.
Еще один кошмар случился на кладбище, в двух шагах от склепа Валентино. В тот момент, когда гроб с телом Луиса должны были предать земле, к нему с пронзительным криком бросилась Зельда Зиолко и всем телом повалилась на него.
– Луи-и-и, – рыдала она, колотя кулаками по гробу сына. – Луи-и-и… не оставляй меня одну, Луи-и-и…
Сопровождавшие попытались оторвать ее от гроба и поставить на ноги. И вот тут-то она, обвинительно указывая на Тамару, принялась визжать, как безумная:
– Это ты, ты, бесполезная сука! Ты убила его! Ты убила моего сыночка! Будь ты проклята, сука! Желаю тебе вечно гореть в аду!
Инга быстро встала между Тамарой и Зельдой, а друзья Зельды оттащили бьющуюся в истерике женщину, своими воплями и оскорблениями нарушившую благородную тишину церемонии, и торопливо поволокли ее к стоящему наготове лимузину.
– Пошли, нам пора, – наконец проговорила Инга дрожащим голосом, который выдавал всю меру ее горя. Она сделала знак двум рабочим, которые скромно стояли невдалеке, облокотившись на лопаты, и курили. – Могильщики ждут. – Слезы застилали ее васильковые глаза, когда она дрожащей рукой взяла Тамару за руку и попыталась увести прочь. – Все кончено.
Тамара вздрогнула, вуаль на ее лице качнулась.
– Нет, не кончено, – едва слышно прошептала она. – Смерть навсегда остается с человеком. Часть меня умерла вместе с Луисом.


Но, вернувшись домой, они обнаружили, что и тут им не будет покоя. В гостиной Тамару поджидали двое мужчин. Завидев ее, они сразу пошли им навстречу.
– Миссис Зиолко? – выступив вперед, спросил тот, что был повыше ростом.
Тамара медленно подняла вуаль и посмотрела на них ничего не видящими, распухшими от слез глазами.
– Кто вы? – пронзительно закричала она. – Кто вас впустил? Сию секунду убирайтесь отсюда, пока я не вызвала полицию!
Человек невозмутимо продолжал:
– Меня зовут Дэвид Флейшер, а это мой компаньон Алан Сэлзберг. Мы представляем фирму «Касиндорф, Стейнберг и Флейшер» и являемся поверенными миссис Зельды Зиолко.
– Какое это дает вам право врываться в мой дом? Флейшер поднял вверх стопку сложенных документов.
– Нам очень жаль, миссис Зиолко, но мы вынуждены просить вас немедленно освободить дом.
– Что?! – Тамара рванулась вперед и едва не бросилась на него, но вцепившаяся в ее руку Инга помешала ей это сделать.
– Согласно добрачной договоренности, которую мы составили, а вы подписали, вы добровольно отказались от всяких притязаний на принадлежащую Луису Зиолко собственность.
– Убирайтесь! – прошептала она. – Это мой дом. Я выплачиваю по его закладной. Убирайтесь! Убирайтесь! Убирайтесь!
– По документам дом и остальная собственность оформлены на имя мистера Зиолко. – Шагнув вперед, он попытался всучить ей документы, но она отказывалась их брать, и они упали на пол. – Мы вынуждены сообщить вам, что собираемся тщательно проверить, не унесли ли вы с собой что-нибудь, кроме лично вам принадлежащей одежды.
Тамара выскользнула из объятий Инги и угрожающе подняла руки с длинными ногтями.
– Пошли вон из моего дома! – завопила она, бросаясь на адвоката. – Вон! Вон!
Адвокаты поспешно ретировались. Тамара доковыляла до ближайшей кушетки, как слепая, нащупала ее рукой и осторожно села. Ее била такая сильная дрожь, что у нее стучали зубы. Неужели этот кошмар никогда не кончится? Неужели такое наследство достанется ей от покойного мужа?
Тамара опустила руки, подняла голову и выпрямилась.
– Инга, позвони в отель «Беверли-Хиллз», – дрожащим голосом произнесла она. – Узнай, не найдется ли у них для нас свободного бунгало. Затем собери все необходимое. Пока хватит пары чемоданов.
Инга упрямо стояла на своем.
– Ты не можешь позволить, чтобы этой ведьме все сошло с рук!
– Инга, пожалуйста, сделай, как я прошу, – устало проговорила Тамара. – Я не хочу ни на минуту оставаться в этом доме. – Она обвела взглядом комнату и содрогнулась. – Мне он никогда особенно не нравился. Он слишком похож на мавзолей.
Они уже собирались уходить, когда Тамара еще раз окинула взглядом гостиную.
– Мы кое-что забыли, – сказала она, чувствуя, как скорбь сменяется гневом.
– О чем ты? – с любопытством спросила Инга.
– Пойдем, мне нужна твоя помощь. – Звонко стуча каблучками, Тамара прошествовала по ковру, плюхнулась на одну из длинных белых кушеток, расставленных вдоль стен, и принялась снимать туфельку.
– Что ты делаешь? – спросила заинтригованная Инга.
Тамара бросила взгляд на блестящую черную лодочку, которую она держала в руке, и разразилась невеселым смехом.
– Ты права, – сказала она, снова надевая ее на ногу. – Это больше не моя мебель, а Зельдина. Пусть она платит за чистку. – Она взобралась на мягкие белые диванные подушки и знаком пригласила Ингу последовать ее примеру. По-прежнему ничего не понимая, Инга сделала то, о чем ее просили. Но, как только Тамара ухватилась за край большой картины Тулуз-Лотрека в золоченой раме, висевшей над диваном, она все поняла и взялась за другой край, и они, пыхтя, сняли ее с крючка и вынесли в холл. Резная, с позолотой, рама весила добрых шестьдесят фунтов.
– А мы можем это сделать? – изумленно спросила Инга, которая, как все представители среднего класса, страшно боялась судов и адвокатов. – Ты забыла, что сказал тебе этот человек?
– Еще как можем, – мрачно отозвалась Тамара. – Пусть она попробует отнять их у меня. Они принадлежат мне, и я могу это доказать. Луи по одной дарил их мне на каждую из шести годовщин нашей свадьбы. Все газеты писали о картинах, которые я получала от Луи в качестве подарка. Лично я считаю, что это отличное доказательство того, что они принадлежат мне.
И, пока они методично обходили гостиную, снимая со стен остальные пять картин, на лице Инги впервые за три дня играла слабая улыбка.
– Ну вот, – сказала Тамара, отряхивая руки от пыли, когда все картины стояли в холле у стены. – Перед тобой живые деньги. Луи всегда говорил, что они ничем не хуже наличных. А сейчас позови сюда Эсперанзу и шофера. Пусть они помогут нам погрузить их в машину. Да, кстати. Не забудь напомнить мне, что я должна позвонить этим адвокатам. Все машины, кроме «дюсенберга», записаны на меня.
И лишь позже, сидя в лимузине, везущем ее в отель, Тамара вдруг осознала, что адвокаты называли ее «миссис Зиолко»; впервые за все время ее замужества к ней обратились, назвав фамилию по мужу.


Оскар Скольник вышел из себя.
– Уйти! – бушевал он. – Что ты имеешь в виду под этим твоим «уйти»? – Он со злостью взглянул на Тамару. – Ты на вершине славы! Звезды не уходят, черт тебя побери!
Они сидели вдвоем в его поражающей своей роскошью гостиной, той самой комнате, где семь лет назад она впервые увидела его. Но на сей раз сверкающий антиквариат, прекрасные картины и другие предметы роскоши ни в малейшей мере не смущали ее.
Она набрала полную грудь воздуха и стиснула зубы, а потом твердо повторила:
– О.Т., я хочу выйти из игры.
Скольник откинулся на спинку кресла, все яростнее отбивая пальцами молчаливую дробь по кожаным подлокотникам. Он пристально смотрел на Тамару, беспрестанно попыхивая своей резной трубкой, отделанной слоновой костью, которую вынул изо рта, лишь когда заговорил. Голос его прозвучал тихо.
– Чего ты добиваешься? Она подняла голову.
– Я ничего не добиваюсь. Я сказала тебе, что покончила с кино. Я покончила с Голливудом. Тебе что, этого недостаточно?
– Да, недостаточно. – Он наклонился вперед. – Я хочу знать, почему всем этим занимаешься ты, а не Морти Гиршсбаум? Ведь он – твой агент.
– Не понимаю, при чем тут он. Я пришла не для того, чтобы обговорить с тобой условия нового контракта. Я просто хотела сама сообщить тебе о своих планах.
Скольник неожиданно улыбнулся.
– Теперь понимаю. Это твой карлик подстроил все это. Решил, что ему удастся припереть меня к стенке, если ты явишься ко мне и начнешь запугивать своим заявлением об уходе. – Он покачал головой. – Передай ему, что у него ничего не вышло. Если он хочет вести со мной переговоры, пусть приходит сам, а не посылает своих клиентов делать за него грязную работу.
Тамара начала выходить из себя.
– О.Т., ты ничего не понял. Морти тут совершенно ни при чем. Он даже не знает, что я здесь.
– Здорово. – Скольник восхищенно покачал головой. – Значит, это ты придумала. В тебе гораздо больше здравого смысла, чем я предполагал. Знаешь, если бы ты не была актрисой, из тебя вышел бы чертовски хороший агент.
Она в изумлении уставилась на него. Мысль о том, что он может ей не поверить, ни разу не приходила ей в голову.
– Кто это был? – спросил Скольник. – Занук? Или Л.Б.? Или они оба? – Глаза его подозрительно блестели. – Что они обещали тебе за то, что ты уйдешь из «ИА»?
– Да послушай же меня наконец! – неожиданно завопила Тамара.
Слава Богу, ей удалось докричаться до него. Его голубые глаза пару раз моргнули, и он слегка нахмурился.
– Ну ладно, хватит плясать вокруг да около, пора с этим кончать. – Он помолчал. – Назови свою цену.
Раздраженно проворчав что-то, Тамара схватила сумочку и поднялась на ноги.
– Я вижу, что только зря потеряла время, – сердито проговорила она. – Завтра утром прочтешь обо всем в колонке Мерили. – И она пошла к двери.
– Эй, постой минутку! – Скольник вскочил с кресла и, нагнав ее, схватил за руку. – Из-за чего ты так рассвирепела? – Он повернул ее лицом к себе.
– Из-за тебя. Ты просто отказываешься меня слушать.
– Я тебя слушаю. Слушаю. – Он дружески положил ей руки на плечи. – Выкладывай. Давай залп из всех орудий. – Он добродушно улыбался.
Тамара невольно улыбнулась ему в ответ. Она не могла долго сердиться на Оскара, особенно когда он так искренне улыбался. Она позволила ему подвести себя к креслу и усадить.
– А теперь давай начнем все сначала, хорошо? Она кивнула, положила ногу на ногу и потянулась за сигаретой. Он взял со стола зажигалку и щелкнул ею. Она кивком поблагодарила его и выпустила тонкую струйку дыма.
– Я знаю, что поступаю, как неблагодарное дитя, – сказала Тамара. – Ты был так добр ко мне после смерти Луиса, и я очень признательна тебе за те три недели, что ты дал мне, чтобы я могла прийти в себя. Я знаю, как дорого тебе обошлась задержка сцен с моим участием, и буду вечно благодарна тебе за это.
Он пренебрежительно махнул рукой.
– Продолжай.
– Так вот, после этого я закончила съемки «Легкомысленной компании» и снялась в «Других удовольствиях». Думаю, я могу не напоминать тебе, что мой контракт заканчивается через три недели. Мы оба знаем, что за три недели невозможно снять новый фильм.
– Справедливо. – Он ободряюще кивнул.
– Тогда, пожалуйста, выслушай меня. – Я не играю с тобой. И я не стараюсь выпросить для себя более выгодный контракт или более высокую зарплату. У меня не осталось никого из родных, кроме отца, и я хочу поехать к нему в Палестину. Мы всю жизнь прожили врозь, нам надо столько всего восполнить. И мне хочется попутешествовать, увидеть мир.
– Похоже, тебе нужен отпуск. Тамара покачала головой.
– Мне не нужен отпуск, я хочу уйти из кино, – упрямо повторила она. – Мой семилетний контракт закончился. И теперь я хочу пожить так, как живут простые люди.
– Тамара, Тамара. – В его улыбке были одновременно грусть и упрек. – Неужели ты не понимаешь, что ты слишком талантлива для того, чтобы быть простым человеком? Ты замечательная актриса и потрясающе красивая женщина. Где бы ты ни была и что бы ты ни делала, ты всегда будешь выделяться из толпы. Ты можешь быть либо благословенной, либо проклятой. Выбор за тобой. У тебя особый, Богом данный талант: Было бы стыдно растрачивать его впустую.
– Пусть так, но я должна попытаться, О.Т. Я не хочу состариться вместе с хрустальным канделябром и чуланом, набитым меховыми шубами. Не хочу превратиться в озлобленную старуху, без конца говорящую о том, что она упустила в жизни.
– Ты явно не оправилась от того, что случилось с Луисом, – мягко произнес Скольник. Может быть, тебе надоел Голливуд из-за того, что ты подсознательно винишь город или нашу профессию в его смерти?
– Нет. Сначала я тоже так думала, но это не так. Можешь называть меня пресыщенной, можешь называть меня, как тебе угодно, но я просто устала от игры в кинозвезду. Я больше не могу.
– Тебе будет недоставать этого, – предостерег он. – Всем, кто когда-то был звездой, недостает этого. Посмотри на звезд немого кинематографа, чья карьера оборвалась из-за прихода звука. Они страдают оттого, что больше не принадлежат к миру кино. Они отдали бы все на свете – дали бы отрубить себе обе ноги, – лишь бы вернуть былую славу.
– Со мной этого не случится. – Она покачала головой. – Я хочу только, чтобы меня оставили в покое.
Скольник взял в руки трубку и принялся ее разглядывать.
– Скажи мне, – медленно начал он, – ты говорила кому-нибудь о своих планах? Мерили? Или кому другому? Пусть даже подруге?
Тамара снова покачала головой и загасила в хрустальной пепельнице окурок.
– Знает только Инга, а если кто и умеет держать язык за зубами, так это она, можешь мне поверить.
– Тогда окажи себе, а заодно и мне, одну услугу. Только одну. Это все, о чем я тебя прошу.
Она вопросительно взглянула на него.
– Не объявляй о своем уходе. Ни официально, ни неофициально. Никому ничего не говори. Просто уезжай и отдыхай в свое удовольствие. А я сделаю вид, что это обычный отпуск. Бог свидетель, ты его заслужила. Затем, когда ты решишь вернуться…
– Я не вернусь, – прервала его Тамара. Он терпеливо улыбнулся.
– Тогда, если ты решишь вернуться, тебе достаточно будет подписать контракт. Таким образом ты не сожжешь за собой мосты, которые еще могут тебе пригодиться.
– О.Т., неужели ты не можешь принять все, что я тебе говорю, за чистую монету? Ты просто обманываешь себя, если надеешься, что я вернусь. Я больше не желаю быть кинозвездой Тамарой. Я хочу быть Тамарой Боралеви, женщиной.
– Сейчас, может быть, ты действительно так думаешь, но что будет через полгода? Ты не можешь знать, что будешь чувствовать тогда. – Он помолчал, чтобы усилить произведенное впечатление. – Ты ничего не теряешь, если поступишь так, как я прошу, и потеряешь все, если поступишь по-своему.
Она задумалась над его словами.
– Возможно, ты и прав, – признала она. – Я сделаю так, как ты говоришь.
– Хорошо. По крайней мере, этот вопрос мы решили. – Он улыбнулся. – Рискуя показаться тебе слишком самоуверенным, я все же скажу, что обычно бываю прав. Знаешь, Тамара, ты еще молода, а молодым людям нужны новые впечатления. А еще важнее то, что сидящей в тебе актрисе нужен творческий выход. Хотя, кто знает, может быть, ты будешь права, а я нет. – Он пожал плечами. – Время покажет.
– Это точно, О.Т. – Она улыбнулась. – Знаешь, я буду скучать по тебе.
– Но не так, как я по тебе. Ты всегда была моей любимицей, ты же знаешь.
– Интересно почему? Потому что я принесла тебе больше всего денег? – проницательно спросила Тамара.
– Отчасти, но в основном потому, что тебе присуще одно редкое качество, которое… – Он замолчал, а затем переменил тему разговора. – Как у тебя с деньгами? Уход с работы и даже отпуск могут оказаться очень разорительными.
– У меня… у меня все в порядке. Я распродаю свое имущество.
– А мать Луи? Она продолжает доставлять тебе неприятности?
Тамара удивленно взглянула на него, недоумевая, откуда он все это знает.
– Нет, мы все уладили, – мрачно ответила она. Скольник кивнул.
– Позор, что она получила то, что хотела. Надеюсь, впредь ты будешь советоваться с адвокатом, прежде чем подписывать что-либо. – Казалось, у него повсюду были соглядатаи. – Значит, я ничем не могу тебе помочь?
– Нет, можешь. Твой друг, торговец предметами искусства… – Нахмурясь, она пыталась вспомнить его имя. – Я забыла, как его зовут.
– Бернар Каценбах. Она кивнула.
– Я собиралась связаться с ним.
– Бернар по моим делам уехал в Чикаго на аукцион. Полагаю, он должен вернуться сегодня вечером или завтра утром.
– Передай ему, что я была бы ему признательна, если бы он позвонил мне. Я хочу продать свои картины.
– Тулуз-Лотрека, Гогена и Ренуара?
Тамара кивнула.
– И остальные тоже. Мне они теперь ни к чему, деньги мне нужны намного больше.
На какое-то мгновение ей показалось, что в глазах Скольника загорелся жадный огонек, и она затаила дыхание, надеясь на предложение. Оскар Скольник был одним из самых крупных коллекционеров в стране, а восхитительные картины, которые подарил ей Луис, явились бы прекрасным дополнением к любой коллекции.
Он кивнул.
– Я позабочусь о том, чтобы Берни связался с тобой, как только поймаю его.
– Ну, тогда у меня все. Мне пора возвращаться домой. Завтра я хочу встать пораньше, чтобы начать строить конкретные планы. У меня еще столько дел.
– Когда ты думаешь ехать?
– Как только продам картины и несколько других вещей.
– Так скоро?
– Я уже все решила, и мне незачем терять время.
– Дай мне знать, когда ты уезжаешь, чтобы я мог попрощаться с тобой, – сказал он, провожая ее до двери.
Она поцеловала его в щеку и, не говоря больше ни слова, торопливо вышла в не по сезону теплую ночь.


Прошла неделя, Тамара чувствовала себя совершенно измученной физически и истощенной морально, но, несмотря на это, была довольна. Дело шло к концу. Картины были проданы, хотя назначенная Каценбахом цена оказалось сплошным разочарованием. Инга вернулась от меховщика с заверенным чеком на девять тысяч долларов и, сунув шкатулку под мышку, сразу же отправилась к ювелиру. Дружище Фрэнк, торговец подержанными машинами, лично приехал в «Тамагавк», чтобы забрать восемь автомобилей, записанных на ее имя, и вручить ей заверенный чек. После того как Тамара подсчитала все деньги – и те, которые теперь лежали на ее счете в банке, и те, что она должна была получить за оставшиеся от контракта три недели, – и вычла из них сумму, которую надо было заплатить за бунгало, она с радостью обнаружила, что, если Инге удастся продать драгоценности за треть их стоимости, у нее будет чуть больше 115 000 долларов. И это после того как она расплатится с банком. Конечно, это не много, особенно если учесть, что она собиралась уйти из кино и новых поступлений не предвидится. Но все же это не совсем гроши. Далеко нет. Если расходовать их экономно, они с Ингой смогут какое-то время прожить на эти деньги, и уж подавно этой суммы с лихвой хватит на то, чтобы начать новую жизнь.
Тамара порвала листок, на котором делала подсчеты, и выбросила обрывки в мусорную корзину. Затем отодвинула стул и встала из-за небольшого письменного стола. Она долго стояла в центре комнаты, глядя по сторонам. Теперь, когда в ней больше не было картин, комната казалась пустой, бесцветной и унылой. Благодаря им, она чувствовала себя в этом бунгало как дома. А сейчас это был обычный гостиничный номер. Единственная оставшаяся картина Матисса выглядела одинокой и неуместной. Каценбах не захотел ее покупать.
Тамара подошла к небольшому комоду на низких ножках, служившему баром. Ей не помешает выпить чего-нибудь покрепче. Может быть, неразбавленного виски.
Взяв бутылку, она тут же поставила ее на место. У нее появилась идея получше. Она сняла телефонную трубку и набрала номер службы гостиничных номеров.
Заказав бутылку ледяного шампанского «Крюг» 1928 года, Тамара сразу почувствовала себя намного лучше. Вся эта торговля была такой изнурительной, попытки выгадать лишний доллар такими отвратительными. Все это слишком ярко напомнило ей ужасные месяцы, когда они с Ингой были вынуждены жить в морге Патерсона. Теперь, по крайней мере, все позади. И это надо было отметить.
Кроме того, они заслужили этот спонтанный прощальный вечер, даже если будут на нем единственными гостями. Разве есть какой-нибудь лучший способ отпраздновать начало новой, экономной главы в их жизни, думала она, чем в последний раз распить бутылку неприлично дорогого шампанского?
На следующий день Инга отправилась за билетами для первой части их путешествия, а Тамара осталась дома заниматься сборами. О.Т., не выпуская изо рта свою неизменную трубку, молча наблюдал за ней из угла комнаты, чтобы не мешать.
– Теперь, по прошествии недели, ты по-прежнему уверена, что мне не удастся тебя переубедить? Даже если я предложу утроить твою зарплату и предоставить тебе право самой выбирать сценарии и делать в них любые исправления?
Тамара в изумлении обернулась. Это было неслыханное предложение, за которое немедленно ухватилась бы любая кинозвезда, но она лишь покачала головой, продолжая рыться в шкафах. Она пыталась свести количество вещей до минимума, в данном конкретном случае – к четырем чемоданам и двум дорожным сундукам. Сначала она намеревалась взять лишь самое необходимое, но затем чувство осторожности взяло верх. Она не знала, что именно из вещей ей понадобится, а с деньгами придется быть поаккуратнее. Поскольку она не сможет бездумно тратить их на одежду и всегда сможет избавиться от лишних вещей потом, Тамара решила, что благоразумнее взять с собой как можно больше багажа.
– Нет, О.Т., – устало ответила она. – И не мог бы ты сделать мне одолжение? Оставь свои попытки уговорить меня остаться. Я думала, мы уже все решили.
– Последняя попытка, – отозвался Скольник. – Предлагаю четверть миллиона долларов за каждый фильм. Может, это заставит тебя переменить решение?
Тамара глубоко вздохнула и прямо посмотрела ему в глаза. Отказаться от таких денег было, возможно, самым трудным из того, что ей приходилось делать в жизни.
– О.Т., я думала, что все ясно тебе объяснила, – дрожащим голосом проговорила она, – но, рискуя повториться, скажу тебе снова. Дело не в деньгах. – Она бросила на кровать несколько платьев. – Я отдала кино семь лет, снялась в восемнадцати твоих фильмах. Я даже пошла на то, чтобы изменить свое лицо так, как тебе этого хотелось. Я одевалась так, как ты этого хотел и на съемочной площадке, и вне ее. Я снималась в фильмах, которые ты выбирал. Я все время кого-то изображала и в кино, и в жизни. Я провела треть своей жизни в проклятой золотой клетке, боясь любого неверного вздоха. Я была общественной собственностью, принадлежа всем, кроме себя самой. Думаю, мне давно пора стать той, кто я есть на самом деле, если это еще не поздно. – Она помолчала и мягко добавила: – Я все решила, О.Т. И, если я хоть немного дорога тебе, ты будешь уважать мое решение. И она продолжила сборы.
Прошла целая минута, прежде чем он заговорил.
– Хорошо. Ты победила. Хотя я и не согласен с твоим решением, но уважаю твой выбор. Только помни, если ты когда-либо переменишь его и решишь вернуться к своей карьере, сначала приди ко мне. Двери моей студии всегда открыты для тебя, хотя сейчас я не могу дать тебе никаких обещаний относительно того, сколько ты тогда будешь стоить. Зритель – капризный хозяин, сегодня он – твой друг, а завтра – враг. Как говорится: с глаз долой, из сердца вон. В нашем деле это справедливо, как ни в одном другом.
– Я знаю. – Тамара улыбнулась. – Спасибо, О.Т. С твоей стороны очень мило держать свою дверь открытой для меня, хоть я и не вернусь. – Подойдя к тумбочке, она взяла за рамку маленький натюрморт Матисса и стала любовно разглядывать его.
– Матиссу, как никому другому, удается передать цвет, – восхищенно проговорил О.Т., заглядывая ей через плечо. – Это очень красивая картина.
– Да, не правда ли?
– Ты продала остальные?
Обернувшись к нему, Тамара кивнула.
– Эта картина намного дешевле остальных. Но я даже рада – это поможет мне не поддаться искушению ее продать. Думаю, я никогда не расстанусь с ней. Я смогу передать ее моим детям. – У нее вырвался негромкий, невеселый смешок. – Если они у меня когда-нибудь будут.
Он кивнул.
– Было бы глупо не оставить себе ни одной картины. У тебя было начало прекрасной коллекции.
Она положила картину, осторожно завернула ее в одеяло, а затем опустила в один из пустых чемоданов и обложила вокруг своей одеждой.
– Ты только посмотри. Целый чемодан для одной единственной картины. Глупо, правда?
– Напротив. Думаю, это очень мудро. Это не просто картина. Это самое настоящее сокровище.
Тамара улыбнулась своим воспоминаниям.
– Мне ее подарил Луи на первую годовщину нашей свадьбы. – В ее глазах появилось отсутствующее выражение. – Кажется, с тех пор прошла целая вечность.
– Это было в ту ночь, когда мы с тобой танцевали?
– И ты так нахально приставал ко мне.
– Я помню лишь, как больно ты ударила меня в пах.
Она рассмеялась.
– Ты сам напросился. Но никто ничего не заметил. Если я не ошибаюсь, с твоего лица весь вечер не сходила усмешка.
– Ты хочешь сказать – гримаса.
– У нас никогда бы ничего не вышло, – мягко проговорила она. – И тебе это известно.
Скольник грустно улыбнулся.
– Очень жаль. Ты была женщиной с большой буквы. И осталась ею.
– Только я была женщиной, принадлежащей одному-единственному мужчине. Тамара присела на край кровати и помолчала с минуту. – Знаешь, – медленно начала она с помрачневшим лицом, – после смерти Луиса все изменилось в моей жизни. Ты поверишь мне, если я скажу, что с тех пор у меня никого не было? – Она подняла на него глаза.
Он изумленно смотрел на нее.
– Не хочешь же ты сказать, что все это время хранила ему верность?
– Да, – тихо ответила она. – Не то чтобы мужчины не домогались меня. В этом городе полно охотников на вдов. Просто… – Она помолчала, глядя на свои руки. – Просто у меня ни разу не возникло желания.
– Жаль, что я этого не знал.
Тамара криво усмехнулась.
– И хорошо, что не знал. Мне нужно было время, чтобы я вновь могла вернуться к нормальной жизни.
– И как сейчас?
Она покачала головой.
– Иногда мне кажется, что мое тело никогда не сможет функционировать нормально.
– Тогда ты должна заставить его. Ты же не можешь провести всю жизнь как монахиня. Ты – страстная женщина, и воздержание – не твой удел. Оно только ожесточит тебя. Думаю, нам пора прорвать этот порочный круг.
Она опять покачала головой.
– О.Т., я не могу. Если мы проведем вместе ночь, это будет самой большой нашей ошибкой. Мне просто нужно еще какое-то время, вот и все.
– У тебя было полтора года – полтора года, которые должны были стать одними из лучших в твоей жизни. Это слишком долго, чтобы жить жизнью неполноценной женщины.
– Ты не понимаешь. Мне нужна любовь, а не занятия любовью.
– Иногда акт любви бывает таким же важным, как сама любовь. Ты должна избавиться от кандалов, которые приковывают тебя к прошлому, и есть только один способ это сделать.
Она рассмеялась.
– Придется мне признать себя побежденной. Хотя это, должно быть, самый дикий предлог, который я когда-либо слышала, для того чтобы уговорить кого-то лечь в постель.
Но Скольник не смеялся.
– Я серьезно, – мягко проговорил он. – Только занявшись любовью, ты сможешь почувствовать себя свободной. Неужели ты этого не понимаешь?
Тамара молча смотрела на него. Какое-то давно утерянное чувство начало шевелиться внутри нее, как если бы где-то глубоко запорхала нежными крылышками крохотная птичка. Где-то вдалеке вспыхнули и начали медленно раскручиваться давно забытые желания. Она не отрывала взгляда от его глаз, на ее лице была написана растерянность.
Он подошел ближе и, подняв руки, обнял ее. Затем наклонился и страстно поцеловал ее в губы. Тамара не ответила на его ласку, а стояла неподвижно, как статуя, опустив руки и не находя в себе сил пошевелиться. Словно высеченная изо льда статуя.
– Нет! – хрипловатым шепотом проговорила она и, неожиданно оттолкнув его, отвернулась. – Я не могу. Я просто не могу.
– Можешь, – мягко сказал он, взяв ее за подбородок и поворачивая к себе лицом. – И должна. Неужели ты этого не понимаешь? Только так ты сможешь снова зажить полноценной жизнью.
Она неуверенно кивнула, и его пальцы потянулись к ее блузке и начали медленно расстегивать пуговицы.
От прикосновения Скольника Тамара часто, прерывисто задышала и даже не попыталась отстраниться или оттолкнуть его от себя. Вся дрожа, она стояла перед ним, и, когда наконец одежда была сброшена, он тоже начал раздеваться, не сводя с нее глаз. Ее грудь вздымалась, по коже забегали мурашки.
Оскар заговорил негромко, однако в его словах прозвучал приказ.
– Посмотри на меня.
Она послушно подняла глаза, и то, что она увидела, повергло ее в смятение. Его орган, не стесненный более одеждой, напоминал поднявшего голову толстого длинного удава. Ее первым желанием было убежать, однако ноги словно приросли к полу.
Очень бережно, как стеклянную статуэтку, он поднял ее и положил на кровать. Она стыдливо отвернулась и закрыла глаза.
– Нет. Не отворачивайся. Ты должна видеть все, что мы будем делать.
Она почувствовала, как кровать прогнулась под ним, и, открыв глаза, увидела, что он садится сверху, сжимая коленями ее бедра. Сердце у нее бешено застучало. Она скользнула взглядом по его телу. Кожа туго обтягивала его мускулистые плечи, талия казалась неправдоподобно тонкой, а бедра были плотными и хорошо натренированными. Грудь и живот представляли собой сплошной мышечный рельеф. Излучаемая им сила пугала ее. От этого чувства полной беспомощности влага стала обильно сочиться у нее между бедер.
Медленно и осторожно Оскар начал входить в нее. Тамара затаила дыхание и сжалась. Ее тело, отвыкшее от любви, попыталось отвергнуть его, однако он действовал терпеливо и настойчиво. Уже в следующее мгновение она почувствовала внутри себя твердость его плоти. С ее губ слетел невольный стон, гладкая, шелковистая кожа наэлектризовалась, все тело, казалось, стало потрескивать, как от разрядов электричества. Чувство экстаза охватило ее. Как только его бедра начали свои ритмичные движения, мириады нервных окончаний, которые, как она думала, давно атрофировались, вдруг ожили, посылая восхитительные волны наслаждения через все тело от затылка до кончиков пальцев на ногах.
Это было похоже на повторное открытие потерянного мира. На второе рождение в мир плотских удовольствий.
В ней пробудилось потаенное желание, казалось, душа переселилась в новое тело, в новую физическую оболочку. Окружающие предметы стали терять свою реальность, а время словно остановилось. У нее было такое чувство, что она перешагнула какой-то мистический порог, прошла сквозь невидимый дверной проем и начала бесконечное падение в бездонную пропасть. В ней проснулись желания сродни животной похоти. Мысли стали несвязными, физические ощущения отрывочными. Она перестала понимать, где находится и что с ней происходит. Страсть побеждала разум, унося ее в неведомые галактики. Дыхание превратилось в прерывистое рычание, объятия сопровождались звериными воплями; она так сильно вцепилась в него, словно боялась, что он может в любой момент исчезнуть, как призрак. Перед ее помутненным взором проносились видения. Мужчины всех возрастов сменяли друг друга и соединялись в одном – том, который, ритмично раскачиваясь, маячил сейчас перед ее глазами. Внезапно к ней пришло чувство, что это Луис занимается с ней любовью, в тот первый раз, когда она отдалась ему в клинике, в Италии.
Широко раскрытые глаза Тамары увлажнились.
– Луис, – прошептала она и с такой силой вонзила ногти в тело О.Т., что он невольно вскрикнул от боли. – Ты вернулся ко мне, Луии-и-и!
Затем, так же внезапно, образ Луи растаял и приобрел черты О.Т.
– Луи! – заплакала она, и слезы градом покатились по щекам. – Не оставляй меня, Луи. Вернись ко мне-ее-е…
В следующее мгновение, когда волна оргазма захватила ее, О.Т. мощным движением вошел в нее еще глубже, заставив мир завертеться перед глазами. Их тела забились в конвульсиях, под звуки нечленораздельных криков.


Неожиданно наступила мертвая тишина. Казалось, чья-то невидимая рука щелкнула выключателем, отрезав их от всего мира. Слышны были лишь быстрый стук их сердец, тиканье будильника на тумбочке да ее тихий плач.
Прошло несколько минут, и Тамара снова вернулась в мир живых. В конце концов он шевельнулся, и она подавила готовый сорваться с ее уст крик, когда он выскользнул из нее.
Все было кончено.
О.Т. приподнялся на локте и смахнул с ее глаз влажные волосы.
– Ты в порядке?
Тамара шумно вздохнула, кивая головой.
– В какое-то мгновение я могла поклясться, что со мной был Луи, – дрожащим голосом проговорила она. – А потом он ушел. – Она пристально смотрела на него. – Так просто.
– На этот раз он ушел навсегда, – прошептал Скольник. – Теперь ты свободна. Память о нем больше не сможет держать тебя в плену.
Она кивнула.
– Как странно, правда? Я столько лет хотел тебя, и когда наконец занялся с тобой любовью, то только для того, чтобы разогнать тени прошлого.
– Все было так… как ты ожидал?
– Это было хорошо. Это было очень хорошо. Но нет, я ждал другого. Я думал, ты всегда будешь ускользать от меня. И… знаешь что?
Тамара покачала головой.
– Ты по-прежнему ускользаешь от меня. Я знаю, что это никогда больше не повторится. Но… я рад, что у нас это было.
Тамара целомудренно коснулась губами его щеки.
– Я тоже. Я думала, что покончила с занятиями любовью.
– Я бы сказал, что ты едва успела начать. У тебя впереди целая жизнь, полная любви.
Она взяла его руку и нежно сжала ее.
– Спасибо, О.Т., за то, что ты снова дал мне почувствовать себя женщиной.
– Не думаю, что ты когда-либо утрачивала это чувство. Возможно, оно просто… ненадолго спряталось от тебя.
– Возможно…
Скольник медленно сел и потянулся, затем глубоко вздохнул и огляделся, ища глазами свою одежду.
– Ну что же, думаю, мне пора, а то ты никогда не закончишь собираться. – Он перекинул ноги через край кровати и, встав, принялся одеваться.
Кивнув, Тамара последовала его примеру.
– Мне надо бы побыстрее закончить свои сборы, иначе придется заниматься этим всю ночь, ведь мы отправляемся рано утром. Инга как раз сейчас берет билеты на поезд до Нью-Йорка.
Скольник удивленно поднял брови.
– А почему не на самолет? Это гораздо менее утомительно и намного быстрее.
– А также намного дороже. И потом – я никуда не спешу. – Она улыбнулась. – У меня сколько угодно времени, а поездка на поезде займет только пять дней.
– А что ты будешь делать, когда приедешь в Нью-Йорк?
– Мы побудем там с недельку, а затем забронируем каюту на первый пароход, отправляющийся в Европу. Потом нам скорее всего придется сделать пару пересадок. Ты же знаешь, до Палестины нет прямых рейсов.
– Да, думаю, что нет. – На его лице появилась недовольная гримаса. – Знаешь что? В качестве прощального подарка я оплачу твой проезд…
– О.Т.!
Он поднял руку, отметая ее возражения.
– Ничего не говори, я хочу это сделать. Мне невыносима мысль о том, что ты собираешься путешествовать третьим классом.
Она рассмеялась.
– Нельзя сказать, что мы собираемся ехать совсем без удобств. И потом, нас ведь двое. Я еду с Ингой. Я не могу позволить себе потратить больше денег на ее проезд и не могу ждать, что ты оплатишь также и его.
– Конечно, оплачу. Это мои деньги, и я могу тратить их так, как мне заблагорассудится. Это одна из приятных сторон богатства. Никто не может указывать тебе, как не следует тратить деньги. Ты же не думаешь, что я могу спокойно смотреть на то, как самая любимая из моих звезд путешествует не первым классом, правда?
Она благодарно вздохнула.
– Ладно, уговорил. Тебе всегда удается выдумать какой-нибудь хороший предлог, чего-чего – а этого у тебя не отнимешь.
– Ну и прекрасно. Я позабочусь о том, чтобы тебе утром доставили билеты. И ты ими воспользуешься – это решено. – Он помолчал. – Не сердись на меня, но билеты будут туда и обратно. Дата возвращения будет оставлена открытой.
Тамара начала было протестовать, но он не дал ей и рта раскрыть.
– Если ты не вернешься, то через год всегда сможешь сдать их и получить деньги. Договорились? – Он протянул ей руку.
Она улыбнулась. По всей видимости, он по-прежнему не допускал мысли о том, что она уезжает навсегда.
– Договорились, – сказала Тамара, пожимая его руку.
– Если ты когда-либо застрянешь в Тимбукту или тебе что-нибудь понадобится, позвони мне. Хорошо?
– Хорошо. Непременно. – Она проводила его до двери.
– Удачи тебе, – сказал он. – Надеюсь, ты найдешь свое счастье.


Оскар Скольник даже не пытался уснуть. Ложиться в постель было бы совершенно бесполезно. Так бывало всегда после нового крупного приобретения. Всякий раз от сознания того, что теперь оно принадлежит ему, его охватывало какое-то нервное возбуждение и не давало ему уснуть.
Он сидел в полутемном кабинете принадлежащего ему особняка и не мог оторвать глаз от светящихся красок картин, которые прежде украшали стены гостиной в «Тамагавке». В погруженной в полумрак комнате лишь они одни были ярко залиты светом. Казалось, все пять картин светятся и живут какой-то своей божественной жизнью.
Скольник довольно попыхивал трубкой. Ему всегда хотелось иметь эти картины, и вот теперь они принадлежат ему. Даже после того как Каценбах получил свои десять процентов, сумма, которую Оскар заплатил за них, лишь чуть-чуть превысила треть их настоящей рыночной стоимости. Это была самая выгодная сделка из всех, которые он когда-либо заключал. Жаль только, что не удалось заполучить Матисса.
У него за спиной послышался шорох, и, обернувшись, он увидел красивое личико, выглядывающее из-за двери.
– О.Т., ты не хочешь лечь? – послышался заспанный голос.
– Позже, – ответил он, не скрывая скуки. – Возвращайся в постель, Марисса. Я хочу побыть один.
Надув губки, девушка послушно удалилась. Услышав, как закрылась дверь, Скольник облегченно вздохнул. Это была всего лишь одна из тысяч питающих надежды девиц, составлявших то необозримое море девушек, из которых он мог выбирать себе подружек. Их было так много – тех, кто считал, что, став его любовницей, они приобретают волшебный пропуск к статусу звезды, маленьких дурочек, которые на самом деле могли рассчитывать лишь на какую-нибудь эпизодическую роль. Роль, которая неизменно становилась вершиной их короткой несчастливой карьеры. Ни одна из них не заслуживала большего. Ни одна не была похожа на Тамару.
Он вновь перевел взгляд на картины и смотрел на них до тех пор, пока окна с восточной стороны не окрасил рассвет. И только тут ему вдруг стало ясно, что Тамара никогда не вернется. Она бы никогда не продала эти шедевры гениальных мастеров, повинуясь одному лишь капризу.
Скольник продолжал уныло смотреть на них, утешая себя мыслью, что Тамара всегда приносила ему отличный доход, с самого начала и до самого конца.

загрузка...

Предыдущая страница

Читать онлайн любовный роман - -

Разделы:
Пролог

ЧАСТЬ 1

Интерлюдия:

ЧАСТЬ 2


Ваши комментарии
к роману -



Отлично
- Кэтти
30.09.2009, 17.51





отличная книга
- оксана
8.01.2010, 19.50





Очень интересная и жизненная книга. Очень понравилось.
- Natali
30.01.2010, 8.55





Цікаво,яку ви книжку читали, якщо її немає???
- Іра
28.08.2010, 18.37





класно
- Анастасия
30.09.2010, 22.13





мне очень нравится книги Тани Хайтман я люблю их перечитывать снова и снова и эта книга не исключение
- Дашка
5.11.2010, 19.42





Замечательная книга
- Галина
3.07.2011, 21.23





эти книги самые замечательные, стефани майер самый классный писатель. Суперрр читала на одном дыхании...это шедевр.
- олеся галиуллина
5.07.2011, 20.23





зачитываюсь романами Бертрис Смолл..
- Оксана
25.09.2011, 17.55





what?
- Jastin Biber
20.06.2012, 20.15





Люблю Вильмонт, очень легкие книги, для души
- Зинулик
31.07.2012, 18.11





Прочла на одном дыхании, несколько раз даже прослезилась
- Ольга
24.08.2012, 12.30





Мне было очень плохо, так как у меня на глазах рушилось все, что мы с таким трудом собирали с моим любимым. Он меня разлюбил, а я нет, поэтому я начала спрашивать совета в интернете: как его вернуть, даже форум возглавила. Советы были разные, но ему я воспользовалась только одним, какая-то девушка писала о Фатиме Евглевской и дала ссылку на ее сайт: http://ais-kurs.narod.ru. Я написала Фатиме письмо, попросив о помощи, и она не отказалась. Всего через месяц мы с любимым уже восстановили наши отношения, а первый результат я увидела уже на второй недели, он мне позвонил, и сказал, что скучает. У меня появился стимул, захотелось что-то делать, здорово! Потом мы с ним встретились, поговорили, он сказал, что был не прав, тогда я сразу же пошла и положила деньги на счёт Фатимы. Сейчас мы с ним не расстаемся.
- рая4
24.09.2012, 17.14





мне очень нравится екатерина вильмон очень интересные романы пишет а этот мне нравится больше всего
- карина
6.10.2012, 18.41





I LIKED WHEN WIFE FUCKED WITH ANOTHER MAN
- briii
10.10.2012, 20.08





очень понравилась книга,особенно финал))Екатерина Вильмонт замечательная писательница)Её романы просто завораживают))
- Олька
9.11.2012, 12.35





Мне очень понравился расказ , но очень не понравилось то что Лиля с Ортемам так друг друга любили , а потом бац и всё.
- Катя
10.11.2012, 19.38





очень интересная книга
- ольга
13.01.2013, 18.40





очень понравилось- жду продолжения
- Зоя
31.01.2013, 22.49





класс!!!
- ната
27.05.2013, 11.41





гарний твир
- діана
17.10.2013, 15.30





Отличная книга! Хорошие впечатления! Прочитала на одном дыхании за пару часов.
- Александра
19.04.2014, 1.59





с книгой что-то не то, какие тообрезки не связанные, перепутанные вдобавок, исправьте
- Лека
1.05.2014, 16.38





Мне все произведения Екатерины Вильмонт Очень нравятся,стараюсь не пропускать ни одной новой книги!!!
- Елена
7.06.2014, 18.43





Очень понравился. Короткий, захватывающий, совсем нет "воды", а любовь - это ведь всегда прекрасно, да еще, если она взаимна.Понравилась Лиля, особенно Ринат, и даже ее верная подружка Милка. С удовольствием читаю Вильмонт, самый любимый роман "Курица в полете"!!!
- ЖУРАВЛЕВА, г.Тихорецк
18.10.2014, 21.54





Очень понравился,как и все другие романы Екатерины Вильмонт. 18.05.15.
- Нина Мурманск
17.05.2015, 15.52








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа
Пролог

ЧАСТЬ 1

Интерлюдия:

ЧАСТЬ 2


Rambler's Top100