Читать онлайн Рожденная в Техасе, автора - Гулд Джудит, Раздел - II в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Рожденная в Техасе - Гулд Джудит бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 10 (Голосов: 3)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Рожденная в Техасе - Гулд Джудит - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Рожденная в Техасе - Гулд Джудит - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Гулд Джудит

Рожденная в Техасе

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

II
1890
ЗАККЕС

1
Округ Дент, штат Миссури
1890 год в истории США отмечен тремя событиями: битвой Раненого Колена в Южной Дакоте, изданием книги Якоба Риса «Как живет другая половина» и первой казнью преступника на электрическом стуле. Рождение Заккеса Хоува прошло незамеченным. Это произошло на бедной ферме у селения Мадди-Лейк (Мутное Озеро), расположенного в девяноста милях к югу от Сент-Луиса в штате Миссури. Хозяевам фермы, семье Хоувов, приходилось вести жестокую борьбу за существование.
Было раннее сентябрьское утро. Сью Эллен Хоув оперлась о свою косу и бросила взгляд вдоль поля. Сью никогда не слышала ни о Якобе Рисе, ни о Раненом Колене, оставалась она в неведении и относительно электрического стула. Веял легкий ветерок, и посевы люцерны колыхались подобно океанским волнам. Вдали Сью увидела своего мужа Натаниэла и дочь Летицию. Оба дружно косили западное поле. Работали они умело, не делая лишних движений. Косы их сверкали на солнце серебром при каждом взмахе. В воздухе сильно пахло свежескошенной травой.
Грузная, округлая фигура Сью говорила о том, что ждать ей оставалось недолго. Все девять месяцев она работала от восхода до заката, но теперь почувствовала, что пришло время остановиться. Тыльной стороной ладони женщина отерла пот со лба.
— Летиция!
Девочка прекратила косить и заспешила через поле к матери. Была она крепкого сложения, с сильными руками. Продолговатое в веснушках лицо девочки обрамляли волосы цвета соломы. У нее были ровные, здоровые зубы, и ей уже исполнилось одиннадцать лет.
— Что, мама? — вопросительно посмотрела на мать Летиция.
— Мое время пришло, — просто ответила Сью. — Пойдем в дом, ты мне поможешь.
Когда обе женщины направились к их маленькому домику, Натаниэл даже не обернулся: нужно было скосить люцерну. Без нее лошади и корове придется зимой голодать. А перед тем как заложить люцерну на хранение, ее следовало хорошенько просушить. Натаниэл был фермером, как его отец и дед, а фермерам известны секреты, что передавались из поколения в поколение.
Прищурившись, Натаниэл посмотрел на небо. Оно было ясное, с голубовато-зеленым оттенком. Бесшумно парили птицы. Солнце припекало. Хорошо бы погода постояла с недельку-другую, а когда люцерна будет убрана, пусть пойдет дождь. Натаниэл откашлялся, сплюнул и продолжал косить. А тем временем его жена, которой помогала дочь, родила здоровенького мальчика. К вечеру, укачав ребенка, Сью приготовила ужин в большом котле. Натаниэл равнодушно взглянул на ребенка, сказал, что назвал его Заккесом, потом поел и сразу же отправился спать. На следующий день Сью уже разрывалась между домом и полем: бегала кормить ребенка и продолжала косить.
В ту осень Сью Эллен Хоув исполнилось двадцать пять лет. Она вышла замуж за Натаниэла в четырнадцать лет. В то время она была живой миловидной девочкой со светленьким личиком. Глядя на нее, можно было предположить, что она вырастет красавицей. Но этого не произошло. В свои двадцать пять она выглядела на сорок: кожа на лице потемнела и обветрилась, спина согнулась от тяжелой работы в поле. Руки огрубели и покрылись мозолями. Миловидность и ясное личико безвозвратно исчезли, им на смену пришли твердость духа и внутренняя сила. Она не умела ни читать, ни писать, но прекрасно сеяла и убирала урожай, чинила и шила одежду, солила свинину, разводила кур и консервировала овощи. Ее взгляд отличали решимость и упорство, сухие, потрескавшиеся губы всегда были сжаты. Она принимала жизнь такой, какой она была, и никогда не жаловалась. Сью не любила мужа, ей и в голову не приходило, что она должна его любить. Она была им вполне довольна. Натаниэл много работал, никогда ее не бил, пил мало, а говорил и того меньше, их физическая близость диктовалась, как у животных, естественной потребностью, не обремененной эмоциями.
Натаниэл был старше жены десятью годами, но по виду годился ей в отцы. Когда-то его семье принадлежала большая ферма и несколько рабов. Но в пламени войны исчезла семья, погибла ферма, а рабы получили свободу. Остался только Натаниэл, а с ним двадцать с небольшим акров земли, на которых ему, жене и дочери с большим трудом удавалось прокормиться. Рождение Заккеса означало лишний рот, но Натаниэл успокаивал себя тем, что к восьми годам мальчик сможет работать почти наравне со взрослыми.
Заккесу было шесть лет, когда он впервые осознал, как бедна его семья. Призрак голода неотступно преследовал их. Еды постоянно не хватало. Мальчик привык к тому, что в желудке постоянно посасывало. Он привык к этому, но не смирился. В один год урожай был особенно скудным, они не могли даже прокормиться. Тогда отец зарядил ружье картечью и отправился стрелять дроздов. Мясо у них было жесткое, но если обсасывать хрустящие хрупкие кости, то голод на некоторое время отступал.
В семь лет Зак получил свой первый подарок. Вот как это было. Родители взяли его с собой на деревенскую ярмарку. Там Зак увидел рослого негра, который продавал цыплят по десять центов за штуку. Мальчик заглянул в коробки, и один желтенький пушистый комочек сразу его очаровал. Казалось, и цыпленок как-то по-особому смотрел на него, словно просил взять с собой.
Мальчик показал отцу на цыпленка.
— Его тоже зовут Зак.
— Не его, а ее. Это курица, — коротко бросил отец.
— Можно ее купить? У меня будет своя курица.
— Посмотрим, — сказал отец неопределенно, недоумевая про себя, зачем вдруг ребенку понадобился цыпленок. Цыплята казались ему грязными и как-то не подходили на роль домашнего животного.
— Ну пожалуйста, пап, — просительно заглядывая отцу в глаза, тянул Зак.
— Ладно, Натаниэл, — улыбнулась Сью, — пусть у него будет цыпленок. Дурного в этом ничего нет. Да и всего-то десять центов.
— Думаю, хуже не будет, — нахмурился Натаниэл. — Он сунул руку в карман, достал заветную монетку и протянул ее мальчику.
— Держи, сын, иди, покупай своего цыпленка. Он твой, но ты будешь сам его кормить и ухаживать за ним.
— Обязательно, папа! — Зак бегом бросился к продавцу, сердце у него бешено колотилось. Задыхаясь от радости, он выпалил: — Я хочу купить цыпленка!
Деньги перешли из рук в руки. Наклонившись к коробке, Зак достал цыпленка, тот протестующе запищал, но мальчик слегка прижал его к себе, и птенец успокоился. Он был такой милый, мягкий и теплый, что мальчик не обращал внимания на то, что острый клювик слегка пощипывал его руку.
— Пети, — мягко сказал Зак, нежно прижимая курочку к щеке. — Так тебя теперь зовут, малышка.
Натаниэл нашел коробку, проделал в ней несколько отверстий и протянул сыну.
— Посади ее в коробку, чтобы не потерялась.
— Я буду держать ее в руках, — покачал головой Зак. — Она от меня не убежит, я ее не выпущу.
Натаниэл пожал плечами и отбросил коробку в сторону.
Смеркалось, когда Хоувы тронулись в обратный путь в запряженной мулом повозке. Зак крепко прижимал к себе птенца. Мальчик поглаживал цыпленка, что-то нежно приговаривая. Потом Зак громко зевнул. Глаза его непроизвольно закрылись, а по лицу расплылась блаженная улыбка.
Повозка тряслась и раскачивалась из стороны в сторону, но усталый Зак спал, ни на что не обращая внимания. Пальцы его постепенно разжались. Цыпленок воспользовался этим и запрыгал по груди мальчика, затем начал обследовать повозку. Он забрался на откидную доску и устроился там, глядя на убегавшую назад, залитую лунным светом дорогу.
Неожиданно повозку сильно тряхнуло: колеса попали в глубокую выбоину. Этот толчок не разбудил Зака, но цыпленка отбросил с его насеста в темноту ночи.
Прошло полчаса. Натаниэл распряг мула и отвел его в сарай. Сью поднялась в повозку и легонько потрясла спящего Зака.
— Просыпайся, сынок, — мягко сказала она, — мы уже дома.
Зак сел, протирая глаза, еще не совсем проснувшись. Он сонно огляделся и вдруг вспомнил:
— Пети! — крикнул мальчик и разом проснулся.
Он увидел, что цыпленка рядом не было. Зак перерыл всю повозку, заглядывал под одеяла, передвинул несколько ящиков, но Пети нигде не было. Расстроенный, он забился в угол, сжался в комок и все повторял:
— Пети пропала.
— Пойдем в дом, Зак, — позвала Сью Эллен. — Мы найдем ее завтра утром.
Зак решительно покачал головой и пристально посмотрел на мать.
— Нет, я должен найти ее сейчас. Это мой друг, мама. Она замерзла и проголодалась, ей страшно одной.
— Тебе давно пора спать. — Сью взяла сына за руки и притянула к себе. — Мы поищем ее завтра. — В ее голосе звучали властные нотки.
— Но она может пропасть, — заплакал мальчик.
— Не плачь, сынок, папе не нравится, когда мальчики плачут.
— А я не плачу, — упрямо тряхнул толовой Зак. По его щеке, сверкнув в свете луны, медленно проползла одинокая слеза.
— Сейчас бесполезно искать ее в темноте. Мы с тобой поищем ее завтра, после завтрака.
— Обещаешь, мама? — с надеждой спросил мальчик.
— Обещаю, сынок.
На следующий день Зак и Сью проделали тот же путь, что и накануне, несмотря на недовольство Натаниэла. Они доехали до самого поля, где проходила ярмарка, потом медленно поехали обратно, все время поглядывая по сторонам. Но цыпленка так и не удалось найти.
В тот же вечер Сью что-то шепнула на ухо мужу. С минуту он удивленно смотрел на нее, потом откашлялся и громко, чтобы Зак услышал, сказал:
— Ну, если вы не нашли цыпленка, попробую я. Мне должно повезти.
На следующее утро Натаниэл отправился на поиски. Зак ждал его дома, затаив дыхание. Отец вернулся только к вечеру. В руках он держал гофрированную коробку, в которой сидел желтый цыпленок.
— Ты нашел ее! — с восторгом закричал Заккес. — Ты нашел Пети, как и обещал!
Натаниэл и Сью переглянулись. Сью мягко улыбнулась и благодарно сжала руку мужа.
Прошли годы, а для Зака так и осталось загадкой: нашел ли отец Пети или купил другого цыпленка.
Голод тем временем взял верх.
С неделю Заккес свободное от работы время проводил со своим цыпленком. Прошло дней восемь, есть стало почти нечего. Зак подошел к матери и поинтересовался:
— Может, нам съесть Пети?
Сью печально взглянула на него.
— Нет, сынок, — медленно ответила она. — Пети еще очень маленькая.
Проходили месяцы, и мальчик все чаще с жадностью поглядывал на свою курочку. Пети стала большой и жирной. Зак представлял себе, какая она будет сочная и вкусная жареная, и не мог удержаться, чтобы не облизнуться.
Наконец Пети выросла и превратилась в солидную курицу. Сью посмотрела на нее оценивающим взглядом и кивнула Заку.
— Сегодня мы ее съедим на ужин, — объявила она.
В этот же день она поймала курицу и свернула ей шею. Но полуживая Пети вырвалась и, как другие куры, которых резали на ферме Хоувов, забилась под колючую изгородь. Заккес пополз за ней, вытащил и отнес отцу. Натаниэл отрубил Пети голову. Мальчика распирало от гордости: ведь это его курица пойдет на ужин, и семья будет сыта.
Сью Эллен зажарила Пети и подала к столу. Зак ел с жадностью, не испытывая при этом угрызений совести. Для него курица была средством утоления голода, и тут уже значения не имело: была она его любимицей или нет.
Заканчивался девятнадцатый век, и на пороге нового Натаниэл, как и другие отцы, строил планы на будущее, рассчитывая со временем передать ферму Заккесу. Но мальчику суждено было, преодолев рубеж нового столетия, расстаться с фермой. По складу характера он был мечтателем. Светловолосый и голубоглазый Заккес отличался природной любознательностью и быстрым, живым умом. Несмотря на то что еда в доме Хоувов содержала много крахмала, Зак оставался худощавым, как отец и мать. Изнуряющая работа на ферме не располагала к полноте.
Когда Заккесу исполнилось девять лет, в его жизни произошел крутой перелом.
Однажды их посетил преподобный отец Флэттс, глава церкви методистов их округа. На ферму редко кто заглядывал, поэтому вся семья, оставив работу, вышла на дорогу, когда Заккес закричал, что к их дому направляется запряженная лошадью коляска. Коляска подъехала ближе, и Натаниэл, узнав его преподобие, сразу помрачнел. Натаниэл питал врожденную неприязнь к политикам, священнослужителям — всем, кто не работал на земле, а потому он без особого дружелюбия наблюдал, как святой отец выбирался из коляски. Преподобный Флэттс был небольшого роста, с румяным лицом и огромным животом.
Священник вытер пот со лба и с трудом перевел дух.
— Здравствуйте, мистер Хоув, — поздоровался он.
Натаниэл искоса посмотрел на него, отвернулся и сплюнул. Затем обернулся и кивнул:
— Мое почтение, ваше преподобие.
— Какой хороший мальчик. — Священник сделал жест в сторону Зака.
Натаниэл молчал.
— По всему видно, мальчик смышленый. Пора ему идти в школу.
Натаниэл положил руки на плечи сыну и придвинул его к себе.
— Так вот зачем вы приехали! Хотите забрать у меня мальчика?
— Совсем нет, — наставительно заметил преподобный отец. — Мальчику нужно научиться читать и писать. — Неожиданно он перешел на более простой язык: — Времена-то ведь меняются.
— Мы — фермеры, — упрямо сказал Натаниэл. — Ученье нам ни к чему. Кроме того, он мне нужен на ферме.
— От него будет больше пользы, если он обучится грамоте, Натан. Помнишь, на прошлой неделе мы встретились в магазине в деревне?
— Ну так что? — подозрительно посмотрел на него Натаниэл.
— Тебя обсчитали, а все потому, что ты не знаешь арифметики.
— Обсчитали?! — взорвался Натаниэл, глаза его сверкнули. — Вы хотите сказать: надули?!
Святой отец не рассчитывал, что Натаниэл придет в такую ярость. Он отступил на шаг, судорожно глотнул и торопливо кивнул головой.
— Если не ошибаюсь, ты сделал три покупки, — сказал он, весь покрывшись потом, — бобы, мука и табак. За табак с тебя должны были получить девятнадцать центов и четверть пенса. Конечно, четверть пенса не бывает, но ты заплатил двадцать один цент вместо двадцати. То же самое с мукой и бобами, а так как ты не можешь расплачиваться наличными, то на сумму покупки начисляется один процент по неделям. Один процент в месяц. И здесь ты тоже переплачиваешь, потому что не можешь все сам сосчитать.
Натаниэл оттолкнул Заккеса и ринулся к святому отцу. Он схватил его за лацканы и почти приподнял над землей. Его преподобие стоял на цыпочках, а Натаниэл тряс его, приговаривая:
— Ах ты, грязная хитрая свинья, считаешься слугой Господа! У меня руки чешутся из тебя душу вытрясти. Почему в магазине ты не сказал, что меня обманывают?!
— Потому что тебе в будущем от этого было бы мало толку, — выпалил святой отец, краснея все больше и больше. — Ты все равно не умеешь считать и не знаешь грамоты. Вот если бы Заккес выучился, он бы тебе помогал, и тебя бы никто не смог обмануть.
Натаниэл отпустил святого отца.
Толстяк вздохнул полной грудью и разгладил пальцами отвороты.
— Если он научится читать, у него в будущем появится шанс. Сейчас, чтобы добиться успеха в жизни, надо учиться.
— Зак будет фермером, как и я, — запальчиво воскликнул Натаниэл. — Мы честные труженики. И нам нечего стыдиться.
В этот момент Сью Эллен выступила вперед и заговорила — она решилась на такой шаг впервые за время замужества:
— Может быть, святой отец прав, Натаниэл. Наверное, Заку нужно ходить в школу.
Мужчины с удивлением посмотрели на нее. Натаниэл повернулся к его преподобию.
— Но учеба стоит денег, — бросил он.
— Пятнадцать долларов в месяц, — ответил святой отец.
— У меня нет таких денег, — пожал плечами Натаниэл.
— У меня есть, — тихо проговорила Сью Эллен.
Натаниэл рот открыл от удивления.
— У меня есть золотой медальон, который оставила мне мама. Он стоит не меньше пятнадцати долларов.
Натаниэл покачал головой: медальон был единственной вещью, оставшейся ей от матери, и она им очень дорожила.
Не глядя на мужа, Сью продолжала:
— Я его продам, все равно ведь я его не ношу. Конечно, с работой придется труднее, но все наладится. Зак может вставать в три, делать часть своей работы до школы, а когда вернется, все закончит. — Она кивнула головой, словно подводя итог, и добавила: — Зак пойдет в школу.
Ее голос звучал так решительно, что Натаниэл онемел от изумления.
Это был первый и последний случай, когда Сью Эллен приняла решение, не посоветовавшись с мужем.
2
Заккес весь отдавался учебе. Инстинктивно он чувствовал, что только образование поможет ему вырваться из тисков бедности. Зак видел, что те горожане, кто умел читать и писать, жили лучше, и считал, что этим они были обязаны образованию. Впервые он стал стыдиться убогой жизни своей семьи, Зак знал, что они бедны, но он и сознавал, что они ничего не делали, чтобы изменить положение, довольствуясь тем, что имели. Польза образования стала для мальчика очевидна, и в нем проснулась страсть к учению, о существовании которой раньше он и подозревать не мог.
Уже через полгода Зак читал лучше, чем те, кто пришел в школу три года назад. Он старательно работал над каллиграфией, добиваясь аккуратности и четкости, не пасовал перед тонкостями, которые давались не сразу. По ночам при свече Зак часами заучивал слова и определения из словаря Вебстера, который дала ему миссис Арабелла, жена отца Флэттса. Миссис Арабелла была учительницей. Через год, когда Хоувы не смогли больше платить за учебу Зака, она взяла его к себе в работники в счет уплаты за обучение.
Натаниэл был этим очень недоволен, но Зак, проявляя невероятное упорство и энергию, управлялся и с работой на ферме, и с делами у Флэттсов. К середине учебного года он мог читать, заучивать и толковать целые страницы из Библии. У Зака обнаружились недюжинные способности к английскому языку, кроме того, он умел ставить цель и добиваться ее. В его речи появились новые слова, и теперь Зак говорил легко и живо. Каким-то образом он ухитрился познакомиться с вдовой Мак-кейн, соседкой Флэттсов, у которой была богатая библиотека. Вдова давала ему читать свои книги, и Зак поглощал их с жадностью, том за томом.
Миссис Арабелла открыла перед ним волшебную дверь в мир знаний, Библия познакомила его с чудесными историями, описаниями героических деяний. Но подлинный переворот в его жизни совершило знакомство с библиотекой миссис Маккейн. Именно тогда Зак по-настоящему понял, как скучно и однообразно он жил. Книги поведали ему о дальних странах, которые казались более реальными и полными жизни, чем узкий мирок Мадди-Лейк. Он узнал о далеких и удивительных Индии, Греции, Китае и России.
И чем шире раскрывался перед Заком новый прекрасный мир, тем сильнее манила его незнакомая волнующая жизнь. Он уже начал презирать Мадди-Лейк. Его влекли эти дальние страны, где жили изящные женщины со светлой кожей, миндалевидными глазами и маленьким ртом; в своих мечтах Зак бродил по Зимнему дворцу, его тянуло своими глазами увидеть руины древних цивилизаций. Все его существо было охвачено этим неутолимым желанием, но обуревавшие его чувства Зак хранил в тайне, справедливо считая, что учебе неминуемо придет конец, если отцу станет известно, в какие дали забрасывало его воображение. Чувствуя, как медленно и неотвратимо удаляется он от семьи, как день ото дня растет разделяющая их пропасть, Зак понял причину этого: родные не могли разделить его чувства, понять мечты и стремления. И только пять лет спустя Зак решился раскрыть свой секрет.
Как-то в воскресенье приехала их навестить сестра Зака Летиция с мужем Теодериком и непрестанно галдящими детьми. У Теодерика была ферма в нескольких милях по соседству. Сью Эллен очень гордилась удачным браком дочери. Хотя денег у Теодерика было мало, но ему принадлежали табачные поля, что было немаловажно в глазах соседей.
Обедали на веранде за столом, сколоченным из грубо обтесанных досок. Чтобы как следует отметить встречу, Летиция и Сью Эллен объединили свои ресурсы, и обед удался: были жареные цыплята, картофельное пюре с подливкой, хлеб из кукурузы, на десерт Сью Эллен испекла свой фирменный пирог с яблоками.
За столом все, включая детей, говорили мало, целиком сосредоточившись на еде. Для семьи Хоувов это был настоящий пир. Ели с таким видом, словно совершали какой-то религиозный обряд.
С обедом покончили быстро. Сью Эллен стала убирать со стола, мужчины остались на веранде: жевали табак, курили трубки, пили яблочное вино. Дети помчались в лес, где стали играть в придуманные самими игры.
Заккес мало виделся с сестрой после ее замужества. Теперь они вместе прошли до самого конца поля, где извилистый ручей служил естественной границей между землями Хоувов и Свагертисов. Они долго молчали.
Когда брат с сестрой шли по полю, Летиция время от времени бросала на Зака встревоженные взгляды. Она чувствовала: его что-то угнетало, но Летиция была из рода Хоувов, а Хоувы не позволяли себе совать нос в чужие дела. Она ждала, когда брат заговорит сам.
Зак сорвал сухой стебелек и, волнуясь, разорвал его на части, потом он бросал кусочки в ручей, наблюдая, как течение подхватывает их и уносит прочь. Наконец он решился, не в силах дольше скрывать свои мысли.
— Летиция!
Сестра повернула к нему веснушчатое лицо с выдававшимся вперед резко очерченным подбородком. Его взгляд был устремлен вдаль, на дом, где он родился. Из покосившегося дымохода лениво вилась струйка дыма. Повсюду в траве стрекотали кузнечики, из кустов неслись нескончаемые трели, квакала лягушка.
— Я больше не могу этого выносить! — вырвалось у Зака.
Услышав эти слова, Летиция нахмурилась. Речь брата сильно изменилась, с тех пор как он начал ходить в школу, она даже стала с трудом его понимать. Теперь Зак говорил очень правильно, без тех многочисленных ошибок и любимых словечек, которых раньше с избытком хватало в его языке.
— А чем здесь плохо? — возмущенно спросила Летиция.
В его глазах вспыхнул огонь, он не мог больше сдерживаться.
— Да ведь существует огромный мир, бесконечный и прекрасный! Ты когда-нибудь слышала о том, что есть покрытые снегом огнедышащие горы?
— Ооо-ох! — Летиция в испуге прикрыла рот рукой и вытаращила глаза. — Боже ж мой, да на что они мне, эти горы! Я бы там со страху умерла! — Она отняла руку от лица и улыбнулась. — Ты, наверное, меня разыгрываешь?
— Нет, — тихо сказал он, — все это правда.
— А ты откуда знаешь? — засомневалась Летиция. — Ты там был, что ли?
— В какой-то степени был.
— Когда?
— Я… я читал об этом.
— Ааа… — протянула Летиция.
И столько пренебрежения было в ее тоне, что у Зака все возбуждение как рукой сняло. Он ругал себя за то, что доверил сестре сокровенные мысли. Она не умела читать, и для нее не существовало волшебной силы слов. Летиция бы просто не поверила в реальность мира, описываемого в книгах. Каким же он был дураком, что раскрыл перед ней душу.
— Уж не думаешь ли ты поехать искать эти дурацкие снежные горы из сказок? — спросила сестра, пристально глядя на брата.
Он прикусил губу и кивнул, потом до боли сжал ее руки так, что Летиция вскрикнула.
— Мне нужно уехать, — сказал он. — Но обещай, что ничего не расскажешь маме и отцу.
— Это все святой отец виноват. — Она тряхнула светлыми волосами. — Это он забил тебе голову разными фантазиями. Да, фантазиями. И если ты будешь рассказывать здесь о таких вещах, на тебя будут смотреть, как на ненормального.
— Святой отец здесь ни при чем, — покачал головой Зак. — Все дело в книгах. Они говорят со мной. Ты понимаешь, Летиция, говорят!
Летиция посмотрела на брата, как на сумасшедшего.
— Когда читаешь книгу, — терпеливо объяснял Зак, — кажется, что беседуешь с очевидцем событий, о которых там написано.
Летицию его слова не убедили.
— И куда же ты собираешься ехать? — категорическим тоном осведомилась она.
Зак неопределенно пожал плечами, покачиваясь с носка на пятку. Он опустил глаза и принялся рассматривать пальцы босых ног.
— Я сам точно не знаю, — задумчиво проговорил юноша. — Есть много разных мест. Мне бы хотелось отправиться в путешествие и увидеть как можно больше.
— Но ведь на это надо уйму денег?
Зак утвердительно кивнул и добавил:
— Но пока я не собираюсь уезжать.
— А когда? — нахмурилась Летиция.
— Ну, мне еще нужно многому научиться, — уклончиво ответил Зак, глядя вдаль, чтобы не встретиться взглядом с сестрой.
Он не мог признаться ей, что испытывал двойственное чувство. С одной стороны, в нем горело желание немедленно уехать, уйти пешком, добраться до Сент-Луиса или какого-нибудь другого города, направление не имело значения, только бы отправиться путешествовать. С другой стороны, было одно обстоятельство, которое его удерживало. Дело в том, что к Флэттсам приехала из Натизи их красавица племянница мисс Фиби. Ее родители погибли в дорожной аварии, и его преподобие с миссис Арабеллой приютили сироту. Мисс Фиби была на два года старше Зака, ей уже исполнилось шестнадцать. Эта девушка совершенно его очаровала. Кожа ее лица напоминала белый фарфор, белокурые волосы блестели как шелк, а темные глаза были словно подернуты влагой. Каждый раз, проходя мимо, мисс Фиби опускала глаза, и ее сложенные сердечком губки скромно улыбались. У Зака начинало учащенно биться сердце, и лицо заливалось краской. Ему раньше и в голову не приходило, что присутствие женщины может так сильно влиять на него. Теперь же, когда на его небосклоне появилась мисс Фиби, пусть и на достаточно большом расстоянии, он не мог расстаться с этим новым чувством. Оно было сильнее, чем страсть к путешествиям.
Одно только смущало Зака: он никак не мог подобрать подходящие слова, чтобы выразить свои чувства к мисс Фиби, оценить по достоинству ее красоту. В полном отчаянии он отправился к вдове Маккейн и снова взял тоненький томик стихов. Когда эта книга попалась ему в первый раз, она оставила его совершенно равнодушным, но сейчас ему стало ясно назначение поэзии. Она существовала для того, чтобы выражать невыразимое. С тех пор каждый раз, когда он думал о мисс Фиби, ему на память приходили строки одного из сонетов Шекспира:
Я с летним днем сравнить тебя готов,Но он не столь безоблачен и кроток.Холодный ветер не щадит цветов,И жизни летней слишком срок короток
type="note" l:href="#FbAutId_4">[4]
.
Эти слова, и только они, были, по мнению Зака, достойны мисс Фиби.
И теперь, когда они стояли с Летицией на берегу ручья, перед глазами юноши возник романтический образ. До этого времени мисс Фиби являлась влекущим объектом его мечтаний. Теперь он мог выразить свои чувства словами, но неожиданно для себя Зак решил, что ему необходимо нечто большее, чем простое выражение чувств, и тут он понял, что нужно: он должен жениться на Фиби.
3
Он спустил ноги с койки и резко встал. Деревянные доски пола жалобно заскрипели и застонали под его тяжестью. Холодный воздух, пробивавшийся сквозь плохо проконопаченные стены, заставил его поежиться. До рассвета оставалось еще несколько часов.
Зак стал растирать затекшие мускулы. Ему приходилось спать полусогнутым, потому что боковые планки койки, прибитой к восточной стене комнаты, не давали выпрямиться в полный рост.
Перед тем как сделать первый шаг, Зак прислушался: из-за занавески доносилось сопение Натаниэла и ровное дыхание Сью Эллен. Он удовлетворенно кивнул, убедившись, что никого не разбудил, и на цыпочках пошел по комнате, безошибочно ориентируясь в темноте. Он знал комнату как свои пять пальцев: какие половицы скрипели, где стояла мебель. Ночь усиливала звуки. Накануне вечером, после ужина, когда легли спать, отец с матерью занимались любовью. Тонкая занавеска служила плохой преградой. Долетавшие до Зака вздохи и скрип кровати ясно говорили, что там происходило.
Звуки не могли обмануть его. Зак вырос на ферме, и для него с детских лет совокупление не было тайной. Но с недавнего времени он стал все чаще сознавать свои новые потребности, и ему было очень неловко, поскольку дело касалось его отца и матери.
На ощупь собрав одежду, Зак быстро натянул ее на себя, потом сунул ноги в разношенные ботинки и до конца зашнуровал их. Протянув руку к полке, достал буханку хлеба, оставленную Сью Эллен, и отломил большой кусок. Зак осторожно продвигался к двери, старательно обходя скрипучие половицы, и со вкусом жевал аппетитную горбушку.
Наконец он во дворе. Закрыв за собой дверь, Зак несколько раз вздохнул полной грудью. На бесконечные поля, укрытые фиолетовым бархатом ночи, лился серебристый лунный свет.
Зак подошел к колодцу и набрал воды. Зачерпнув ковшом из ведра, он стал с жадностью пить необычайно вкусную холодную воду. Остатки воды Зак выплеснул себе на лицо, и сон как рукой сняло.
В пристройке он взял инструменты и при свете луны принялся за работу в огороде Сью Эллен, что-то тихонько насвистывая. Всю неделю с понедельника до воскресенья занимала работа в поле. Воскресное утро посвящалось ремонту инструмента, стирке и огороду. Днем в воскресенье семья наслаждалась отдыхом, необходимым после столь тяжкого труда. В этот день как раз было воскресенье.
Зак работал как одержимый: комья земли так и летели из-под мотыги. Поставленная цель воодушевляла и придавала силы. К девяти часам он наметил взрыхлить и взбороновать огород. В этом случае у него хватало времени на то, чтобы помыться, переодеться и успеть к одиннадцати часам в Мадди-Лейк к началу церковной службы.
Никогда раньше. Заку не приходилось бывать в церкви, хотя преподобный Флэттс с женой постоянно его приглашали. Но сегодня, именно сегодня, он пойдет туда. И не религиозные чувства подталкивали юношу, просто там он мог встретиться с мисс Фиби.
Работа в огороде заняла больше времени, чем Зак рассчитывал, поэтому освободился он на полчаса позже. Его тело блестело от пота. Давно пришлось снять куртку и рубашку. Лицо, грудь и спина покраснели, словно обожженные. От напряженной работы резко обозначились бугры мышц.
Зак заткнул рубашку и куртку за пояс и заспешил к дому. По двору шла Сью Эллен, придерживая на боку корзину с бельем. Женщина остановилась и с удивлением посмотрела на сына, который очищал от земли инструменты. Она никогда раньше не видела, чтобы он работал с такой лихорадочной быстротой. Сью решилась с ним заговорить только после того, как он убрал инструменты в сарай.
— Ты сегодня рано поднялся, сынок!
Зак обернулся к матери.
— Да, мама, мне хотелось пораньше освободиться, чтобы сходить в город.
— В город? Но и дня не проходит, чтобы ты там не был. Зачем же ты идешь сегодня? — Сью Эллен прошла за сыном к колодцу и наблюдала, как он достал ведро воды, затем взял кусок мыла.
— Я собираюсь в церковь, — тихо проговорил Зак.
— В церковь?! С каких это пор Хоув идет в церковь? — с презрением заметил незаметно подошедший Натаниэл.
Зак резко обернулся: он не слышал шагов отца.
— Доброе утро, папа. Я встал рано, чтобы все успеть до ухода.
— Сначала школа, теперь церковь, а дальше куда отправишься? — прищурившись, спросил у сына Натаниэл.
— Но в том, что я пойду в церковь, нет ничего дурного, — мягко ответил Зак.
— И когда же ты успел стать набожным?
— Дело здесь не в религии, — запальчиво воскликнул юноша. В глазах его появилось упрямое выражение.
— А что же тогда?
Сью Эллен сердцем почувствовала правду, и в ее глазах отразилось понимание. Она тихонько тронула мужа за руку.
— Оставь его, Натаниэл, — тихо проговорила мудрая женщина.
Натаниэл пожал плечами и в сердцах сплюнул в траву.
— Я вынесу тебе чистую рубашку, — кивнула Заку мать.
Он стал торопливо умываться.
Когда Зак наконец добрался до церкви, прошла уже добрая половина службы. Из раскрытых двустворчатых дверей на тихую пыльную улицу лилась мелодия псалма:
Вперед, Христово войско,Решимости полно,За крестом ИисусаИдти нам суждено…
Он остановился в нерешительности и стал рассматривать обшитое досками здание церкви. Оно было невелико, прямоугольной формы, с выходящим на улицу крыльцом, венчала все сооружение маленькая пирамида колокольни. Несмотря на спартанскую простоту, здание впечатляло и даже внушало некоторую робость.
Зак вдруг заколебался. Никогда раньше не приходилось ему бывать в церкви, тем более во время службы. Может быть, он свалял дурака и не надо было приходить. А может, истинная причина его прихода настолько очевидна, что все о ней сразу догадаются. Или…
Тут он судорожно глотнул и повернулся, чтобы уйти. Затем остановился и принялся себя ругать: «Ну что ты за дурак. Почему кому-то должно прийти в голову, что здесь ты ради того, чтобы кого-то увидеть?» Зак невольно бросил взгляд на дом Флэттсов, расположенный по соседству с церковью.
Ведь его преподобие и миссис Арабелла столько раз приглашали его послушать службу. Зак нахмурился. Да, приглашали, много раз. Думая так и собрав все свое мужество, юноша снова повернулся к церкви и, отрезая себе путь к отступлению, взлетел на деревянное крыльцо.
Сквозь раскрытые двери он заглянул в храм. Внутри царил полумрак, расцвеченный пятнышками света, проходившего через витраж над алтарем. Других окон, кроме этого, не было. Прихожане с молитвенниками в руках стоя пели псалом. С балкона неслись торжественные аккорды. Зак решил, что за органом была миссис Арабелла.
Он снял шляпу и, глубоко вздохнув, проскользнул внутрь. Юноша остановился у самых дверей, ясно сознавая, что он здесь чужой, однако его удерживала какая-то непонятная причина, заставляя выполнить задуманное. Псалом отзвучал, и все заняли свои места. Зак остался стоять со шляпой в руке. Стараясь остаться незамеченным, он отступил в угол, чтобы не выделяться на фоне открытой двери. Но когда преподобный Флэттс взошел на кафедру, он сразу заметил юношу и улыбнулся, подняв в приветствии пухлые красные руки. Кончиками пальцев он сделал Заку знак подойти поближе.
— У нас сегодня гость, — доброжелательно объявил его преподобие. — Добро пожаловать, Заккес Хоув. Проходи и садись на скамью.
Все головы повернулись к Заку. На него смотрели с любопытством, но без отчуждения.
Зак неловко подошел к последнему ряду. Сидевшая с краю женщина с суровым лицом строго улыбнулась и подвинулась, освобождая для него место. Он поблагодарил ее улыбкой, сел и, вытянув шею, попытался отыскать Фиби. Но было совсем не просто разобраться в этом море человеческих голов. И все шляпки сзади были так удручающе похожи одна на другую.
Преподобный Флэттс разразился длинной проповедью об обязанности почитать отца и мать. Заккес не мог сидеть спокойно. Его утомила монотонная проповедь, кроме того, он сгорал от желания поскорее увидеть мисс Фиби.
Наконец проповедь завершилась, все поднялись со своих мест. Зак тоже встал. Соседка его указала на псалтырь. Снова раздались звуки органа, и все присутствующие запели:
Там, вдали на холме,Крест тяжелый стоял.То страдания знак и позора.
Зак поднялся на цыпочки и беспокойно завертел головой. Тем временем медленные и торжественные аккорды псалма сменила более живая мелодия религиозного гимна. Юноша сразу понял, что служба завершилась.
Прихожане, вставая, потянулись к выходу. Зак пропустил свою соседку, а сам остался на месте в ожидании мисс Фиби. Его стали одолевать сомнения. Он боялся, что пропустил ее, а вдруг ее вообще не было на службе: она могла заболеть или уехать навестить кого-то.
Нет, вот и она, в первом ряду, стоит к нему в профиль, прижимая к себе псалтырь. Девушка ждала, пока выйдут сидевшие в задних рядах.
Проходя мимо Зака, она скосила глаза в его сторону, ротик ее в форме сердечка приоткрылся, так что стали видны ровные белые зубки, щеки вспыхнули, и она опустила свои темные, подернутые влагой глаза.
У Зака перехватило дыхание. Фиби была настолько привлекательна, что даже строгая черная шляпка только подчеркивала ее красоту. Юноша отметил про себя, что раньше он и не замечал, как изящна ее фигура и тонка талия. Он потихоньку последовал за девушкой, почти не дыша. От нее исходил нежный запах фиалок.
Выйдя из церкви, прихожане не расходились, они приветствовали его преподобие, разговаривали между собой. Заку невероятно хотелось остаться, но он чувствовал пропасть, отделяющую его от этих людей. Их объединяли общие интересы, они хорошо знали друг друга и, помимо всего, одеты были лучше, чем он.
Как бы ему хотелось подольше побыть рядом с милой Фиби. Но Заку было ясно, что он лишний среди этих людей, и он потихоньку ушел, но с того воскресенья стал регулярно посещать службу. Прошло несколько недель, и Флэттсы пригласили его пообедать с ними. Скоро эти приглашения стали постоянными. Посещение церкви принесло свои плоды — теперь каждое воскресенье Зак проводил у Флэттсов.
Арабелла Флэттс гордилась успехами Зака — ведь они служили лучшим доказательством эффективности ее преподавания. И хотя Зак был из простой и бедной семьи, он преуспел в учении больше, чем дети состоятельных родителей. Юноша добился всего необычайным усердием. Зак заслужил и расположение отца Флэттса как своим трудолюбием, так и регулярным посещением церкви, чего до него не делал никто из Хоувов.
Воскресенья для Зака пролетали незаметно: сначала церковная служба, затем обед у Флэттсов. Только в это время он мог находиться рядом со своей драгоценной Фиби. Он стойко терпел невыносимо долгие проповеди, но сидел он теперь не у двери: отец Флэттс пригласил его в первый ряд.
Каждое воскресенье, сидя в церкви рядом с Фиби и время от времени украдкой поглядывая на нее, Зак чувствовал, как учащается пульс. Проповеди он не слышал, для него звучал только кристально чистый голосок Фиби, когда она пела псалом. Но больше всего он волновался, когда вместе с ней держал тяжелый молитвенник. Порой их пальцы соприкасались, если нужно было перевернуть страницу, и в эти мгновения по телу юноши словно пробегал электрический ток.
Но вскоре, к большому разочарованию Зака, отец Флэттс подарил ему псалтырь, лишив таким образом возможности пользоваться книгой вместе с Фиби.
4
Пальцы Арабеллы Флэттс задержались на клавишах органа, завершая псалом могучим аккордом. Она сняла руки с клавиатуры, бесшумно повернулась на стуле и посмотрела с балкона вниз. Ее глаза цвета топаза оглядели море голов внизу. Неожиданно она нахмурилась.
Фиби сидела в первом ряду рядом с Заккесом, откинув назад голову в черной шляпке. Арабелла наблюдала, как юноша медленно повернул голову. Возможно, никто не обратил на это внимания, потому что ему нужно было повернуться именно так, чтобы видеть кафедру, но Арабелла с балкона хорошо видела, куда был направлен его взгляд, — Зак смотрел на Фиби.
Арабелла задумалась, отрешившись от игры: «Вот, значит, в чем дело, — подумала она. — Мальчик в нее влюблен. Поэтому он и ходит в церковь. — Она нахмурилась при этой мысли. — Или есть во всем этом какой-то скрытый смысл? Неисповедимы пути Господни, может быть, Ему было угодно, чтобы родители Фиби погибли, а она приехала сюда и с ее помощью в общину вступил еще один человек». Но Арабелла не была в этом уверена до конца.
Она продолжала наблюдать. С минуту Заккес смотрел на Фиби, затем девушка повернулась в его сторону, но Арабелла не могла разглядеть выражение лица племянницы: мешали поля ее шляпки.
Арабелла едва заметно улыбнулась, затем снова повернулась к органу. Проповедь закончилась.
Она подняла руки и с силой опустила их на клавиши: раздались звуки гимна.
В ту ночь Арабелла лежала без сна в своей спальне на втором этаже. В комнате было прохладно и темно. Она повернула голову и долго смотрела на мужа. Под одеялом смутно вырисовывалась его грузная фигура.
— Ваше преподобие, — неуверенно позвала Арабелла.
Он вздрогнул, и она по звуку голоса поняла, что он повернулся в ее сторону.
— Что, Арабелла? — спросил он.
— Господь… — она закусила губу, — иногда его деяния необъяснимы, ведь правда?
— Да. — В голосе Элиаса Флэттса звучало беспокойство. — Тебя что-нибудь тревожит?
— Не-ет… — медленно протянула Арабелла, — просто я иногда задумываюсь, почему по воле Господа совершаются те или иные события.
— Какие события?
— Ну, — сказала она уклончиво, — разные.
— Нам не дано обсуждать Его деяния. — Отец Флэттс похлопал жену по руке.
— Нет, не дано, — кивнула она, чувствуя, что поступила правильно, ничего не рассказав мужу об отношении Зака к Фиби. Скоро он сам все увидит. Кроме того, это была Божья воля, теперь у нее не осталось сомнений. Арабелла слабо улыбнулась, глядя в потолок.
Скоро муж задышал ровно и глубоко, а она еще долго лежала без сна и вспоминала то далекое время, когда они познакомились. Как же молода была она тогда, лишь на два года старше Фиби, а муж учился в семинарии. Был он строен, красив и страстно предан своему делу.
Конечно, от былой стройности и красоты не осталось и следа, но религиозные чувства со временем стали еще глубже и сильнее. По крайней мере не все в мире подвержено переменам. Успокоенная приятными воспоминаниями, Арабелла уснула.
Церковная служба в целом не находила отклика в душе Заккеса, а вот Библия с притчами, повествованиями о героических деяниях, с ее многовековой историей его увлекла. Зак воспринимал Библию и как поэтическое произведение и, так же как поэзию, высоко ее ценил и уважал… Но больше всего в церковной службе ему нравились (помимо возможности быть рядом с Фиби) псалмы. Это были произведения особого рода: словно стихи, положенные на музыку.
Втайне от всех Зак сочинил слова собственного псалма, который назвал «Величественные златые райские врата». Он сочинял стихи, работая в поле, по дороге в город и возвращаясь домой. У него всегда были с собой листок бумаги и огрызок карандаша, так что вдохновение не заставало его врасплох. Медленно псалом начал обретать форму.
Величественные златые райские врата.Престол Господень скрыт за нимиИ плавный ангелов полет.Там рай, там истинный наш дом.Величественные златые райские врата.Там Господу нашему мы служим.Нам христианский меч вверяетСвятой Петр — он врата охраняет.Величественные златые райские врата.В лазурной сияете вы вышине,Лишь там безраздельная ждет нас любовь,Братья мои во Христе.Величественные златые райские врата.Ослепительны блеск ваш и чистота.Мы, Господа слуги, стремимся сюдаИ бессмертье души обретем.Величественные златые райские врата.Душой мы стремимся туда,Где правит во славе Господь,Где радость и счастье нас ждут.Величественные златые райские врата.Здесь души наши покой обретут.Лишь в Божьем царстве на небесахМесто найдется для всех.
Наконец работа над псалмом была завершена, и Заккес показал его Арабелле Флэттс.
Арабелла пришла в изумление. Сначала ее вниманием завладели стихи, затем она обратила взор на статного юношу — автора этих чудесных поэтических строк.
— И это ты написал? — недоверчиво спросила Арабелла, постучав указательным пальцем по листку.
Заккес застенчиво кивнул, не зная, куда деваться от смущения.
А Арабелла подумала: «Его преподобие прав; пути Господни неисповедимы». Она больше не сомневалась: Господь направил к ним Фиби, чтобы с ее помощью привлечь Заккеса в лоно церкви.
Несколько недель Арабелла была занята тем, что сочиняла музыку к новому псалму. Затем она отнесла его в редакцию «Мадди-Лейк газетт». И вот слова и ноты нового псалма были напечатаны. В одно из воскресений состоялось первое его исполнение. У его преподобия, Арабеллы и Заккеса в глазах стояли слезы.
Все думали, что слезы Заккеса — это слезы благочестия и гордости. Но это было не совсем так. Впервые его труд нашел отклик и в собственной душе, и в душах других людей. Но трепетное радостное чувство подавляла мысль о том, что рядом не было родных, чтобы разделить с ним его торжество. А ведь день первого исполнения псалма был самым важным днем его жизни. Но и в это воскресенье Натаниэл отказался идти в церковь — нужно было работать. Летиция имела свою семью, от Зака теперь не было той помощи, что раньше, и Натаниэл считал, что не может позволить себе попусту тратить время. Летиция и Теодерик также были далеки от церкви. Первый раз в жизни в церковь хотела пойти Сью Эллен, но утром проснулась в сильнейшем жару: ее свалил грипп, и она проболела целую неделю.
Начиная с того воскресенья псалом «Величественные златые райские врата» исполнялся не реже двух раз в месяц. Его преподобие и Арабелла отослали копии псалма в другие города, и скоро он стал самым любимым во всем округе. За короткий срок Заккес неизмеримо вырос в глазах жителей Мадди-Лейк. Он нашел свое призвание. Это была поэзия.
Из скромности Арабелла молчала о том, что именно она помогла Заккесу найти себя, но каждый раз при виде юноши ее глаза светились гордостью.
Даже Фиби стала почаще посматривать в его сторону. Община методистов раскрыла Заку свои объятия.
5
Арабелла Флэттс вытерла губы салфеткой и отодвинула стул со спинкой в форме лиры от овального обеденного стола из красного дерева. Фиби поднялась вслед за тетей, за Фиби отец Флэттс, Заккес и гость из Селема отец Тилтон также коснулись губ салфетками. В этот день в церкви служил преподобный Тилтон.
— Настоящий праздничный обед, — громоподобным голосом провозгласил отец Тилтон. Прошел год, как он овдовел. Был он высок ростом, значительно выше Арабеллы. — Вы прекрасно готовите, миссис Арабелла, — сказал он, нависая над ней как скала, — завидую его преподобию.
— Навещайте нас почаще, — покраснев от удовольствия, пригласила Арабелла.
— Спасибо, обязательно.
— Давайте перейдем в кабинет, — предложил отец Флэттс, похлопав гостя по плечу, затем он повернулся и кивнул Заку: — Пойдем, Заккес, мы хотели бы поговорить с тобой об одном деле.
Зак был сильно удивлен. Никогда раньше его не приглашали в кабинет, куда обычно удалялись гости после обеда. Он по очереди вопросительно посмотрел на отца Флэттса, отца Тилтона и, наконец, на миссис Арабеллу. Она ободряюще улыбалась, в глазах ее вспыхивали искорки.
Мужчины вышли в коридор, за ними последовал Зак, и все трое направились в кабинет, находившийся рядом со столовой. Когда дверь кабинета закрылась, Арабелла и Фиби стали убирать со стола.
— Преподобный Тилтон произнес прекрасную проповедь, правда? — довольно заметила Арабелла, составляя тарелки горкой.
Фиби взглянула на тетю и согласно кивнула.
— Закончим с посудой и пойдем посидим на веранде, — продолжала Арабелла. — Ты ведь знаешь пословицу: мужчины работают от зари до зари, а женской работе нет конца. Но по воскресеньям, я считаю, должен быть и отдых. От кухни никуда не денешься, но потом можно позволить себе отдохнуть, как и предполагал Господь.
Фиби снова кивнула, лицо ее при этом оставалось равнодушным. Ей не нравилось возиться с посудой, но и просто сидеть без дела она не любила. В Натчезе у нее остались друзья. Фиби все до слез надоело.
Со стороны кабинета до них долетали смутные мужские голоса. Фиби разговор не интересовал, но Арабелла прислушивалась и согласно кивала. Она знала, о чем шла речь. Месяцем раньше она обсуждала этот вопрос с мужем, и он специально ездил к преподобному Тилтону. Теперь отец Тилтон приехал к ним, чтобы вместе принять решение.
— Пришла пора подумать о будущем, — сказал отец Флэттс, меряя шагами кабинет, стены которого почти целиком были заняты рядами книжных полок. На одной из стен висели написанные маслом овальные портреты предков преподобного Флэттса. Они взирали на присутствующих торжественно и строго. — Ты уже строил какие-нибудь планы? — обратился он к Заккесу.
— Не понял, сэр, — растерялся Заккес. Он сидел на самом краешке потертого дивана, а напротив с чашкой в руке восседал отец Тилтон.
Отец Флэттс засунул кончики толстых красных пальцев в карман жилета, глубоко вздохнул и опустил голову, уткнувшись подбородком в массивную шею. Сдвинул брови, выпятил нижнюю губу и задумчиво встретил устремленный на него взгляд юноши.
— Тебе уже четырнадцать лет, — проговорил его преподобие.
Зак согласно кивнул.
— Я все еще не понимаю вас, сэр.
— Мне не нужно повторять, что ты способный юноша, — продолжал отец Флэттс, глядя на Зака своими маленькими глазками. — Все мы гордимся тобой.
Заккес в смущении отвел глаза, чувствуя ком в горле. Он освоил некоторые правила хорошего тона, но с достоинством принимать похвалу еще не научился.
— Никогда не рано строить планы на будущее, — продолжал его преподобие. — У тебя впереди еще два года, чтобы определиться, выбрать свой дальнейший путь в жизни.
— Что же мне делать? — вырвалось у Зака.
Отец Флэттс улыбнулся и бросил взгляд на преподобного Тилтона, который сразу принял этот безмолвный сигнал. Он отставил чашку, встал и, откашлявшись, мягко спросил:
— Не думал ли ты о духовном сане?
— Духовном сане? — Голос Зака сорвался.
— Именно так, — кивнул преподобный Тилтон и продолжал, сделав жест в сторону отца Флэттса. — Мы оба считаем, что Господь отметил тебя печатью таланта, несколько необычного для столь молодого человека. Мы думаем, этот талант должен послужить Господу.
— Но я не знаю, смогу ли…
— У тебя ведь есть призвание? — спросил отец Тилтон тихим голосом.
Заккес кивнул. Говорить он не мог: в голове у него все смешалось.
— Многие из тех, кто был наделен божественным призванием, вначале не сознавали этого, — решительно заметил отец Флэттс, затем доброжелательно улыбнулся Заккесу. — Бог все знает. Он выделил тебя, чтобы ты служил ему. Выполнять волю Господа — святое дело. Это очень достойное поприще. Принятие духовного сана раскрывает большие возможности.
Заккес обернулся к отцу Флэттсу.
— Священники не только совершают церковную службу. Мы врачуем души, заботимся о духовных потребностях людей, облегчаем страдания.
— Но я… я… — Зак был в полном смятении и говорил с трудом. — Я ничего не знаю о таких вещах.
— Напротив, — мягко заметил отец Тилтон, — твой псалом говорит о другом. У тебя великий дар выражать словами и доносить до людей то, что с трудом поддается пониманию.
— Сейчас тебе не обязательно давать ответ, — сказал, откашлявшись, отец Флэттс. — Но если тебя заинтересовало наше предложение, сообщи нам об этом. Нужно начать готовиться заранее: с тобой будут беседовать, тебе предстоит выдержать экзамены, учиться в колледже.
— В колледже?!
— Да, в колледже, — торжественно произнес отец Флэттс. — Большинство священников учатся в колледже, после окончания учебы их посвящают в сан и дают приход. Возможно, тебе придется поехать миссионером в дальние страны.
— Дальние страны! — встрепенулся Зак. Он не решался верить своим ушам. Словно лукавые сирены манили его своими сладкими голосами.
— Конечно, если ты решишь избрать этот путь, мы должны будем выбрать для тебя достойную супругу, которая приняла бы на себя заботу о тебе и всех прихожанах. Как это делает миссис Арабелла. Есть много прекрасных молодых набожных женщин, таких, например, как наша Фиби.
Заккес вспыхнул.
Преподобный Флэттс деликатно кашлянул, отвел глаза в сторону и слегка покраснел. Арабелла заблуждалась, думая, что от его глаз укрылось повышенное внимание Заккеса к Фиби. И разве он не поклялся у смертного одра родителей своей племянницы, что будет заботиться о ней, поможет найти достойного мужа, а это была задача не из легких.
Конечно, время еще было, но ведь нужно готовить почву постепенно. И прежде всего требовалось определить, можно ли рассчитывать на Заккеса.
— Подумай обо всем как следует, — быстро сказал отец Флэттс. — Сейчас ничего решать не надо. Пока все останется между нами.
Заккес пытался проглотить стоявший в горле ком. Неожиданно кабинет со множеством книжных полок стал медленно кружиться перед его глазами. Он все еще не мог поверить в то, что слышал. Слишком удачно все складывалось. Образование. Карьера, пусть и не такая, о которой он думал. Возможность путешествовать по свету, увидеть дальние страны, о которых он так долго грезил. И, может быть, Фиби станет его женой. Могло осуществиться все, чего он так страстно желал, к чему так стремился.
Зак ощутил, как в его душе шевельнулось новое, не испытанное ранее чувство всеобъемлющей любви. И это случилось с ним, никогда не отличавшимся особой религиозностью. Случайно ли это или судьба? А может, это была воля Господня? Возможно, очень возможно.
Перед тем как проводить Заккеса, отец Флэттс отвел его в сторону.
— Запомни, — его голос звучал доверительно и в то же время в нем слышалось наставление, — в спешке ничего не решают. Обдумай все хорошенько, прежде чем дать окончательный ответ. А сейчас иди домой и постарайся как следует выспаться.
На следующий день преподобный Флэттс приехал на ферму Хоувов, чтобы поговорить с Ната-ниэлом.
Натаниэл прекрасно понял причину приезда святого отца. Он сделал знак маленькому толстяку следовать за собой и увел его от яркого солнечного дня в душный и сырой полумрак дома. Единственную комнату перегораживала ветхая занавеска, воздух был спертый, тяжелый.
Натаниэл полез в буфет, достал фаянсовый кувшин с муншайном
type="note" l:href="#FbAutId_5">[5]
и поставил его на грубо сколоченный кухонный стол. Он стал открывать кувшин, и пробка громко хлопнула. Натаниэл налил до краев две глиняные кружки и сел к столу. Его преподобие тоже сел. Снаружи доносился стук топора: это Зак колол дрова у сарая.
Натаниэл почти осушил свою кружку, когда заметил, что гость не отпил ни глотка.
— Не доверяю тем, кто не пьет, — сказал он коротко, указывая на кружку священника.
Его преподобие видел, что Натаниэл буквально сверлил его взглядом. Отец Флэттс поднял свою кружку и, поморщившись, отхлебнул из нее немного. Его передернуло. Напиток был очень крепок, прямо обжигал. Его преподобие никогда не пил крепких напитков, но тут он побоялся обидеть хозяина. Кроме того, он хотел расположить к себе Натаниэла, чтобы миссия, с которой он приехал, завершилась успешно.
«Прости меня, Господи», — каждый раз повторял про себя священник, делая глоток.
Некоторое время они сидели молча. Натаниэл пил большими глотками, отец Флэттс отхлебывал понемногу из своей кружки, Натаниэл заметил, что жидкость в кружке гостя совсем не убавляется, и нахмурил брови.
— Вы совсем не пьете, — укоризненно сказал Натаниэл. — Смелее, святой отец, пейте, как подобает мужчине. Не бойтесь, ничего не случится.
Отец Флэттс закрыл глаза и допил кружку до дна. Он поперхнулся и зашелся в кашле, так что глаза выкатились из орбит.
Натаниэл похлопал его преподобие по спине, отчего глаза у того выпучились еще больше, и снова наполнил кружки.
— До дна, — приказал Натаниэл и сделал глоток.
Отец Флэттс завороженно следил, как Натаниэл одним духом осушил свою кружку. Потом он с ужасом понял, что ему нужно сделать то же самое.
«Прости, Господи», — снова сказал про себя священник и залпом выпил огненную жидкость. Во рту осталась неприятная горечь, в животе забурлило. Хозяин снова налил.
Его преподобие ощутил необычную легкость во всем теле. Никогда раньше не испытывал он ничего подобного. Неожиданно его прошиб пот. Он уже не чувствовал ни рук, ни ног. Комната медленно закружилась вокруг него, чего, однако, нельзя было сказать о Натаниэле: чем больше он пил, тем становился трезвее.
Наконец Натаниэл откинулся на спинку стула и прикрыл глаза, словно уснул. Но это только казалось: он был весь натянут, как струна.
— Значит, вы приехали, чтобы забрать у меня мальчика?
Его преподобие не сразу нашелся, что ответить. Его учили владеть собой в любой ситуации, но в доме Хоувов он чувствовал себя как рыба, вынутая из воды. Никогда раньше не заходил он к ним в дом, поэтому сама атмосфера жилища подействовала на него удручающе. Все вокруг свидетельствовало, буквально кричало о крайней нужде, об отчаянных попытках удержаться на плаву. Отец Флэттс был просто подавлен этой печальной картиной, поэтому чувствовал себя еще более неловко. Одновременно он ощущал в себе решимость выполнить свою задачу. Изменив к лучшему жизнь хотя бы одного члена этой семьи, дав возможность Заку избежать нищенского существования, в конечном итоге можно было помочь всей семье вырваться из нужды. На это была воля Господа, в это свято верил отец Флэттс.
Неожиданно Натаниэл резко отодвинул стул и вскочил. Он прошел по заскрипевшим половицам к двери и, распахнув ее, громко крикнул:
— Сью Эллен!
Она не заставила себя долго ждать. Войдя, нервно вытерла красные, огрубевшие руки о грязный передник. Глаза у нее были тусклые, без блеска, а морщинистое лицо измученным.
— Его преподобие хочет есть!
Сью Эллен вымученно улыбнулась и вошла в комнату, протиснувшись мимо застывшего в дверях мужа.
— Не беспокойтесь, мадам, — слабо запротестовал отец Флэттс, язык у него заплетался. Его начинало мутить от одной мысли о еде. А когда он увидел, какую засаленную сковородку взяла Сью Эллен, он даже содрогнулся.
— Вы пришли к нам в гости и не должны отказываться поесть с нами, — упрямо буркнул Натаниэл. — Мой мальчик много раз обедал у вас в доме, теперь вы будете есть здесь, с нами.
Отец Флэттс кивнул и попытался изобразить на лице подобие улыбки. Он был бледен и отвратительно себя чувствовал, но пренебречь гостеприимством не мог, чего бы это ему ни стоило.
— Зак! — проревел в дверь Натаниэл.
Стук топора прекратился, и через минуту Зак появился в дверях, вид у него был взволнованный.
— Что, папа? — смущенно спросил он.
— Зарежь нам самую жирную курицу, ты знаешь какую.
— Да, папа, — сказал он неуверенно.
— И пошевеливайся, парень!
— Хорошо, папа. — И тут Зак встретился глазами с отцом Флэттсом. Ему было стыдно перед священником за бедность, в которой они жили, за грязь, что была вокруг: мать сильно уставала от работы в поле, и на дом ее уже не хватало, но хуже было то, что Зак знал, как готовила и сервировала стол миссис Арабелла. Здесь не было сверкающего фарфора, переходившего по наследству. Все было старое, обветшавшее от долгого пользования. Зак повернулся и быстро вышел.
Его поспешный уход не остался не замеченным для Натаниэла. Плечи его поникли, он как будто вмиг состарился; глядя вслед сыну, он чувствовал скорое расставание. Случилось то, чего он так боялся. Заккес уважал его преподобие больше, чем собственного отца. Хуже всего было сознавать, что он, Натаниэл, ничего не мог с этим поделать. Он не умел ни читать, ни писать. То, что было важно для Заккеса, было понятно его преподобию, а не ему, родному отцу. Вот он и потерял своего единственного сына.
С громким стуком Сью Эллен поставила на плиту сковороду и, взяв деревянную бадью, вышла во двор. Набрав воды, она вернулась в дом, залила огромный котел и аккуратно уложила в печке дрова. Потом скрутила из бумаги фитиль и, чиркнув спичкой о стену, подожгла бумагу. Засунула фитиль в дрова и подождала, пока они загорелись, потом снова взяла ведро и вышла. Некоторое время она стояла, наблюдая, как сын сыпал корм, приманивая кур: «Цып-цып-цып». Улыбнувшись и покачав головой, Сью Эллен направилась за дом, в огород.
Зарезав курицу, Зак принес ее, а сам ушел, чтобы не мешать. Он понимал, что отец и священник хотят наедине обсудить его будущее. Как же все сложится для него?
«Господи, — молил он про себя, — просвети моего отца». И вдруг Зак осознал, что впервые в жизни он молится.
Отец Флэттс громко икнул. Он уже не старался сдерживаться и прикрывать рот рукой. Словно ища опору, его преподобие крепко ухватился за край стола. Он думал про себя, что алкоголь странно влияет на человека. Стены комнаты кружились в какой-то неистовой пляске. Было душно, и со священника катился градом пот. От печки тянуло жаром, а от шипения жира на сковороде к горлу все больше подступала тошнота.
Натаниэл облокотился о стол и, наклонившись, пристально посмотрел в глаза священнику.
— Заккес наш единственный сын. Он нам очень нужен на ферме. Объясните, почему я должен отпустить его? Почему он должен оставить семью и ферму?
Отец Флэттс оттолкнул пустую кружку, и на лице его появилась жалкая улыбка. Натаниэл схватил кружку и снова наполнил ее до краев. Священник сделал большой глоток и отрыгнул. Он откинулся на спинку стула и сложил красные руки на объемистом животе. Странно, но жжение в горле прошло.
— Это надо сделать ради мальчика. Малыш очень смышленый. Он может много дать людям. — Отец Флэттс говорил с большим трудом, подсознательно чувствуя, что слова его звучат невнятно. Он нахмурил брови, пытаясь отчетливо выговаривать каждое слово, но у него это не получалось. — Он получит много взамен. Мальчик особо одарен.
— А что буду иметь я? — криво усмехнулся Натаниэл.
— Вы? — сдвинул брови священник. — Ничего.
Натаниэл медленно кивнул. По крайней мере святой отец был с ним откровенен и не старался пудрить ему мозги разговорами о Божьем благословении.
— А что ждет Зака? — спросил Натаниэл.
— Образование и упорный труд. — Его преподобие проглотил слюну и с облегчением вздохнул. — Заккесу не придется думать о хлебе насущном.
Натаниэл снова кивнул. Он выглядел сломленным, но лишь на мгновение. Через минуту он гордо вскинул голову.
— Скажите мне только одно, святой отец. Мой сын будет хорошим проповедником?
Его преподобие залпом допил остатки муншай-на и со стуком поставил кружку на стол, потом неожиданно подвинул ее к Натаниэлу.
— Еще.
— Вы уверены? — ухмыльнулся Натаниэл.
— Да, — закивал отец Флэттс. Он не отрываясь следил, как Натаниэл наполнял кружку, затем дернул ее к себе, расплескав половину на стол. — Я не могу сказать, получится ли из Заккеса хороший проповедник, мистер Хоув. Все зависит… — он снова икнул, — все будет зависеть от самого Заккеса.
— Ладно, — сказал Натаниэл, — ваша взяла. Берите его, вы и ваш Бог. Мой сын теперь ваш.
Как только прозвучали эти слова, отец Флэттс вскочил, отбросив стул, и ринулся к двери. Оказавшись снаружи, он обеими руками уцепился за столб крыльца и несколько раз глубоко вздохнул. Но было уже поздно, его стошнило. Глаза у него закатились, и он полетел бы вниз, если бы не вышедший следом Натаниэл, который подхватил падающего священника и осторожно опустил его на крыльцо. Он покачал головой и хихикнул: отец Флэттс был мертвецки пьян.
Отец Флэттс так и не попробовал жареную курицу, но через полгода поезд вез Заккеса в штат Виргиния, в город Тигервилль, где ему предстояло учиться в духовном колледже.
6
— Заккес Хоув?
— Да. — Заккес резко обернулся и увидел запыхавшегося первокурсника с лицом в оспинах.
— Тебя хочет видеть преподобный Астин, — почтительно зашептал он.
— Спасибо, — поблагодарил Заккес, но новичка как ветром сдуло, он помчался дальше выполнять другие поручения.
Сдвинув брови, Заккес направился к внушительных размеров административному зданию. Юноша гадал, по какой причине его вызывали к ректору. За два года пребывания в колледже ему доводилось лишь издалека видеть представительную фигуру преподобного Астина. Каждое второе воскресенье Заккес слушал проповеди этого известного священника в церкви при колледже. И два раза наблюдал церемонию выпуска старшекурсников, уже принявших сан. Преподобный Астин выступал перед ними с вдохновенными словами напутствия, исполненными мудрости, призванными предостеречь новых слуг Бога от соблазнов грешного мира, в который они готовились вступить. Однако за прошедшие два года Заккес еще не удостаивался личной беседы с ректором.
Взволнованный Зак лизнул ладонь и провел ею по волосам, приглаживая вихры, положил книги на землю и поправил галстук. Теперь он, Заккес Хоув, был готов предстать перед преподобным Астином, одним из самых выдающихся проповедников методизма Америки. И снова он спрашивал себя: чему был обязан вызовом в такую высокую инстанцию?
Чтобы сократить путь, юноша пошел напрямик через всхолмленные живописные лужайки. Администрация колледжа размещалась в прекрасном, увитом плющом замке в стиле Тюдоров. Островерхая крыша, крытая кровельной плиткой, вся ощетинилась дымоходами, не было недостатка и в слуховых окнах. Заккес огляделся и в который раз восхитился красотой окружающего пейзажа, который нельзя было сравнить с однообразием Мадди-Лейк.
Территория колледжа была прекрасным парком с ухоженными лужайками под сенью вековых дубов, там росли магнолии, кизил, а азалии именно сейчас вступили в пору цветения.
Все шесть зданий колледжа, за исключением одного, были в стиле Тюдоров, массивные и увитые плющом. Они смотрели на мир стрельчатыми готическими окнами с толстыми стеклами в свинцовой оправе. В самом центре находилось здание, резко отличавшееся от других своей архитектурой. Это была церковь, изящные пропорции которой соответствовали неоклассическому стилю. Величественные стены из красного кирпича устремлялись ввысь, словно пытались коснуться парящих облаков.
Заккес поравнялся с садовником, косившим траву. Юноша на минуту задержался, глядя, как поблескивает серп. Уже больше двух лет не держал он в руках этот инструмент. Зак не переставал удивляться, каким чудесным образом в один миг изменилась его жизнь. Интересно, этот пряный запах свежескошенной травы, этот сильный запах земли — всегда ли они будут волновать его? Наверное, всегда: слишком глубоки в нем воспоминания прошлой жизни.
Однако он задержался, нужно поторопиться. Юноша стал быстро подниматься по широким каменным ступеням и перевел дух только перед массивными двустворчатыми дверями административного здания. Он еще раз глубоко вздохнул, собираясь с силами, и, взяв книги под мышку, толкнул одну из створок; тяжелая дверь с громким скрипом отворилась.
Внутри было темно и прохладно. Хотя в отличие от церкви как духовного начала колледжа административное здание было его общественным центром и имело более светский характер, духовное влияние чувствовалось и здесь. Заккес прошел через темную прихожую к трапезному столу, в центре которого он заметил небольшой простой крест. По обе стороны от креста сидели два розовощеких студента-второкурсника.
Заккес остановился у стола и откашлялся.
— Я пришел для беседы с преподобным Асти-ном, — сказал он, заметно волнуясь.
Ближайший к нему молодой человек поднял голову.
— Твоя фамилия?..
— Заккес Хоув.
Молодой человек заглянул в книгу записей, затем посмотрел на своего соседа:
— Подежурь здесь, брат Чарльз.
— Конечно, брат Артур, — ответил второй студент.
Брат Артур поднялся и вышел из-за стола.
— Иди за мной, брат Заккес, — учтиво пригласил он. — Книги можешь оставить здесь.
Заккес положил книги на стол и направился к крутой лестнице, ведущей на второй этаж, но его остановил голос брата Артура:
— Брат Заккес!
Зак обернулся.
— Нам сюда. — Второкурсник показывал в противоположную сторону, на другую лестницу.
Заккес пошел за ним по длинному коридору со множеством дверей. Затем коридор сузился. В конце него проводник открыл маленькую дверь. Заккес увидел винтовую каменную лестницу, уходившую вниз, вероятно, в подвал. Он вопросительно посмотрел на брата Артура.
— Преподобный Астин истинно верует в смирение, — объяснил брат Артур, — и живет в соответствии со своими проповедями. Его жилище — маленькая келья в цокольном этаже.
— О-о!
Брат Артур нырнул в дверь и начал спускаться по узкой винтовой лестнице. Зак последовал за ним. Их шаги отдавались гулким эхом.
В цокольном этаже было темно, душно и тянуло сыростью. Помещение освещалось тусклым светом немногочисленных лампочек. Пройдя лабиринт коридоров, они остановились перед дверью. Проводник постучал.
— Кто там? — послышался низкий звучный баритон, и брат Артур толкнул дверь.
— Это брат Заккес, преподобный Астин, он пришел на беседу с вами.
— Хорошо, пусть войдет.
Брат Артур отступил, пропуская Зака, который, взглянув на него, протиснулся в комнату. Дверь за ним тихо закрылась. Он медленно огляделся.
Келья была настоящим каменным мешком, еще меньшим, чем жилища студентов. Везде только камень. В углу по диагонали стоял небольшой стол, к одной из стен прижалась аккуратно заправленная узкая койка с зачитанной Библией на подушке. На стенах ничего, кроме изображения Иисуса, выполненного вполоборота. Никакого ковра. Слабый свет проникал в келью через маленькое оконце у самого потолка. Занавесок на окне не было. Это была поистине спартанская обитель.
Преподобный Астин сидел за столом, перед ним лежали конверт и лист бумаги. Он поднял голову и посмотрел на вошедшего.
В своей маленькой простой келье преподобный Астин выглядел еще более внушительно, чем на церковной кафедре. Он приковывал к себе внимание в любой обстановке.
Преподобный Астин был высок, строен и статен и держался с прирожденным достоинством. Но больше всего взгляд притягивало его лицо, обрамленное пышной шевелюрой, настоящей львиной гривой. Чистые, небесно-голубые глаза смотрели прямо и открыто, гладко выбритое лицо с орлиным носом и квадратным волевым подбородком дышало силой и уверенностью.
Несмотря на внушительный вид, этот человек сразу располагал к себе: он как бы излучал великодушие и доброту. Зак немного успокоился и почувствовал себя свободнее. Его волнение совсем улеглось, когда преподобный Астин встал и протянул ему руку. Рукопожатие было сильным и искренним.
— Брат Заккес, прошу садиться. — Его преподобие плавным жестом указал на койку. Усадив юношу, он снова занял свое место у стола, и некоторое время они изучающе смотрели друг на друга.
— Вот мы и встретились, брат Заккес, — проговорил наконец преподобный Астин. — Учителя высоко отзываются о твоих успехах. Эти два года ты был в числе лучших учеников. Жаль, что нам не пришлось встретиться по менее грустному поводу.
Заккес сдвинул брови. Он не понял, что имел в виду его преподобие, и не знал, что ответить, поэтому предусмотрительно промолчал.
Преподобный Астин сложил руки на груди и неторопливо продолжал:
— Я получил телеграмму печального содержания. — Его лицо как-то сразу осунулось, голос стал тише, глаза увлажнились, плечи поникли. Затем он снова поднял голову и встретился взглядом с Зак-кесом. — Мне всегда было не по душе сообщать печальные известия, хотя это тоже входит в мои обязанности.
Заккес внутренне сжался.
— Что-то случилось? — прошептал он, холодея от дурных предчувствий. — Дома?
Его преподобие кивнул:
— С вашей матерью.
— Неужели она… — Заккес боялся договорить.
— Нет, она жива, — мягко сказал преподобный Астин, покачав головой. — Но она очень серьезно больна.
Заккес воспринял его слова со смешанным чувством. С одной стороны, он испытал облегчение, с Другой — испуг и беспомощность.
— Это очень серьезно? — Голос его дрожал.
— Достаточно, в противном случае преподобный… — он заглянул в телеграмму, лежавшую перед ним, — преподобный Флэттс не просил бы разрешения отпустить тебя домой. Он считает, что надо ехать немедленно.
Заккес проглотил ком в горле, во рту у него пересохло.
— Но я…
— Для тебя экзамены будут перенесены. — Преподобный Астин приложил руку ко рту и деликатно кашлянул. — Я знаю, что ты стеснен в средствах, поэтому я распорядился относительно твоей поездки. Вот билеты на поезд. — Он подтолкнул к Заккесу конверт. — Там еще пять долларов на всякие непредвиденные расходы.
Заккеса охватило чувство, которое можно было бы назвать чувством всеобъемлющей любви. От волнения он не мог говорить.
— Мы все будем молиться за твою мать, — пообещал преподобный Астин. — Теперь иди и собирайся, брат Заккес, и чти мать свою. — Он отодвинул стул и встал, подавая знак, что беседа окончена.
Зак последовал его примеру. Он неуверенно поднялся и крепко пожал протянутую руку.
— Благодарю вас, преподобный Астин, — сказал он благодарно. — Вы… очень добры, я… я не знаю, смогу ли я вас когда-либо отблагодарить.
Его преподобие похлопал Зака по руке.
— Матери нам очень дороги, береги свою, брат Заккес.
— Обязательно! — с жаром воскликнул юноша.
— У общежития ждет экипаж. — Преподобный Астин отпустил руку Зака и взглянул на карманные часы. — Если ты поторопишься, то еще сможешь успеть на поезд. В Сент-Луисе тебе придется делать пересадку.
У Зака на глаза навернулись слезы.
— Что бы ни случилось, — медленно проговорил его преподобие, — на все воля Божья. Уповай на Него, и Он тебя не оставит. Он будет смотреть за тобой и твоей матерью. Мы все Его дети.
Заккес не отрываясь смотрел на преподобного Астина.
— Да пребудет с тобой Бог.
И Заккес ушел.
7
В Сент-Луисе у него было время между поездами. Вокзал находился недалеко от центра, и, хотя Заккес был невероятно голоден, тем не менее он решил использовать возможность, чтобы осмотреть город. Это было лучше, чем тратить время на еду. Кроме того, еда стоила денег, а посмотреть город можно было бесплатно. В его кармане похрустывали пять банкнот по одному доллару. Для Зака это было целое состояние, в то же время это было все, что он имел.
Стараясь не обращать внимания на голодное урчание в желудке, Зак взял свой потрепанный чемодан и вышел из здания вокзала. Небо заволокли серые тучи, моросил мелкий дождь. Юноша со вздохом поставил чемодан на землю и поднял воротник. Небольшой дождь ему не помеха, ведь он столько лет проработал на ферме. Зак поднял чемодан и, тихонько насвистывая, двинулся по улице.
Но далеко уйти ему не удалось. Моросящий дождик неожиданно сменили довольно крупные капли. Небо осветилось желтыми вспышками молний, за которыми последовали громовые раскаты. Через минуту серебристо-серая стена дождя обрушилась на город.
Зак укрылся в нише у входа в магазин. По обе стороны ниши были устроены маленькие стеклянные витрины, которые подсвечивались откуда-то сверху. Зак не отрываясь смотрел то на одну, то на другую витрину. Слева от него красовался муляж шеи из темно-голубого бархата, на котором сверкала и переливалась нитка жемчуга. Справа такой же манекен обвивала золотая цепочка с медальоном филигранной работы. В центр его между стеклами была вложена засушенная анютина глазка, розовато-лиловая, с лимонно-желтой сердцевиной.
Глядя на него, Зак вспомнил, как много лет назад мать отдала свой медальон отцу Флэттсу в уплату за учебу, и слезы затуманили его глаза. Он знал, как она дорожила этим медальоном. Мать никогда его не носила, но иногда разворачивала выцветшую папиросную бумагу и любовалась своей единственной дорогой вещью. В эти минуты легкая улыбка трогала ее сжатые губы, а взгляд устремлялся вдаль, словно перенося ее в далекое прошлое. Конечно, такой медальон с цветком не связан ни с какими ее воспоминаниями, но Зак представил, как мать будет им дорожить, особенно если… Юноша глубоко вздохнул. Он никогда не дарил матери красивых подарков. Никогда.
В кармане у него лежали пять долларов. Повинуясь душевному порыву, он повернулся к двери, сверкавшей медью. Стеклянный прямоугольник окна был затянут розовой, со сборками, занавеской. На табличке золотыми буквами с черной окантовкой было написано: «Ювелирные изделия Бенси».
Красивая надпись и богатая дверь внушали ему робость, а внутренний голос подсказывал, что там ему делать нечего. До сих пор он бывал в магазинах, где продавали самое необходимое. Чтобы не передумать, Зак схватился за ручку и легко повернул ее.
Дверь открылась плавно и беззвучно. Где-то в глубине магазина зазвенел колокольчик. Одновременно Заккес услышал приятное мелодичное позванивание. Звук шел сверху.
Юноша поднял голову и застыл от восхищения и удивления, даже рот у него приоткрылся. Прямо над его головой с лепного потолка свисала огромная хрустальная люстра, отбрасывая вокруг себя мириады радуг. Когда дверь открылась, поток воздуха тронул подвески, и они, касаясь друг друга, стали позванивать. Никогда в жизни он не видел ничего более красивого.
Зак аккуратно прикрыл за собой дверь и медленно опустил на пол свой чемодан, восхищенно оглядывая комнату. Ноги его ступали по мягкому пушистому морю темно-бордового ковра. В воздухе витал едва уловимый нежный аромат ландышей. Юноша с наслаждением вдохнул его и поискал глазами источник запаха.
Окружающая роскошь потрясла его. Весь магазин был отделан бледно-зеленым муаровым шелком, вдоль всех стен размещались прилавки, отделанные красным деревом, с прозрачными витринами, а в них рядами лежали драгоценности, переливающиеся, сверкающие, горящие пламенем. Заккес не имел представления об их цене. Но даже ему, человеку неискушенному, было ясно, что золото, серебро и камни стоили баснословно дорого.
Как только он об этом подумал, благоговейный трепет сменило чувство подавленности. В магазине никого не было. Зак тихонько вздохнул и наклонился за чемоданом, но тут услышал голос:
— Чем могу служить? — Вопрос прозвучал, как музыка.
От неожиданности он вздрогнул и оглянулся: две тонкие гибкие руки раздвинули зеленый шелк занавесок, и перед Заккесом появилась женщина, высокая, стройная, с гордой аристократической осанкой. Ее блестящие черные как смоль волосы были зачесаны назад, заплетены в косу и уложены сзади в пучок. Она была во всем черном, лишь у ворота светилась брошь с камеей из слоновой кости с золотом. Украшение придавало особую элегантность ее облику, одновременно смягчая траурный фон. Проницательные глаза женщины пристально смотрели на юношу.
— Этот медальон, там, — Зак сделал жест в сторону витрины, — тот, в маленькой витрине, сколько он стоит?
Женщина удивленно подняла тонкие брови. Ей достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что юноша зашел сюда по ошибке. Такое иногда случалось, но за долгие годы она научилась тактично выпроваживать случайных посетителей, проделывая это так искусно, что они не осознавали, что их выставляют. Она уже приготовилась к испытанному приему, но что-то в этом юноше заставило ее изменить решение. Возможно, его незащищенность, болезненная застенчивость и открытость. Она решила, что на этот раз сделает исключение и поможет юноше. Улыбнувшись одними губами и сложив на груди свои тонкие руки, женщина уточнила:
— Медальон с анютиной глазкой?
Зак кивнул.
Женщина вынула из кармана связку ключей, подошла к встроенной витрине и открыла ее. Медальон раскачивался в ее руке, поблескивая цепочкой.
— Красивый, правда? — Она доверительно понизила голос. — Это импортная вещь, золото — восемнадцать каратов и венецианское стекло.
— А качество хорошее? — взглянул на нее Заккес.
— Хорошее? — Женщина улыбнулась. — Господи, там восемнадцать каратов чистого золота. Чем выше проба, тем золото будет мягче, и изделия становятся менее прочными, могут гнуться и ломаться.
— И сколько это стоит? — едва слышно произнес Зак. — Он протянул руку и кончиками пальцев осторожно прикоснулся к изящному медальону. Стекло на ощупь было гладким и прохладным.
— Десять долларов.
— О-о! — У Заккеса сразу вытянулось лицо, и он отнял руку от медальона. — Это… Это, извините, слишком дорого для меня. — Он повернулся, чтобы уйти.
Женщина понимающе кивнула.
— Если вас интересует, могу предложить такой же медальон из сплава серебра за четыре доллара.
— Можно посмотреть? — оживился Зак.
— Конечно. — Женщина вернула медальон на место, закрыла витрину и заперла ее на ключ, потом снова зашла за прилавок, раздвинула занавески и скрылась за ними. Сквозь неплотно закрытые портьеры Заккес видел, как она подошла к большому металлическому сейфу и склонилась над ним.
Зак нагнулся над прилавком и стал рассматривать витрину. Под толстым стеклом были выставлены кольца с крошечными рубинами, сапфирами, бриллиантами. Он попытался разглядеть цифры на микроскопических ценниках. Как ему удалось заметить, самое дешевое кольцо стоило сорок долларов.
Заккес даже присвистнул от изумления. Но тут он заметил алмазное кольцо в обрамлении рубиновых багеток
type="note" l:href="#FbAutId_6">[6]
. На нем была этикетка… Возможно ли такое? Две тысячи долларов. Зак ошарашенно смотрел на ценник. Неужели так много? Он и не предполагал, что ювелирные изделия могут быть такими дорогими.
— Вот, пожалуйста. — Женщина появилась в комнате с фиолетовым бархатным футляром в руках, поставила его перед Заком и откинула крышку.
Это был такой же медальон, как и в витрине, только с цепочкой и оправой не из золота, а из сплава серебра. Заккес вынул из кармана четыре влажные банкноты и с легкостью расстался с ними. Теперь ему поститься до следующего дня, но такая перспектива его не пугала. Медальон с анютиной глазкой был для него важнее еды.
Отец Флэттс посмотрел на карманные часы, нахмурился и резко захлопнул медную крышку, затем бросил взгляд вдоль платформы.
— Поезд опаздывает, — сказал он.
Фиби не ответила. Она сидела на скамье с напряженным, страдальческим лицом. Ей совсем не хотелось встречать Заккеса, но, когда из колледжа пришла телеграмма с точным указанием времени его приезда, дядя настоял на том, чтобы она поехала на вокзал.
— Для Заккеса наступили тяжелые дни, его мать серьезно больна. Ему нужна будет поддержка друзей, Фиби. От станции до фермы Хоувов приличное расстояние, кроме того, мне кажется, он будет рад, если мы составим ему компанию.
Спорить с ним Фиби не решилась.
Она плотно закуталась в шаль и, подавшись вперед, подперла кулаком подбородок. Солнце зашло, и в наступивших сумерках по небу, словно белая гондола, поплыла серебристая луна. Кроме Фиби и ее дяди, поезд ожидали еще три человека. Она посмотрела в их сторону: молодой человек стоял, обняв жену, державшую ребенка.
Фиби вздрогнула и отвернулась. Весь день сегодня у нее сильно болела голова, теперь же, при виде ребенка, она почувствовала ноющую боль в животе. Фиби попробовала несколько раз глубоко вздохнуть, но боль внутри не отпускала и сильно стучало в висках. Это продолжалось уже больше двух месяцев.
«Почему я допустила, чтобы это произошло?» — в который раз спрашивала она себя, хотя прекрасно знала ответ на этот вопрос: «Потому что Честер Сэвидж очень красив, невероятно богат и привлекателен как мужчина. Он обладает всеми мыслимыми и немыслимыми качествами, которые хотела бы найти женщина в мужчине. Против него нельзя было устоять». Это потом Фиби поняла, что одного качества Честеру Сэвиджу все же не хватало — порядочности.
А начиналось все так невинно и просто в один прекрасный осенний день. Деревья стояли одетые в багрец и золото, легкий ветерок навевал приятные воспоминания о недавних летних днях. Так же щебетали птицы, поздние цветы привлекали пчел, над полем плавно кружились бабочки. Непонятно почему, но в этот день время, казалось, остановилось.
Это был удивительный день, он отчетливо держался в ее памяти помимо ее воли. Стоило услышать птичью трель или жужжание пчелы, как тотчас подступал к ней тот роковой день.
Фиби решила использовать замечательную погоду, словно предназначенную для пикника. Она уложила еду в соломенную корзинку, прикрепленную к велосипеду, и отправилась в путь. Оставив за собой Мадди-Лейк, Фиби поехала по пыльной проселочной дороге. Легкий ветерок приятно обдувал лицо. Девушка не собиралась забираться далеко от дома, просто ехала наугад. Очарование осеннего дня было настолько сильным, что она и не заметила, как проехала шесть миль. Здесь Фиби остановилась, сошла с велосипеда и, ведя его в руках, прошла к ручью, протекавшему по самой кромке поля. Перекусив, она незаметно для себя задремала.
Проснулась она оттого, что почувствовала, как что-то щекочет ей нос. Наверное, муха. Не открывая глаз, она лениво отмахнулась от назойливого насекомого, но муха не улетала. Тогда Фиби приоткрыла один глаз, но тут же резко села. Оказывается, проспала она не так мало, день уже шел на убыль.
Девушка протерла глаза, чтобы окончательно проснуться, и огляделась. Инстинктивно она почувствовала, что за ней наблюдают.
По другую сторону дороги, ярдах в десяти от нее росла небольшая группа деревьев. И там стоял он, одной рукой держа за поводья красивую серую лошадь, другой упершись в бок. Почему-то в глаза ей бросился начищенный до блеска сапог, которым он упирался в поваленное дерево. Фиби никогда раньше не встречала этого холеного молодого человека с волевым лицом, густыми черными волосами. Все в нем притягивало и одновременно отталкивало. Девушка сердито посмотрела на него, но он и с места не двинулся и не убрал с губ нагловатую улыбку.
Фиби быстро собрала вещи и вскочила. Уложив в корзинку остатки еды, она вывела велосипед на дорогу и тут обнаружила, что молодой человек и его лошадь преграждают ей путь.
— Пропустите! — холодно проговорила она.
Он усмехнулся, сверкнув крепкими белоснежными зубами. В глазах его отражалась уверенность в собственной неотразимости.
— Настоящая леди добавила бы «пожалуйста», — хорошо поставленным голосом заметил он.
Фиби покраснела.
— А настоящий джентльмен не позволил бы себе напоминать леди о ее манерах. — Она с вызовом вскинула голову. — И пожалуйста, пропустите меня.
— С характером у вас все в порядке, чего не скажешь о манерах, — сказал он, не двигаясь с места.
— Уйдите с дороги, — рассердилась Фиби. Она сделала вид, что хочет на него наехать, но ее маневр не удался. Молодой человек и глазом не моргнул.
— Вы вторглись в частные владения, — тихо заметил он.
— Если я нарушитель, то и вы не лучше, — сверкнула глазами Фиби.
В ответ он ленивым жестом обвел окрестности рукой.
— Тот ручей, поля, земля по обе стороны дороги являются частью владений семейства Сэвиджей.
— А еще мельница, — кивнула Фиби в сторону построек, видневшихся вдали, за полями, затем внимательно посмотрела на него. — Ну и что из этого? Вы здесь при чем?
— Я Честер Сэвидж, — насмешливо вымолвил он.
Фиби смущенно замолчала, но через минуту пришла в себя.
— Извините, что зашла в ваши владения, — запальчиво сказала она. — Теперь вы удовлетворены? — Зло посмотрев на молодого человека, она поставила правую ногу на педаль.
Он отвел свою лошадь в сторону, пропуская девушку, но от волнения и спешки она недостаточно энергично нажала на педаль, и велосипед опрокинулся, увлекая ее за собой.
— Это все из-за вас, — вскрикнула Фиби. Ей было не столько больно, сколько обидно и досадно.
— Разрешите вам помочь. — Он отпустил поводья, нагнулся, поднял велосипед, затем подал ей руку.
С минуту она колебалась, потом неохотно протянула ему свою руку.
Он рывком поставил ее на ноги, и она по инерции неловко ткнулась в него. Сердце Фиби сильно забилось.
— Вы ушиблись? — спросил он с неподдельным участием.
Она отодвинулась от него и нагнулась, чтобы отряхнуть юбку, но он продолжал держать ее за руку, Фиби почувствовала странное волнение, когда ощутила на себе пристальный взгляд его горящих глаз. Неожиданно ее охватила непонятная слабость, а стук сердца все нарастал, пока не превратился в оглушающий грохот.
Так все и началось. Первая встреча. Взаимное влечение. Страсть. Яростное пламя любви с ее стороны, удовлетворение желания — с его.
И коварный обман.
В душе Фиби Флэттс всегда находили отклик романы сестер Бронте. Не раз воображение рисовало ей пустынный деревенский пейзаж, заболоченный луг, над скалистыми вершинами холмов гуляет ветер, и от его резких порывов гнется к земле трава. И на этом фоне привлекательный молодой человек, высокий и темноволосый, скрывающий, как потом выясняется, какую-то ужасную тайну. Он очаровывает неискушенную, но сильную духом героиню. Такими романами зачитывалась Фиби в свободное время, представляя себя на месте героинь. В книгах герой всегда был сильным и мужественным, а любовная история была чревата опасностью. Однако в конце романа она торжествовала. И героиня, какой бы сильной натурой она ни была, готова была встретить любовь.
То же чувствовала и Фиби.
Сэвиджи были одним из самых богатых и влиятельных семейств в округе. Их единственный сын Честер наследовал тысячи акров земли, мельницы, зернохранилища. Для Фиби он стал воплощением ее мечты, реальностью ее романтических представлений.
Они стали встречаться. Фиби обманывала Флэттсов, изобретая для этого одно оправдание за другим, плела хитроумные сети, чтобы с помощью своих чар завлечь в них Честера Сэвиджа. Тогда ей и в голову не приходило, что роль мухи отводилась ей.
Их свидания проходили в укромных местах: на опушке леса, пока стояла хорошая погода, а когда ударили первые морозы, они перенесли место встреч в заброшенный сарай.
Сначала Фиби старалась побороть искушение, но сопротивлялась ему слабо, будучи во власти своих романтических книжных иллюзий. Ей представлялось, как возле их дома со шляпой в руке останавливается Честер Сэвидж. Ухаживая за ней, он старается добиться ее руки и в конечном итоге просит у Флэттсов разрешения вступить с ней в брак.
Вот как представляла себе Фиби этот роман. Она уговорила отца Флэттса купить для нее лошадь, и с тех пор прогулки верхом стали хорошим прикрытием для свиданий. Она могла приезжать и уезжать совершенно открыто, и никто не задавал ей никаких вопросов.
Сначала они довольствовались обычными тайными свиданиями. Фиби была готова на все, только бы ощущать на губах его жаркие поцелуи и чувствовать силу его объятий.
Но время шло, и их отношения изменились. Его жадные губы искали не только ее губы, но и грудь. Постепенно его ласки становились все смелее и настойчивее, и в конце концов он овладел ею, и она познала блаженство, которого не могла и представить. Вначале она боялась, но все оказалось так замечательно. Секс стал для нее чем-то похожим на наркотик. Ее неодолимо тянуло к нему, она испытывала невероятное наслаждение, чувствуя его внутри себя, обхватывая ногами его нагое тело. Она обращалась к своей душе и все время твердила, что не может быть низким и скверным то, что так прекрасно. Фиби пришла к выводу, что тетя Арабелла лгала, говоря, что близость с мужчиной приносит боль, наоборот, Фиби в тайне минуты чувствовала себя на вершине блаженства, она жила и дышала единственно ради того, чтобы еще и еще раз насладиться этими чудесными мгновениями. Страсть вдохнула в нее жизнь, она вся расцвела. Лицо ее светилось счастьем, глаза лучились.
Арабелла заметила в племяннице перемену и сказала об этом отцу Флэттсу.
— Я так рада, что бедняжка Фиби наконец пришла в себя после гибели родителей. Я очень за нее беспокоилась. Она была такая вялая, ко всему безучастная. Свежий деревенский воздух пошел ей на пользу. Как хорошо, что ты купил ей эту лошадь.
Подслушав слова тети, Фиби только улыбнулась про себя: «Если бы тетя Арабелла знала истинную причину, пробудившую меня к жизни!» Но она и не думала делиться с тетей своим секретом. Но все-таки жаль, что не было у нее закадычной подруги, которой можно было бы поведать свои сердечные тайны. Фиби ни с кем не дружила. Со времени ее приезда в Мадди-Лейк она оставалась безучастной ко всему, пока в ее жизнь не вошел Честер Сэвидж.
Их свидания продолжались регулярно. И вдруг Честер пропустил одну из встреч. Три дня подряд Фиби приходила к условленному месту. Ее охватывал панический страх при мысли о том, что с ним могло произойти что-то ужасное. Его не было два дня. В полном отчаянии она несколько часов ждала его, напрягая слух, стараясь уловить стук копыт. Ее воображение рисовало ужасные картины: с ним произошел несчастный случай, он заболел, а может, и умер.
На третий день он поджидал ее.
Увидев его живым и невредимым, она почувствовала огромное облегчение и, бросившись к нему в объятия, зарыдала. Он крепко прижал ее к себе, покрывая лицо поцелуями, и стал нашептывать те ласковые слова, которые были ей так необходимы, фиби собралась с духом и хотела заговорить о женитьбе, но он с жадностью продолжал ее целовать. В них вспыхнуло желание, они устремились друг к другу, их тела слились, потом еще и еще. Говорить было некогда. Они не могли оторваться друг от друга, ведь не виделись они целых два дня.
Честер вернулся, они занимались любовью, что ей еще надо? Он был очень возбужден, ему все было мало. Фиби чувствовала, что нужна ему. Только она могла удовлетворить его ненасытную страсть. Он принадлежал только ей.
По крайней мере так думала она.
Шли месяцы, и Честер все чаще стал пропускать свидания, но его отговорки всегда звучали очень правдоподобно. И она верила ему безраздельно. У нее не было причин сомневаться в его искренности. Он был ее любовником, и ей просто необходимо было верить в правдивость его слов. Ей приходилось верить, потому что в противном случае… в противном случае ее мечтам и планам не суждено было сбыться.
В своих мечтах она взлетала очень высоко. «Фиби Сэвидж», — твердила она про себя, и с каждым разом ей все больше и больше нравилось это словосочетание, оно ласкало ей слух. Фиби Сэвидж, миссис Сэвидж. Молодая, властная и невероятно красивая миссис Честер Сэвидж.
Она была на вершине блаженства, но ее ждало горчайшее разочарование. Он никогда больше с ней не встретился. Никогда.
Отчаявшись, Фиби оседлала лошадь и отправилась в поместье Сэвиджей — дом с прилегающими постройками находился сразу за мельницей. Она подъехала к великолепному зданию с колоннами. Дворецкий сообщил ей, что мистер Сэвидж уехал в город по делам.
— Может быть, вы хотите поговорить с миссис Сэвидж? — осведомился он.
Фиби кивнула, ожидая, что встретится с матерью Честера. Но эта холодная высокомерная красавица была слишком молода.
— Мое имя Фиби Флэттс, — мягко сказала она. — Я приехала, чтобы повидаться с вашим братом.
Женщина рассмеялась.
— Так это ты и есть! — сказала она с насмешкой в голосе и принялась разглядывать Фиби.
— Простите, не понимаю вас, — в замешательстве произнесла Фиби. Она ожидала, что сестра Честера обнимет ее или поцелует в щеку. Но все равно, она постарается поладить с его сестрой даже после такого холодного приема.
— Как я понимаю, тебя интересует Честер? — спросила женщина.
— Да, — улыбнулась Фиби, — а он скоро вернется?
— Надеюсь, что да, — ответила красавица. — У меня все права, чтобы дожидаться его возвращения. Ведь он мне не брат, а муж. — Увидев, как оцепенела Фиби, она добавила: — Разве ты газет не читаешь? Мы поженились в Сент-Луисе на прошлой неделе.
Фиби в ужасе отпрянула, ее словно холодом обдало: «Этого не может быть, — думала она. — Со мной не может такое произойти. Это просто дурной сон. Я проснусь и…»
— Однако тебя я должна поблагодарить, — приторно-вежливо проговорила жена Честера. — Ты мне очень помогла. То, что он не мог получить от меня, давала ему ты. Но послушай моего совета, — она понизила голос и заговорщически улыбнулась. — Как женщина женщине скажу: в следующий раз будь поосторожней с мужчинами, не позволяй им слишком много. Они любят проводить время с теми, кто доступен и разрешает все, но на таких не женятся. — С этими словами красавица с такой силой захлопнула перед ней дверь, что Фиби почувствовала порыв ветра.
— Нет! — закричала Фиби. В ее голосе звучала невыносимая боль. Она неуверенно отступила на шаг, зажимая руками уши. — Нет, это все неправда!
Потом повернулась и бросилась вон из поместья, подальше от чудесного дома, в котором мечтала поселиться. Теперь этот дом принадлежал другой, той, что вела с ним свою игру и победила. А она проиграла.
Фиби не помнила, как оказалась дома. В голове было пусто, никаких мыслей, только нестерпимая боль и полное замешательство. Один миг — и чудесный мир грез рассыпался в прах. Но какими бы ни были ее душевные муки, Фиби для себя твердо решила, что ничто никогда ни о чем не узнает. Что бы ни случилось.
Дни проходили за днями. Фиби жила как во сне. Она хорошо скрывала свои чувства: никто ничего не заподозрил. Дни были настоящей пыткой. Некоторое облегчение приносили ночи, когда в сновидениях она вновь встречалась с Честером Сэвиджем. Его руки вновь ласкали ее, принося минуты наслаждения и счастья. Ночи можно было выносить, но, к сожалению, они были слишком короткими.
Фиби опять вернулась к книгам, пела в церковном хоре, занималась домашними делами. Свет бушующей страсти на ее лице угас, его сменило чувство стыда и печали.
Теперь она сидела на вокзале в ожидании приезда Заккеса. Издалека донесся протяжный свисток приближающегося поезда, в нем ехал человек, в котором, как внезапно поняла Фиби, было ее спасение. Он сможет поддержать тот огонь, что разжег в ней Честер Сэвидж.
8
Первое, о чем он подумал: «Она еще больше похорошела».
Фиби тоже подумала: «А он не так уж плох. Значительно лучше, чем я его запомнила. Одет аккуратно и чисто, хотя костюм несколько помялся в дороге. Вполне прилично выглядит, даже симпатичный. Совсем ничего. Конечно, не чета Честеру Сэвиджу, но я смирилась бы и с чем-нибудь похуже».
Фиби наградила Заккеса самой обворожительной улыбкой и заставила себя нежно пожать ему руку. На минуту она представила, что перед ней Честер Сэвидж, но тут же прогнала эту мысль. Нужно было смириться. Честер Сэвидж навсегда ушел из ее жизни.
Она должна забыть его.
Отец Флэттс управлял коляской, а молодые люди сидели бок о бок за его спиной, Фиби отвернула полог и набросила его им на колени, при этом ее пальцы как бы случайно коснулись его ног. Коляску нещадно трясло и раскачивало из стороны в сторону, и время от времени их толкало друг к другу.
— Я скучала о тебе, я так долго ждала встречи, — сказала она мягко.
— Это правда? — повернулся к ней Зак, его глаза поблескивали в белесоватом свете луны, а по голосу чувствовалось, что он польщен.
— Правда, — ответила Фиби, не встречаясь с ним взглядом.
Заккес промолчал.
— Здесь так спокойно, тихо, — со вздохом проговорила она, — ничего интересного не происходит. — Она тихонько рассмеялась: — Да ты и сам знаешь. — Помолчав немного, Фиби решилась задать вопрос, чтобы ясно представить, на что можно было рассчитывать: — У тебя есть друзья в колледже?
— Несколько, — судорожно глотнул он воздух. Ее близость волновала его и одновременно вызывала какую-то неловкость.
— А они все студенты колледжа? — снова забросила удочку Фиби.
— Да.
«Значит, у него никого нет, — с удовлетворением подумала Фиби. — Тем лучше». Когда она вновь заговорила, голос ее звучал менее напряженно.
— Теперь ты вернулся, и мы сможем чаще видеться. Конечно, если я не буду мешать. Ну, ты понимаешь, занимать чужое место. — В темноте ее глаза блестели.
— Нет, нет, — сказал Зак решительно. — Ты хочешь меня видеть? Я хочу сказать, ты действительно хочешь меня видеть?
— Ну конечно! — Она улыбнулась, взяла его под руку и, понизив голос, продолжала: — А помнишь, когда ты работал во дворе или в саду, ты украдкой следил за мной. Я чувствовала твои взгляды, никогда этого не забуду. Ты, как тень, повсюду ходил за мной. Стоило мне повернуть за угол, а ты уже был там: стриг кусты или обрезал деревья. — Она звонко рассмеялась. — Мне кажется, ты повсюду поджидал меня.
— Извини, если это тебя раздражало.
— Гм, в любом случае со временем чувства меняются. — Она старалась придать своим словам как можно больше искренности. — Я поняла, что скучаю без тебя. И вот ты наконец вернулся! — Она освободила руку и, хлопнув в ладоши, приложила указательные пальцы к губам, как при молитве. — Ты привез мне подарок? — вдруг спросила Фиби.
— Подарок?
— Ну, знаешь… — она неопределенно взмахнула рукой, — что-нибудь из колледжа. Разве ты не знаешь, что молодые люди обычно привозят своим… своим знакомым девушкам маленькие подарки, сувениры.
— Ах, да, я… — смешался Заккес, чувствуя, что краснеет. — Да, я… я тебе кое-что привез, — наконец выдавил он.
— О-о! А что? — Она вся подалась в его сторону, в ее голосе слышалось нетерпение.
Он неохотно полез в карман и коснулся маленького бархатного футляра, такого гладкого и теплого. На секунду он крепко сжал коробочку, там был серебряный медальон с цепочкой. Он купил его матери, а не Фиби. «Какую глупость я сделал, — мысленно ругал себя Зак. — Нужно было что-нибудь купить и для Фиби. И почему я не додумался до этого?»
Но даже если бы ему и пришла в голову такая мысль, денег на два подарка не хватило. Заккес в смятении колебался. Он понимал, что для матери означает его подарок и как она его будет беречь. Наверное, ему нужно было сказать Фиби, что в спешке он его забыл или потерял. Но она так тепло его встретила и сказала, что ждала. Эта мысль, наполнив его сердце гордостью, польстила его мужскому самолюбию, еще больше укрепив чувство к Фиби. Он должен каким-то образом ответить на ее внимание. Зак медленно достал из кармана бархатный футляр.
— Вот, — протянул он коробочку Фиби.
— О-о-о! — Она радостно схватила футляр, торопливо подняла крышку и при лунном свете попыталась разглядеть, что там лежит.
— Ожерелье, — выдохнула она. — О, Заккес, зачем же такой дорогой подарок! Я хотела сказать, я так рада. Никто мне ничего подобного не дарил. — Она наклонилась и чмокнула его в щеку.
Заккес застенчиво улыбнулся и уставился в колени. Ему всегда нравилась Фиби, но он и думать не смел, что она испытывает к нему похожие чувства. Неужели он и правда так ей нравился? Зак медленно поднял руку и дотронулся до щеки в том месте, куда она его поцеловала: щека приятно горела. Все было так хорошо, что даже не верилось.
Спустя полчаса они добрались до фермы Хоувов. Маленькие окошки освещал тусклый свет керосиновой лампы. Зак соскочил на землю, снял чемодан, двумя руками пожал руку Фиби и махнул на прощание отцу Флэттсу. Вскоре их коляска скрылась в ночи.
Заккес огляделся. Ночной ветер был ласковый и влажный, именно таким он остался в его памяти. Громко стрекотали кузнечики, трещали цикады. В деревьях шумел ветер. Откуда-то издалека донесся собачий лай.
Неожиданно его охватили тревога и одиночество. Обычно редко кто заглядывал на ферму, и Зак хорошо помнил, как все торопились выйти навстречу нежданному гостю. Но никто не вышел его встретить.
Заккес медленно поднялся по шаткому крыльцу, поставил чемодан и уставился на побитую непогодой дверь. Постоял, затем толкнул дверь и вошел в дом, кишевший мухами. Они были повсюду.
Превратившаяся в лохмотья занавеска, разделявшая комнату, была отодвинута, и Заккес сразу увидел мать, лежавшую на кровати с закрытыми глазами. Дышала она тяжело, с хрипом. В такт ее дыханию раздавался храп Натаниэла. Сидя у постели больной, отец уснул, сложив на коленях руки и уронив голову на плечо. Заккес медленно подошел к постели и пристально посмотрел на мать, сердце его болезненно сжалось. Она страшно похудела. Мать всегда была худощавой, но жилистой и крепкой. Теперь кожа на лице стала почти прозрачной, рука, лежавшая поверх одеяла, была невероятно худа и бледна. Все ее изнуренное болезнью тело было покрыто потом. Даже одеяла промокли насквозь.
Мать, казалось, почувствовала его присутствие. Глаза ее раскрылись.
— Зак, — едва слышно прошептали ее губы, — мой сын. — Она медленно протянула к нему дрожащую руку.
— Мама! — Как будто сдавленные рыдания вырвались у Зака. Он встал на колени у кровати, крепко сжимая ее холодную, влажную руку, потом поднес ее к губам.
Она повернула голову на подушке, чтобы лучше видеть сына, запавшие ее глаза горели каким-то горячечным блеском.
— Дай же мне посмотреть на тебя. — Губы больной тронула слабая улыбка. — Ты вырос, сынок. Господи, а красивый какой стал. Видно, тебе живется там хорошо.
— Мама, я приехал сразу, как только узнал, что ты больна. — Он с удивлением заметил, что перешел на просторечие, на котором говорил в детстве. Как будто хотел убедить мать, что он не изменился, остался прежним ее сыном, что учеба не разделила их.
— Знаю, что ты спешил, сынок, — тяжело вздохнула мать и неожиданно села, зайдясь в кашле. Кашель был глухой, казалось, она никогда не перестанет кашлять. Она отвернулась, поискала тряпку и сплюнула. Затем снова откинулась на подушку и улыбнулась виновато. — Это все из-за болезни, — проговорила она слабым голосом.
— А ты давно заболела, мама?
— Да сразу почти как ты уехал, — тихо сказала она.
— Почему вы мне ничего не сообщили, почему не попросили отца Флэттса написать мне?
— Он хотел, но я ему не разрешала. Знаешь, сынок, у тебя впереди целая жизнь. Я не хотела тебе мешать. — Глаза ее застилали слезы.
— Я люблю тебя, мама, — сказал Зак.
— Я знаю, сынок, — ответила мать нежно. — И я очень рада, что дела у тебя идут хорошо. Я так горжусь тобой. Вот что поддерживало меня все это время. Даже доктор Фергюсон так говорит. — Она помолчала. — Меня бы уже давно не было, если бы не мысли о тебе.
— Не говори так, мама, — горячо зашептал Зак. — Ты будешь жить. Я не дам тебе умереть.
Она через силу улыбнулась.
— Рано или поздно мы все там будем.
— Значит, я постараюсь, чтобы это было нескоро.
— Хочу тебя попросить, сынок.
— О чем, мама?
— Обними меня на минутку.
Он наклонился, чтобы поцеловать ее. Неожиданно мать отшатнулась.
— Не целуй меня, — прошептала она.
— Почему? — Он непонимающе смотрел на нее.
— Доктор Фергюсон так говорит. Не надо целовать. И не касайся моей тряпки.
— Почему, что с тобой такое?
— Что-то с легкими. Забыла, как называется. Доктор Фергюсон сказал, что все из-за холодных зим и от холода в доме.
— Туберкулез, — сказал Зак.
— Да, точно. — Мать снова улыбнулась, на этот раз счастливой улыбкой. — Ты и впрямь становишься образованным. Господи, как ты лихо выговариваешь такие длинные слова!
Натаниэл неожиданно проснулся. Он посмотрел на Зака и тяжело поднялся. Он тоже сильно сдал: еще больше похудел и постарел. Вид у него был очень измученный.
— Привет, папа! — заставил себя улыбнуться Заккес.
— Привет, сынок.
И тут Натаниэл сделал то, чего никогда раньше не делал. Он быстро подошел к кровати, обнял сына и крепко прижал его к себе.
9
Шел дождь, тихий и ровный, какие обычно бывают в деревне. Шум дождя создавал иллюзию, что кто-то не переставая скребет крышу. Зак выглянул в окно, но увидел лишь потоки воды. Там, где в доме протекала крыша, были поставлены бадьи, и Зак слышал, как в них с громким бульканьем падали капли.
Натаниэл сидел в кресле, безучастный ко всему. Казалось, жизнь потеряла для него всякий смысл. Урожай перестаивал в поле, изгороди требовали ремонта, даже инструменты потихоньку начали ржаветь. Единственное, что он делал регулярно, — это кормил и поил животных, чтобы они не погибли. Все остальное его не интересовало.
Зак нагрел в большом котле воду и занялся мытьем кухонной утвари, которая копилась неделями. Труд был тяжелый и неблагодарный, но он был рад хоть какому-то занятию, лишь бы не сидеть без дела.
Вымытая и вычищенная посуда, кастрюли со сковородками засверкали как новые. После этого Зак занялся уборкой дома. Но хоть руки у него и были заняты, из головы не шли мысли о болезни матери.
Наведя в доме порядок, Зак вышел на веранду, справедливо решив, что отдых ему не помешает. Он сел на скамью, прижавшись спиной к стене, наслаждаясь свежестью промытого дождем воздуха. Юноша подавил зевок. Странно, но только сейчас он почувствовал, до какой степени устал. Сказывалось напряжение последних трех дней. Сначала поездка в поезде, когда он почти не сомкнул глаз, предыдущая ночь тоже прошла без сна: мать заходилась в приступах удушливого кашля.
Теперь Заккес почувствовал, как слипаются веки. Он уронил голову на грудь и задремал. Проснулся, ощутив рядом чье-то присутствие. Зак поднял голову.
— Доктор? — удивленно сказал он.
Доктор Фергюсон был небольшого роста, плотный, с приятным красноватым лицом и непокорными седыми волосами.
— Здравствуй, Заккес. — В его голосе звучала тревога.
Зак встал, и они пожали друг другу руки. Рукопожатие доктора было сильным и дружеским.
— Не будешь возражать, если я посижу с тобой?
— Что вы, конечно, нет. Присаживайтесь, пожалуйста.
Они сели, доктор осторожно поставил рядом свой черный кожаный саквояж.
— Волнуешься, сынок? — спросил он.
Зак кивнул.
— Вы уже осмотрели мать?
— Я пришел с полчаса назад, — кивнул доктор Фергюсон.
— Ну и как?
— Боюсь, что дела не очень хороши. Совсем даже неважные.
Заку показалось, что на него свалилась огромная тяжесть.
— Что-нибудь можно сделать?
— Боюсь, что нет, — вздохнул доктор Фергюсон, глядя на дождь. — Можно только несколько облегчить ее положение. Если у вас есть деньги, я бы посоветовал поместить мать в клинику в Северной Каролине. В противном случае… — он беспомощно пожал плечами, — боюсь, что она умрет, и довольно скоро. При ее болезни этот дом — малоподходящее жилье, со всеми его сквозняками и дырами в потолке.
— Но у нас нет другого дома, — с горечью проговорил Заккес.
— Я знаю, — мягко согласился доктор.
— Можно мне сейчас войти и побыть с ней?
Доктор Фергюсон кивнул, и Зак вошел в дом.
Сью Эллен, казалось, спала, разметав по подушке тонкие редкие волосы. Лицо было бледным и изможденным, под глазами залегли черные тени.
— Ма, — тихо позвал Зак.
Больная медленно открыла глаза, протянула руку и коснулась руки Заккеса.
— Доброе утро, сынок, — слабо проговорила она.
Он взял ее руки в свои, и сердце его сжалось от жалости: даже пальцы ее казались хрупкими и ломкими. Зак присел на край кровати.
— Ты плохо спала, ма. Как сейчас себя чувствуешь?
— Немного лучше. Ночью мне хуже, чем днем. Надеюсь, я не мешала тебе спать.
— Нет, что ты, — солгал он. — Меня и пушкой не разбудишь.
Она тяжело вздохнула и сдвинула брови.
— Я так устала все время лежать. Это хуже всего. Я не привыкла ничего не делать.
— Вот поправишься и снова займешься делами.
— Нет, — покачала она головой, — я уже не встану. Думаю, что скоро умру. Тогда твой отец сможет опять заняться делами. Я как камень у него на шее.
— Ну что ты такое говоришь!
Она высвободила свою руку, повернула голову набок и заговорила в подушку, голос ее звучал глухо.
— Я старалась быть твоему отцу хорошей женой. Я много работала и как могла растила его детей. Сейчас всему пришел конец. — Мать повернулась к Заку, в ее широко раскрытых глазах блестели слезы. — Когда я умру, сделай одолжение, побудь немного с отцом. Он намного добрее, чем старается казаться, и ему сейчас очень тяжело.
Глаза Зака застилали слезы.
— Обещаю, — тихо проговорил он. — Но я не хочу слышать больше такие разговоры. Ты поправишься. Я постараюсь сделать все, что смогу.
Но Зак не был уверен, слышала ли мать его слова. Ее глаза были закрыты, дыхание выровнялось, смягчилось. Она наконец уснула.
Доктор Фергюсон все еще дожидался его на веранде. Зак медленно опустился на скамью. Его била дрожь.
— Та клиника, о которой вы упоминали, — с минуту поколебавшись, сказал он, — что вы можете о ней сказать?
— Это дорогая клиника, сынок. Слишком дорогая для большинства больных. Только богатые могут себе позволить лечиться в ней.
— Но лечение может помочь маме? — продолжал расспрашивать Заккес.
— И да и нет, — осторожно ответил доктор. — Боюсь, что совсем вылечить туберкулез не удастся, но при хорошем уходе болезнь можно на время приостановить. Может даже наступить некоторое улучшение.
— Тогда выбора у нас нет, — решительно проговорил Зак. — Нам нужно обязательно отправить ее туда. Сколько это будет стоить?
Доктор взглянул на юношу.
— Думаю, около ста долларов в месяц.
— Сто долларов! — Зак замер, не решаясь вздохнуть. — Да у кого же бывают такие деньги! И сколько ей нужно там пробыть?
— Как минимум три месяца, может быть, четыре. А может, и шесть или восемь.
У Заккеса голова пошла кругом. Три месяца в клинике будут стоить триста долларов, восемь месяцев — восемьсот.
— У нас нет таких денег.
— Я знаю, сынок, — мягко сказал доктор Фергюсон.
— Но если мы достанем деньги, вы сможете устроить ее в клинику?
— Конечно, — ответил доктор, — это частная клиника, они примут любого, кто может заплатить за лечение.
В этот день навестить Сью Эллен приехали Летиция, Теодерик и их четверо детей. Старшему из них, Джесси, было пять лет, дальше шли: Стокли — четыре года, Перл — два с половиной и Салли Сью — шесть месяцев. Летиция не знала, что Зак вернулся, и тепло обняла его. Теодерик сильно пожал ему руку. Двое старших детей выбежали на дождь.
— Только не промокните насквозь! — крикнула им вслед Летиция, но они ее не слышали. Взрослые, Перл и Салли Сью посидели немного со Сью Эллен, но она быстро устала, и все вышли из комнаты. Натаниэл и Теодерик сидели на веранде и пили муншайн, Перл играла у их ног. Дождь перестал. Летиция взяла на руки Салли Сью, и брат с сестрой снова пошли к ручью, где когда-то он доверил ей свои мечты.
Годы тяжелого труда уже начинали сказываться на Летиции, хотя она оставалась еще крепкой и сильной. Но Зак видел перемены — сестра как бы усохла, губы у нее были плотно сжаты, скулы заострились. Кожа на лице потемнела от солнца, а от глаз разбежались лучиками морщинки. Держалась она очень прямо. Глаза стального оттенка смотрели невозмутимо спокойно, почти холодно, улыбалась она редко и, казалось, совершенно утратила чувство юмора.
Зака охватили дурные предчувствия. Сначала он мог с определенностью сказать, что сестра согласится с его предложением, но теперь, глядя на нее, он уже не был так уверен.
Зак ждал удобного момента, чтобы сказать о своих планах. Первой заговорила Летиция.
— Я слышала, учеба у тебя идет хорошо.
Зак кивнул.
— Все гордятся тобой. Не надо, детка, — сказала она, обращаясь к Салли Сью, которая пыталась ухватить ее за волосы.
— А я слышал, у вас с Теодериком дела тоже идут неплохо. Мама говорила, что вы расширили ферму.
— Да, — кивнула Летиция, — мы купили еще тридцать акров в прошлом году, когда умерла вдова Додельсон.
Зак решил, что подходящий момент настал. Он глубоко вздохнул.
— Летиция?
— Да?
— Мы должны сделать что-нибудь, чтобы помочь маме.
— Что сделать?
— Доктор Фергюсон говорит, что, если мы отправим ее в клинику в Ашевилле, она может еще поправиться. — Он пожал плечами. — Кто знает, но уж хуже ей не будет.
— И что же, — осторожно спросила Летиция, — в чем же дело?
— Лечение стоит дорого, — тяжело вздохнул Зак.
— У-у! — Она решительно потрясла головой. — У нас нет денег, Зак. Мы заплатили за землю, есть еще другие платежи. Нужны деньги на новые машины, и, чтобы кормить детей, тоже нужны деньги. Много денег. Мы не можем потерять то, что имеем.
— Но на карту поставлена жизнь нашей матери, — удивленно глядя на сестру, сказал Зак.
— Но она все равно умрет, — с неумолимой логикой заключила Летиция.
Зак крепко стиснул зубы, потом горячо воскликнул:
— Клиника поможет, ей станет лучше, я знаю! Ей нужны уход и хорошее лечение.
— Это никому не помогает.
— Почему ты так говоришь?
— Теодерик не верит докторам. — Она взяла Салли Сью на другую руку. — А он всегда оказывается прав. Когда вдова Додельсон заболела, то все шло нормально, пока она не обратилась к врачу. А когда доктор Фергюсон взялся ее лечить, тут ей и конец. Так же было и с Вилли Брашером. — Летиция многозначительно посмотрела на брата.
— Возможно, и так, но, может быть, они обратились к врачу слишком поздно, — предположил Зак.
— Теодерик так не думает, — покачала головой Летиция, — и я тоже. Это пустая трата денег, вот что это такое. А деньги достаются тяжело.
Зак пристально смотрел на сестру. Ласковое журчание ручья вдруг громом отдалось в его ушах.
— Это значит, что ты не хочешь помочь нам отправить маму в клинику? — спросил он неожиданно охрипшим голосом.
— Я хочу помочь маме, — осторожно проговорила Летиция, — но ни я, ни Теодерик не хотим помогать доктору Фергюсону зарабатывать деньги. И от клиники толку не будет.
Вот и конец разговора. Зак глубоко вздохнул. Итак, придется все сделать самому, ничего другого не остается.
10
Фиби Флэттс сидела у окна уже два с половиной дня, но Заккес не появлялся. Потихоньку начал подкрадываться страх, что он не придет никогда. Может быть, ее чары не подействовали или она каким-то образом, сама того не ведая, отпугнула его? О-о! Она сознавала, что любые предположения возможны, и если продолжать об этом думать, то можно сойти с ума.
Услышав стук копыт и скрип повозки, Фиби раздвинула кружевные занавески и в который уже раз выглянула в окно. Сердце чуть не выпрыгнуло у нее из груди: это был он!
Она тут же вскочила, подошла к зеркалу, поправила волосы, торопливо вышла на веранду, но с крыльца спустилась легко и плавно, благоразумно подобрав юбку, чтобы не испачкать кружевную кайму.
Не успел Зак соскочить с повозки, а Фиби уже стояла перед ним с зардевшимся лицом, сияя от возбуждения.
Несколько мгновений юноша пристально смотрел на нее. Они не виделись со дня его приезда, когда Фиби с отцом Флэттсом встречали его на станции, но тогда была ночь, и тусклый свет фонарей не позволял как следует разглядеть ее. Теперь при свете дня Зак увидел, что Фиби была еще прекраснее, чем он мог себе представить. У него даже дух захватило, когда он взглянул на нее.
Зак подумал, что никогда еще не встречал лица такой редкой красоты. Оно поражало своей изысканностью и утонченностью, миниатюрная фигурка придавала ей особое очарование, которое исчезло бы, будь Фиби выше ростом или крепче.
Плавно сужающееся книзу лицо напоминало сердечко, скулы были приподняты, маленький изящный носик имел совершенную форму. Губы у Фиби были пухлые и нежно-розовые, лицо обрамляли блестевшие на солнце золотистые нити волос, ниспадавших на плечи тяжелыми локонами. Фиби надела свое лучшее платье, все из белых кружев, она шила его всю зиму под руководством Арабеллы. Впечатление было настолько сильным, что Заккес на мгновение лишился дара речи.
На шее Фиби красовался его подарок — серебряный медальон с анютиной глазкой.
— Привет, Заккес. — Голос Фиби был глубокий и чуть хрипловатый, в этот момент он решил, что женится на ней.
— Здравствуйте, мисс Фиби. — Он взял ее руку в свои и улыбнулся, глядя на нее сверху вниз, впервые почувствовав, какая она миниатюрная.
— Не называй меня мисс Фиби, — весело пожурила она его. — Для тебя я просто Фиби. Ты меня так и называй. — Она смело взглянула на юношу, глаза ее искрились. — Теперь снова поздоровайся со мной.
— Здравствуй… Фиби, — сказал он, слегка запнувшись.
— Ну вот, совсем не трудно, правда? — Она одарила Зака самой ослепительной улыбкой, на какую была способна. Улыбка озарила ее лицо.
Юноша почувствовал, что заливается краской. Теперь, когда она устранила разделявший их барьер, ему хотелось о многом поговорить, многое ей сказать, но он не мог выразить свои чувства словами, по крайней мере сейчас. Цель его приезда была куда важнее.
— Его преподобие дома? — спросил Зак.
Фиби покачала головой.
— Он в церкви.
— Сейчас мне нужно с ним увидеться, — сказал Заккес. — Потом я зайду, и мы с тобой поговорим, да, Фиби?
— Я приготовлю кофе, — улыбнулась она, пристально глядя ему в лицо. — Когда придешь, кофе будет готов.
— Спасибо, я скоро буду, — улыбнулся в ответ Зак.
Обшитая досками церковь показалась ему меньше, чем он ее помнил. Пока его не было, деревья вокруг сильно разрослись. Обе створки двери были распахнуты.
Войдя внутрь, Заккес остановился и осмотрелся. Цветные стекла витража отбрасывали все те же маленькие радуги. Со стороны алтаря доносились какие-то скребущие звуки. В нос Заку ударил едкий, неприятный запах свежего лака. Он увидел две склоненные фигуры: юноша шлифовал скамью, а отец Флэттс покрывал золотистым лаком другую, уже подготовленную.
Услышав шаги Зака, его преподобие поднял голову, аккуратно положил кисть на банку с лаком, вытер руки ветошью и вышел в проход.
— Заккес, мой мальчик! — приветливо воскликнул он.
Они обменялись рукопожатиями. На румяном лице отца Флэттса появилось участливое выражение.
— Как мама? Ей не лучше?
— Боюсь, что нет, — покачал головой Зак.
— Печально это слышать, она замечательная женщина.
— Да, сэр, — ответил Зак. Губы его были плотно сжаты, волнуясь, он переминался с ноги на ногу, не поднимая глаз. — Отец Флэттс, — наконец решился он, — можно с вами поговорить?
Его преподобие оглянулся на юношу, занятого шлифовкой, и сказал:
— Да, конечно, пойдем.
Он взял Заккеса за руку и повел его в ризницу. Когда они вошли, отец Флэттс закрыл дверь и, указывая на деревянный стул с высокой спинкой, пригласил:
— Садись, сынок.
Зак сел, сжав руки.
— Я знаю, что Хоувы в городе не имеют веса, — сказал он спокойно и посмотрел на священника. Взгляд его голубых глаз был ясен и открыт. — Я подумал, что вы сможете помочь. Больше мне не к кому обратиться.
— Да, конечно, сделаю все, что в моих силах. — Отец Флэттс опустился на скамью напротив и вопросительно глянул на юношу. — Я тебя слушаю.
Заккес откашлялся.
— Мне нужно получить ссуду в банке.
— А для чего?
— Доктор Фергюсон говорит, что в Северной Каролине, в Ашевилле, есть частная клиника. Он думает, что там смогут помочь маме.
— Но это дорого, — догадался отец Флэттс.
— Да, очень дорого, — с горечью подтвердил Зак.
Его преподобие кивнул и посмотрел на свои карманные часы.
— В этом случае, — сказал он, — не будем терять время. Пойдем посмотрим, что нам удастся сделать до обеда.
Через десять минут они уже стояли перед входом в Фермерский банк. Зак на минуту остановился, поправил рубашку, отряхнул пыль с брюк и башмаков и взглянул на отца Флэттса.
— Ты готов? — мягко осведомился священник.
Заккес глубоко вздохнул и кивнул.
— Не волнуйся, сынок. — Отец Флэттс ободряюще похлопал юношу по спине. — Мак Коллинз человек честный, хотя характер у него не сахар.
Юноша благодарно улыбнулся, и они поднялись на две ступеньки, отделявшие их от двери.
— Проходи, — сказал священник, пропуская Зака вперед.
Зак вошел, за ним — отец Флэттс. Юноша с интересом огляделся. За все годы, прожитые в Мадди-Лейк, он ни разу не бывал в банке и сейчас ощущал почти благоговейный трепет. В то же время банк для него окружал какой-то ореол загадочности. Благоговение шло оттого, что сюда люди приносили на хранение деньги или брали определенные суммы для своих целей. А таинственным банк казался по той причине, что Зак не представлял, как выглядит это учреждение, ведь у Хоувов никогда не водилось и самой скромной суммы, чтобы положить ее в банк.
Теперь Заккес увидел перед собой конторку из полированного красного дерева, место кассира было отгорожено толстыми прутьями решетки. Сквозь эти прутья они увидели высокого мужчину, очень близорукого, судя по его очкам с толстыми стеклами. Почему-то Заку показалось, что он напоминает владельца похоронного бюро. За спиной у него юноша заметил встроенный в стену большой металлический сейф, похожий он уже видел в ювелирном магазине в Сент-Луисе.
Торцом к маленькому окошку стоял большой стол. Как и место кассира, окно также было с решеткой.
Маку Коллинзу совершенно не подходила его звучная, солидная фамилия. Внешне он был очень похож на кассира, что было не удивительно: они были братьями. Только Мак, старший из братьев, отличался еще большей худобой и походил на богомола. Его лицо удивляло неестественной бледностью, прозрачная кожа обтягивала выдающиеся скулы, над глазами нависали белые, жесткие, как проволока, брови. Зачесанные назад редеющие седые волосы открывали высокий лоб, а длинные сухопарые конечности еще больше усиливали сходство с насекомым.
Отец Флэттс взял Заккеса за руку и подвел его к столу.
— Здравствуйте, Мак, — откашлявшись, бодро начал священник.
Банкир оторвался от бумаг, которые разбирал, что-то недовольно пробурчал себе под нос и медленно встал. Его необычные светло-серые глаза смотрели недоверчиво и, казалось, видели человека насквозь.
— Мое почтение, святой отец. — Коллинз протянул отцу Флэттсу бледную дрожащую руку.
Зак вспомнил, что отец Флэттс говорил ему о болезни Мака Коллинза — дрожательном параличе, и советовал делать вид, что он ничего не замечает.
— Это мой коллега, Заккес Хоув, — чистым звучным голосом быстро проговорил священник. — Возможно, вам приходилось о нем слышать. Он тот самый талантливый юноша, который написал для нашей церкви новый псалом. Сейчас он учится в колледже в Тигервилле и будет проповедником.
Проницательный взгляд Коллинза теперь обратился на Заккеса.
— Рад, — кратко сказал он и протянул ему свою дрожащую руку. Они обменялись рукопожатиями.
Банкир указал на два красных кожаных кресла, обращенных к столу. Все сели, и Коллинз сразу перешел к делу.
— Итак, джентльмены, чем могу вам служить?
— Заккес — подающий надежды молодой человек, — своим самым проникновенным тоном начал отец Флэттс. — У него большое будущее. Он сдал экзамены на стипендию для учебы в колледже, а я должен вам заметить, что это не так просто. До сегодняшнего дня у него не было повода обращаться в банк, — его преподобие учтиво улыбнулся, — однако обстоятельства изменились.
— Все это интересно, — сказал Мак Коллинз, но Зак не почувствовал в его словах искренней заинтересованности, и сердце у него екнуло. Ему стало совершенно ясно, что внимание банкира могло привлечь только содержимое толстых кошельков.
Коллинз пристально смотрел на Заккеса.
— А теперь, молодой человек, после такой лестной характеристики, которую вам дал отец Флэттс, позвольте узнать, чем я могу вам помочь?
Зак глубоко вздохнул и скосил глаза на священника, который ободряюще ему улыбнулся.
— Мне нужна ссуда, — коротко сказал юноша.
— О-о! — подался вперед Коллинз. — А для чего, собственно, вам понадобились деньги?
Заккес изложил суть дела. Коллинз слушал его с бесстрастным лицом.
— Насколько я понимаю, мистер Хоув, у вас нет счета в банке, и в обозримом будущем вы не будете иметь никакого существенного устойчивого дохода. Скажите, как вы собираетесь рассчитываться с банком?
— Я намерен прервать занятия и начать работать, пока все не выплачу, — тихо сказал Заккес. — Поверьте моему слову, мистер Коллинз.
Коллинз недовольно нахмурился.
— Преуспевающий банкир никогда никому не доверяет и уж, конечно, не молодому человеку, еще никак себя не зарекомендовавшему.
— Что вы имеете в виду? — спросил Заккес, глядя на банкира.
Мак Коллинз расцепил свои бледные руки и заговорил, акцентируя отдельные положения и загибая пальцы на руке.
— Попросту говоря, чтобы брать деньги в банке, вы должны быть платежеспособным. Вы должны либо подтвердить свою способность выплатить ссуду, либо располагать какой-либо собственностью, либо же у вас должны быть уже оплаченные ссуды, то есть…
— Да, но… мне раньше не нужно было обращаться в банк, — с жаром воскликнул Заккес.
— Совершенно справедливо, — кивнул Коллинз. — Но банковское дело имеет свои особенности, здесь свои правила и требования, которые вырабатывались методом проб и ошибок. Без заслуживающего доверия опыта расчета по кредитам… — Банкир развел руками и пожал плечами.
— Но как же мне получить такой опыт?
— Взяв ссуду.
— А если мне никогда не приходилось этого делать?
— Тогда все осложняется. В этом случае мне необходимо основательное дополнительное обеспечение.
— Это значит, что вы дадите деньги, если получите от меня в залог что-то ценное, что будет находиться у вас, пока я не расплачусь?
— Я могу рассмотреть такую возможность, — осторожно заметил Мак Коллинз.
И тут Заккеса осенило.
— А что, если я уговорю отца представить нашу ферму в качестве залога?
Банкир отрицательно покачал головой.
— Боюсь, из этого ничего не выйдет.
— Но почему? — в отчаянии вырвалось у Зака. — Ферма ведь имеет какую-то стоимость.
Коллинз снова покачал головой.
— Она не может служить в качестве дополнительного обеспечения. — Он помолчал. — Наверное, вы не в курсе дела?
— Что вы имеете в виду?
Сухой тон банкира смягчился.
— Ваш отец, мистер Натаниэл Хоув, заложил все до последнего.
— Этого не может быть! — Зак был потрясен услышанным.
— Мне очень жаль, что вам пришлось узнать обо всем от меня. — Голос банкира звучал искренно. — Я был уверен, что вам все известно. Полтора года назад мистер Хоув заложил ферму и не смог выплачивать по закладной. Хуже всего то, что он ничего не делал на ферме, чтобы получать доход.
Зак слушал как громом пораженный. В ушах стоял звон. Отец заложил ферму? Да тот ли это Натаниэл, который никогда, сколько Зак себя помнил, не бывал в банке? Для которого собственный кусок земли был священным?
— Болезнь мамы заставила его заложить ферму, — тихо сказал юноша. — Ему пришлось ухаживать за ней и платить доктору.
— А платежи по закладной? — настаивал Коллинз. — Почему он не заботился о них?
— Потому, — горько проронил Заккес, — что у него просто не было на это денег.
— У него остался еще месяц, — мягко проговорил Мак Коллинз, — до того как банк лишит его права выкупа. После этого ферма перейдет в распоряжение банка. Мне искренне жаль, но выбора нет.
— Только один месяц! — Все закружилось у Зака перед глазами. — Так, значит, вы мне отказываете.
— Да, это так.
— Пожалуйста, ваше преподобие, помогите мне! — с мольбой в глазах обратился юноша к отцу Флэттсу.
— Мак, — медленно проговорил священник, — что, если я буду сопоручителем Заккеса?
— Ну, это будет зависеть от того, какая сумма ему нужна, — нахмурился банкир.
— Сколько? — вопросительно посмотрел на Зака отец Флэттс.
Мозг его заработал с невероятной быстротой, цифры с бешеной скоростью завертелись у него в голове. Требовалось восемьсот долларов, но и половины этой суммы было достаточно, чтобы поместить мать в клинику хотя бы на некоторое время. И все же четыреста долларов… Внутренний голос подсказывал ему, что следует еще уменьшить сумму.
— Двести долларов, — быстро проговорил Зак.
— Боюсь, ничего не получится, — покачал головой Мак Коллинз. — Пятьдесят, ну, сто долларов, не больше. — Он бросил взгляд на отца Флэттса. — Вы тоже, ваше преподобие, берете на себя очень много. Знаю, знаю… — Он поднял руку, предваряя возражение. — Бог воздаст. Но боюсь, что верно на небесах, не всегда справедливо в делах земных.
— Но, Мак! — прошептал отец Флэттс. — На карту поставлена человеческая жизнь. Я лично буду отвечать за эту ссуду.
И вновь, в который раз, банкир покачал головой. Он тоже входил в число прихожан, но на первом месте у него были дела банка.
— Я уже позволил заложить пасторат
type="note" l:href="#FbAutId_7">[7]
, когда требовалось починить крышу в церкви.
— Да, да, я знаю, — раздраженно проговорил отец Флэттс. — Вы мне уже напоминали о том, что я превысил свой кредит.
— Дело не в том, что я вам не доверяю. — Коллинз постарался смягчить остроту ситуации. — Я вам верю, поэтому и предоставил кредит.
— Знаю, Мак, — вздохнул священник.
Зак ошеломленно молчал. Он не знал, что отцу Флэттсу пришлось занимать деньги на новую крышу. Почему он раньше об этом не подумал? Ведь приход в Мадди-Лейк был небогат. Ясно только одно: ссуды ему не видать. Зак устало поднялся.
Когда они были на улице, отец Флэттс огорченно покачал головой.
— Мне очень жаль, сынок, я старался, как мог. Не знаю, что еще можно сделать.
— Я думаю так, — сказал медленно Зак, — если помощь нельзя найти на земле, возможно, небеса будут более благосклонны.
11
Зак сидел в кабинете отца Флэтгса и невидящими глазами смотрел на лежащий перед ним чистый лист бумаги. Покусывая карандаш, юноша обдумывал содержание письма. Он и не подозревал, как сложно будет сочинить такое письмо. Сколько Зак себя помнил, Натаниэл старался внушить ему чувство гордости и независимости, которое в итоге и вошло в его плоть и кровь. Просить помощи было не принято. Никто из Хоувов никогда никого ни о чем не просил.
«Ты ничего ни у кого не выпрашиваешь, — старался переломить себя Зак, — ты просишь деньги в долг, потом ты все вернешь».
Вошла Фиби с чашкой дымящегося кофе, поставила ее перед Заккесом и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.
Зак колебался, не зная, с чего начать. Но вот появились первые строки, за ними последовали другие.
«Ваше преподобие, уважаемый отец Астин!
Благодарю Вас за то, что Вы дали мне возможность навестить семью. У меня нет слов, чтобы выразить мои чувства, и Вашу доброту я никогда не забуду, я Ваш вечный должник. Болезнь моей матери оказалась значительно серьезнее, чем я предполагал.
Вы позволили мне оставаться с ней столько, сколько я сочту нужным, я также признателен Вам за это. Вы так много для меня сделали, что мне невыносимо трудно обращаться к Вам с просьбой, но выбора у меня нет.
У моей матери туберкулез. Уверен, Вы знаете, что это такое. Однако местный доктор считает, что может наступить улучшение, если поместить ее в санаторий в Ашевилле в Северной Каролине. К сожалению, лечение стоит дорого, моя семья и я не имеем для этого средств. Я знаю, что прошу очень много, но я умоляю Вас посодействовать тому, чтобы колледж ссудил нам восемьсот долларов для восстановления здоровья моей матери. Я с радостью буду выполнять любую работу в неучебное время или даже прерву занятия, чтобы быстрее вернуть долг.
Еще раз хочу подчеркнуть, что я с невероятным трудом решился просить помощи, но Вы, преподобный Астин, единственный человек, к кому я могу обратиться.
Заранее благодарен.
С уважением,
ваш брат во Христе
Заккес Хоув».
Заккес перечитал письмо, аккуратно сложил, нашел конверт и вложил в него листок. Юноша долго смотрел на конверт, прежде чем отправиться на почту.
Прошло уже девять дней с тех пор, как Заккес отправил письмо. Фиби раздвинула кружевные занавески в гостиной и увидела Зака, сидящего на ступеньках веранды в ожидании почтальона, мистера Пибоди. В письме он указал адрес Флэттсов, полагая, что в город почта доставляется скорее.
Фиби опустила занавески, поправила волосы и тоже вышла на веранду.
— Заккес, — мягко позвала она.
От неожиданности он вздрогнул и быстро обернулся. На Фиби было длинное, до щиколоток, платье переливчатого синего цвета с высоким кружевным воротником, который охватывал ее лебединую шею ниспадающими складками. Поверх кружев она надела серебряный медальон, который превосходно смотрелся на этом фоне.
— Ждешь мистера Пибоди? — спросила Фиби.
Он молча кивнул.
Она подобрала платье и села рядом на ступеньку, обхватив колени руками. Некоторое время они молчали. Она взглянула на него сбоку. От ее зрачков исходил особый мерцающий свет.
— Ты не собираешься стать проповедником, когда придет время принимать сан? — тихо спросила Фиби.
У Зака появилось странное чувство, будто ему рассекли кожу и заглянули глубоко в душу. Он медленно повернулся к ней.
— Почему ты так говоришь? — резко спросил он.
— О… — Она красноречиво пожала плечами. — Я не знаю, — она внимательно изучала свои руки, — у меня просто такое ощущение.
Фиби старалась расспросить его, но он не стал больше говорить на эту тему. Все же она осталась довольна: он не пытался ничего отрицать.
Наступил тринадцатый день ожидания.
— Мне жаль, Заккес, — сказал мистер Пибоди, — для тебя опять ничего. Может быть, письмо придет завтра.
— Да, может быть, и завтра, — тяжело вздохнул Заккес. Завтра, всегда надежда на завтра.
Но у его матери осталось не так много этих «завтра».
Прошло семнадцать дней. И вот Зак увидел, как по улице бежал, размахивая письмом, мистер Пибоди, его черная кожаная сумка болталась из стороны в сторону.
— Заккес! — кричал он хрипло. — Заккес Хоув!
Сидевший на крыльце Флэттсов Зак встрепенулся. Он уже потерял всякую надежду получить известие от преподобного Астина. И вот мистер Пибоди, нарушив свой график разноски, бежит к нему с письмом. «Бог есть в конце концов», — с облегчением подумал Заккес.
Юноша вскочил и с торжествующим воплем ринулся навстречу почтальону. Возбуждение заразительно. Люди оглядывались, выходили из домов, смотрели из окон. Где это видано, чтобы мистер Пибоди так спешил!
Входная дверь в дом Флэттсов распахнулась и с треском захлопнулась. Фиби появилась на веранде в белом накрахмаленном переднике, на лице ее было написано удивление. Она вытерла руки о полотенце. Увидев бегущего мистера Пибоди, Фиби отбросила полотенце и бросилась за Заком.
— Спасибо, мистер Пибоди! — радостно кричал Зак. — Я вас люблю. Я люблю вас. — Он изо всех сил неловко сжал в объятиях пораженного почтальона, звонко расцеловал его в обе щеки и выхватил письмо.
Мистер Пибоди почесал в затылке и тряхнул головой.
— Наверное, важное письмо, — пробормотал он, — меня за письмо еще никто не целовал!
— Важное! — Заккес рассмеялся, подпрыгнул, счастливые слезы текли по его щекам. Письмо было не только важным. Дело шло о жизни или смерти. Наверное, внутри чек или денежный перевод — очень уж тонок конверт, это означает спасение для матери.
Наконец Фиби догнала Заккеса, лицо ее побледнело от напряжения. Она наблюдала за тем, как Зак дрожащими руками распечатывает конверт, подняла письмо, когда Зак его уронил, и улыбнулась, когда конверт был наконец разорван.
В конверте оказались два сложенных листка почтовой бумаги. Зак развернул их и нахмурился. Он ожидал увидеть чек или денежный перевод, но ни того, ни другого не было. Юноша даже посмотрел на землю: не обронил ли он их?
«Возможно, они придут отдельно», — предположил Зак и нетерпеливо начал читать.
«Сын мой во Христе!
С глубоким сожалением воспринял я известие о серьезной болезни твоей матери. Я не предполагал, что она так тяжело больна. Предлагаю тебе взять отпуск и побыть с ней, сколько необходимо. Не сомневайся, я и все мы молимся о здоровье твоей дорогой матери. В прошлое воскресенье вся наша община молилась о вас. Я уверен, что Бог услышал нас, остальное в его руках».
Заккес оторвался от письма. Сердце его неистово стучало, кровь прилила к голове. Мать его нуждалась не в молитвах, а в восьмистах долларах, чтобы лечиться в Ашевилле. Он быстро пробежал глазами письмо, и с каждым словом у него становилось все тяжелее на душе.
«Я полностью понимаю твою просьбу ссудить тебе восемьсот долларов, и я бы искренне желал, чтобы у меня была возможность предоставить тебе эту сумму. Но, увы, мы только лишь смиренные слуги Господа, орудия его воли. Священник в силах воззвать к Господу, чтобы он излечил душу, укрепил дух. К сожалению, многие мирские потребности мы не в силах удовлетворить, как бы нам этого ни хотелось. Мы не отделение банка, а духовная обитель. Нами прилагаются все усилия, чтобы заботиться о наших подопечных, и, как будущий священник, ты находишься на нашем попечении. Мы дали тебе стипендию, ты получил хорошие рекомендации, и мы гордимся, что ты являешься одним из нас.
Но колледжам тоже нужны средства. Справедливо, что наш благодетель, упокой Господь его душу, оставил пожертвования, но даже мы, духовные наставники, связаны законами мирской жизни. Средства, оставленные нам, — а их всегда бывает недостаточно, чтобы выполнять надлежащим образом нашу работу, — эти деньги, согласно воле учредителя, должны расходоваться на образование, административные нужды, стипендии. Эти средства не могут быть потрачены на другие нужды вне зависимости от того, насколько остра в них необходимость…»
Заккес почувствовал, что холодеет. Несмотря на витиеватый слог письма, было ясно, что денег ждать не приходилось ни от преподобного Астина, ни от его распрекрасного колледжа. В письме прямо не говорилось об отказе, там было много добрых слов, но смысл его от этого не становился иным.
Из груди Заккеса вырвался низкий скорбный вопль. «Что же это за церковь, — спрашивал он себя, — которая отказывается помочь бедной женщине и облегчить ее страдания? С каких пор фонды и стипендии стали дороже человеческой жизни?»
Он с презрением посмотрел на письмо. Потому, как оно было составлено, уважаемый и почитаемый преподобный Астин предстал перед Заккесом как политик, а не как слуга Господа.
Зак равнодушно пробежал глазами заключительные строки. Стоя за его спиной, Фиби тоже читала, беззвучно шевеля губами:
«Как духовные наставники, мы будем делать все от нас зависящее, в то же время мы не располагаем свободными денежными средствами. Но не теряй надежды, сын мой, в Иисуса Христа, Сына Божьего, ибо Он всемогущ. Разве не Он исцелил прокаженного? Не Он ли воскресил мертвого? Он милостив, наш Господь и спаситель Иисус Христос, и я заверяю тебя, что одна молитва, обращенная к Нему, стоит миллионов слитков серебра.
Остаюсь скромным служителем Бога и человека,
искренне твой во Христе,
Томас В. Астин».
Заккес с хрустом смял письмо и швырнул его на обочину. Слезы гнева стояли в его глазах. Перед его мысленным взором предстал колледж во всем своем великолепии: увитые плющом красивые здания, ухоженные, искусно подстриженные кусты и газоны. Все вокруг говорило о богатстве, а вот, чтобы помочь бедной женщине, денег не нашлось.
— Заккес! — Встревоженная его видом, Фиби обняла его за талию. — Пойдем, дома обо всем поговорим.
Он резко обернулся, и в глазах его было столько ненависти, что Фиби отшатнулась.
— Помнишь, о чем ты спрашивала меня на днях? — зло спросил юноша.
Она молчала, боясь вызвать новую вспышку гнева.
— Ты хотела знать, приму ли я когда-нибудь сан? Теперь я могу тебе ответить. Никогда я этого не сделаю, никогда!
— Заккес! — жалобно воскликнула Фиби; в этот момент луч солнца упал на серебряную цепочку у нее на шее, и серебро сверкнуло, как зеркало.
Медленно-медленно Заккес поднял руку и коснулся медальона. Фиби в ужасе замерла, ожидая всплеска его гнева, но его прикосновение было на удивление нежным.
Как завороженный смотрел Заккес на серебряный медальон с анютиной глазкой. Там, где он его купил, оставалось много других, более ценных вещей…
12
Селеста Бенси гордо вскинула голову, распрямив тонкую жилистую шею. Сложив на груди худые руки, она острым, проницательным взглядом окинула свой магазин.
Какое это наслаждение, сознавать, что все у тебя в порядке, что от твоих всевидящих глаз не укроется никакая мелочь. Селеста помнила все, что и где у нее лежит.
Вот уже двадцать лет была она хозяйкой этого магазина, основанного еще ее дедом, настоящей хозяйкой, привыкшей доверять не только расчету, но и своей интуиции — они ее никогда не подводили. Сообщение о смерти отца заставило ее прервать путешествие по Европе. Возвратившись домой, она узнала, что является единственной наследницей солидного дела. Адвокат ее отца, мистер Тимоти Холлистер, всячески уговаривал ее продать магазин.
— Боюсь, Селеста, что вы мало знакомы с этой деятельностью, кроме того, вы молоды, ну и… — сказал он с грустью. — Я подыщу вам покупателя. Согласившись продать магазин, вы получите за него приличную сумму, а если вложить деньги с умом, то сможете безбедно существовать до конца своих дней.
— А чем я буду заниматься? — возмутилась Селеста. — Рукоделием? И потихоньку превращаться в старую деву? Мужчинам я не нравлюсь, за исключением тех, кого интересуют деньги. Нет уж, если суждено мне остаться старой девой, пусть у меня будет свое дело, которое станет моим постоянным занятием.
Селеста сменила адвоката, наняла такого, который разделял ее честолюбивые замыслы, и занялась магазином. Делала она это так, что ее магазин превратился в один из самых крупных поставщиков предметов роскоши не только в Сент-Луисе, но и во всем штате Миссури. Она пригласила к себе на работу мастера-ювелира Джузеппе Фазио, с которым познакомилась во время своего путешествия. Он переехал в Америку с женой и ребенком, и благодаря его мастерству магазин Селесты стал предметом зависти всех, кто занимался ювелирным делом. Джузеппе Фазио был истинным художником, только кисти ему заменяли тигели, специальные молоточки, воск, формы для отливки, разнообразные резцы. Изготовленные им кольца, ожерелья, серебряные блюда, со вкусом выполненные столовые приборы, чаши поражали изяществом и совершенством линий. Его изделия из золота, серебра, вермели
type="note" l:href="#FbAutId_8">[8]
были достойны называться истинными произведениями искусства. В радиусе ста миль не было ни одной состоятельной семьи, которая не могла бы похвастаться какой-либо вещицей, приобретенной в магазине Бенси: это могла быть детская серебряная ложечка, набор для десерта, ожерелье или просто обручальное кольцо. В штате Миссури даже самый дешевый подарок становился престижным, если на упаковочной коробке стояло клеймо магазина Бенси.
Селесте удалось превратить свой магазин в самое модное заведение. Богатая светская публика, завсегдатаи салонов, невесты — все они были клиентами ее магазина. С каждым годом, даже с каждым днем, покупателей становилось все больше. Было от чего радоваться, но в то же время сил требовалось тоже немало.
День выдался удачным. Селеста устало вздохнула. Нет, день был на редкость удачным. Товара продали больше, чем в любой другой день, за исключением рождественской торговли. А все благодаря тому, что на следующий месяц намечены три богатые свадьбы.
«Господь, благослови невест», — подумала Селеста, улыбнувшись. Как женщина, она испытывала к невестам самые теплые чувства, но и доход они приносили немалый.
Она еще раз тихонько вздохнула. Ноги так и гудели от усталости, в желудке было пусто. Такого ажиотажного спроса не было с самого декабря — она не смогла даже перекусить. Теперь предстояла работа с большим списком заказов, поступивших от ее постоянных состоятельных клиентов, на столе в соседней комнате лежали деньги, упакованные в банковский парусиновый мешок. Она мысленно прикинула, сколько там наличности. Может, около пяти тысяч долларов, а может быть, около шести. Селеста взяла себе за правило не оставлять на руках большую сумму наличных денег. Но сегодня она весь день продавала. Джузеппе уехал по делам в Филадельфию; она так и не выбралась в банк, чтобы сдать деньги. Теперь придется запереть их в сейф до завтрашнего утра.
Сцепив руки, Селеста положила их на поясницу и хорошо потянулась. Сегодня она невероятно устала. Она просто не в состоянии нести деньги в банк. Пожалуй, это единственный случай, когда она решила отложить дело на следующий день. Что здесь опасного? Селеста считала, что ничего серьезного произойти не может.
В комнате было душно, но Зак не решался открыть окно. Ведь порыв ветра мог раздвинуть занавески, и его заметили бы снизу, с улицы. Тыльной стороной ладони он вытер пот со лба. Жарко ему было не столько от жары, сколько от волнения.
Уже три часа он сидел, словно охотник в засаде, внимательно наблюдая за посетителями ювелирного магазина. Каждые несколько минут дверь туда открывалась и закрывалась. Люди приходили пешком, приезжали в колясках, останавливая их под навесом у магазина, а несколько пар даже подкатили на шумных, изрыгающих дым безлошадных экипажах.
Тем временем день шел на убыль. Зак наблюдал, как дневные тени постепенно удлинялись, наливаясь насыщенным фиолетовым цветом. Незаметно подкрадывались сумерки — сначала они захватили тротуар, потом поползли по улице, начали овладевать отелем, этаж за этажом, и, наконец, заглянули в окно его комнаты. Глубокая, безмерная печаль пронзила его существо, словно давая ему понять, что тот шаг, который он собирался сделать, круто изменит его жизнь, будет руководить всеми его мыслями и поступками, заставит переменить отнощение к самому себе. Ему страстно хотелось бы другим способом достать деньги для клиники. Но желания, надежды были уделом мечтателей, а для него пора грез уже миновала.
Заккес осторожно, одним пальцем отодвинул занавеску и посмотрел на часы, расположенные на высоком шпиле видневшейся неподалеку церкви. На круглом белом циферблате отчетливо проступали черные римские цифры. Стрелки показывали почти половину шестого. Зак бросил взгляд вниз, на магазин Бенси. Он закрывался в шесть.
Внезапно юноша вскочил. Он увидел, как две худые руки начали собирать выставленные в витрине образцы: драгоценности убирали перед закрытием.
Пришло время спускаться. Чтобы выполнить задуманное, в его распоряжении было полчаса. Как бы подтверждая это, часы на шпиле торжественно и звучно пробили один раз.
Заккес отодвинул стул, подошел к кровати и, вытряхнув на нее содержимое чемодана, стал перебирать вещи. Он взял моток веревки, револьвер, тряпки и капюшон из мешочной ткани и с минуту взирал на все эти вещи, тайком взятые из дома.
Потом изо всех сил зажмурился. Душа его была в смятении. Ведь он не вор и не взломщик. Но тут перед его глазами возникло видение: бледная и слабая, на постели лежала его мать, сотрясаясь от мучительного кашля, доходящего до рвоты; в его ушах стояли жуткие звуки, которые она издавала, отхаркивая ядовитые сгустки кровавой мокроты. Зак понял, что должен завершить то, что наметил.
Сейчас или никогда.
Селеста медленно вынула из витрины поднос с часами. Сейчас она была благодарна помощнику шерифа Хэнку Ярби за приглашение вместе пообедать. Он заехал к ней утром во время своего обычного утреннего обхода. Сначала Селеста отказывалась, но он был настойчив, и она уступила. Договорились встретиться в шесть часов. Ярби был мил, хоть и моложе ее на шесть лет. Он работал у шерифа уже восемь лет и, как поговаривали, метил на его место, когда старик Колдвелл подаст в отставку. Селеста подумала, что обед в ресторане ей совсем не помешает, у нее не осталось сил, чтобы готовить дома. Но при всем том ей хотелось, чтобы на месте Ярби был кто-нибудь другой.
И дело не в том, что он ей не нравился. Просто нравился недостаточно сильно. Он был даже по-своему красив, хотя и несколько грубоват, но вот его манеры… Они оставляли желать много лучшего. Он походил на алмаз, которому не суждено было стать бриллиантом.
Селеста знала, что Ярби был от нее без ума, но она знала и то, что надежды его напрасны. Она не помнит, сколько раз отказывала Хэнку, но неудачи только распаляли его. Обычные знаки внимания и несколько совместных обедов ни к чему ее не обязывали. За его столетнюю историю магазин Бенси ограбили лишь дважды, и то это случилось очень и очень давно. Но никто от этого не застрахован, а потому не помешает иметь знакомство в конторе шерифа.
В этот момент звякнул колокольчик.
«Еще один покупатель, — подумала Селеста и медленно потерла себе глаза. — На сегодня достаточно, этот покупатель будет последним». Она грациозно обернулась, прикидывая в уме, для какой из трех будущих свадеб будет сделана покупка.
Селеста взглянула на дверь — и у нее перехватило дыхание от ужаса: впервые в жизни она оказалась перед дулом револьвера. Женщина нервно рассмеялась и попыталась откашляться.
— Ну же, Ярби, — проговорила она дрожащим голосом, — знаешь, это не очень удачная шутка.
Но из-под уродливого капюшона до нее доносилось лишь громкое сопение.
От лихорадочного возбуждения Заккес тяжело дышал. Ему все время не хватало воздуха. Он тщетно старался проглотить стоявший в горле ком. Какое это невероятное чувство, когда леденящий страх смешивается в душе с опьянением своей властью над другим человеком. Возбуждение отозвалось болью в пояснице, ему вдруг ужасно захотелось помочиться и потянуло на рвоту. К горлу подступала тошнота, и ему стоило большого труда подавить ее.
Локтем руки, в которой был зажат револьвер, Зак толкнул дверь, она закрылась, и этот обычный мягкий звук прозвучал как выстрел. Женщина сильно вздрогнула. Зак быстро оглянулся: они остались одни.
Он медленно двинулся вперед. Женщина отшатнулась, с ужасом взирая на него. Когда она заговорила, было заметно, как на ее шее лихорадочно двигались туго натянутые жилы.
— Что… что вам нужно?
Селеста продолжала пятиться, отставив руку, чтобы не упасть. Но когда ее рука коснулась гладкой поверхности прилавка, она непроизвольно крикнула. Женщина как можно плотнее прижалась к витрине, инстинктивно стараясь слиться с ней. Сильно зажмурившись, дрожащими от страха губами она зашептала молитву.
Но ужас охватил не только Селесту. Сердце Зак-кеса колотилось так неистово, что, казалось, вот-вот разорвется. Юноша пытался дышать ровно и глубоко, но от этого ему становилось еще хуже. Он выронил из рук чемодан, который с громким стуком упал на пол. Женщина открыла глаза и пронзительно вскрикнула. Но тут до ее сознания дошло, что это не револьверный выстрел, она почувствовала облегчение и, пытаясь взять себя в руки, глубоко вздохнула.
Заккес обливался потом, его мокрая рука с трудом удерживала револьвер. Он вытер левую руку о накидку, взял в нее револьвер, затем вытер правую и снова переложил оружие. Женщина, не двигаясь, не спускала глаз с револьвера.
Зак угрожающе взмахнул оружием.
— Где деньги? — с дрожью в голосе спросил он.
Селеста Бенси в полной мере обладала качеством, вызывавшим всеобщее восхищение и уважение: у нее была железная воля. Несмотря на тиски леденящего страха, мозг ее, этот превосходно отлаженный механизм, работал с присущей ему четкостью. Селеста думала о деньгах, которые могла потерять.
— Там… там не так уж много наличных, — солгала она. — Все деньги… деньги сданы в банк. Их сдают дважды в день. — Она с усилием проглотила ком в горле, ее жилистая шея напряглась.
Зак медленно приблизил револьвер к ее лицу, целясь прямо в лоб.
— Сколько у вас денег?
Она поспешно отклонилась.
— Мне нужно пойти пересчитать.
— Стойте! — пронзительно вскрикнул он, затем добавил уже спокойнее: — Не двигайтесь, пока не скажу.
Селеста застыла на месте, прижав руку к груди.
— Где вы их храните?
— В верхнем ящике… там… под той витриной. — Она указала подбородком, где надо было искать. Зак посмотрел, куда она указывала. Встроенная витрина занимала всю стену от пола до потолка; за высокими стеклянными дверцами был ряд полок с серебряными подносами и ряд ящиков. Именно сюда каждый день до того, как пересчитать выручку, она откладывала сорок долларов: пять банкнот по одному доллару, одну по пять, одну по десять и одну по двадцать долларов. Так она имела деньги для сдачи на следующий день.
Селеста следила, как грабитель, держа ее под прицелом, осторожно попятился в сторону витрины. Он выдвинул верхний ящик, сунул в него руку, достал деньги и поднес их к глазам. Пробурчав что-то неразборчивое, он затолкал купюры под накидку в карман. Затем отскочил от витрины и снова оказался перед Селестой.
— Не верю, чтобы больше ничего не было, — с нажимом сказал он, помолчал и, глядя на женщину с угрозой, спросил: — Вы хотите жить?
Голова Селесты дернулась, в груди родился крик, превратившийся в придушенный вопль.
— Если ничего больше не найдется, вам не жить, — сказал Зак хриплым шепотом. Обеими руками он сжал пистолет и поднял его к ее лицу, почти коснувшись лба. Резко щелкнул взведенный курок.
Селеста покрепче зажмурила глаза и зачастила молитву:
— Отченашижеесинанебеси…
— Перестаньте молиться! — взвизгнул Зак. — Прекратите, слышите? Замолчите!!!
Ее глаза широко раскрылись, и в темных зрачках заметался страх. «Он — сумасшедший! Буйно помешанный!»
— Не молись! — надрывался Зак. Женщина невольно отшатнулась, когда он вплотную приблизил к ней скрытое капюшоном лицо и снова выкрикнул: — Слышишь меня? Прекрати читать молитву!
Селеста еще больше задрожала и кивнула.
Голос его подрагивал, когда он продолжал:
— Я пришел за деньгами, а если их нет, я возьму немного драгоценностей, мне их нужно на восемьсот долларов, где я могу их взять?
Не отводя от женщины револьвер, Зак обошел ее и оказался за прилавком. Повернувшись вполоборота, Селеста в ужасе наблюдала за ним и думала: «То, что происходит, — это сон, дурной сон. Этого не может быть наяву. Настоящий ночной кошмар, вот что это такое. Я в любую минуту проснусь и все кончится…»
Она опустила глаза и посмотрела на отделанный красным деревом прилавок, где под стеклом сверкало несколько самых дорогих и изящных колец. Каждый раз, когда он брал с темно-бордового бархата очередное кольцо, Селеста морщилась, словно от физической боли.
Зак набрал пригоршню колец и поднес их к одной из прорезей для глаз. Селеста видела, как он разжал кулак и стал внимательно рассматривать кольца одним глазом, как птица.
«Он не может видеть, что делается вокруг! — подумала с надеждой Селеста. — Пока он занят и не смотрит в мою сторону, у меня есть шанс убежать. Пять обычных шагов или два броска, и я буду за дверью».
Звук открываемой двери заставил обоих обернуться, и они услышали грубый голос:
— На твоем месте я бы не шевелился. Мы не позволим грабить таких уважаемых людей, как мисс Бенси.
Заккес покосился на дверь и увидел там Хэнка Ярби, который целился ему в голову.
Это был конец. Все пропало.
13
Приближаясь, шаги гулким эхом отдавались по тюремному коридору. Услышав их, Дэмпс Джонсон, могучего телосложения негр, медленно поднял на дверь большие выразительные глаза, полуприкрытые веками, отчего казалось, что он постоянно спит.
С видимым равнодушием он следил за тем, как Ярби отпер и затем открыл дверь. Камера многократно усиливала все звуки, они отражались от каменного пола, стен, потолка.
— Привел тебе дружка, — ухмыльнулся Ярби.
Дэмпс ответил ему безучастным взглядом. Затем помощник шерифа обернулся к молодому арестованному, бесцеремонно схватил юношу за воротник и брюки и швырнул в камеру.
Зак полетел, как снаряд, и ударился о каменную стену. Удар был так силен, что у него хрустнул череп, замерло дыхание, а перед глазами расплылось белое пятно.
Потом наступила полная темнота. Он не видел, как помощник шерифа плюнул в него табачной жвачкой, не слышал, как Ярби с громким стуком захлопнул дверь и запер ее одним из массивных ключей, укрепленных на связке. В этом стуке была безысходность, говорившая о том, что все кончено.
— Куда уставился, парень? — спросил Ярби Дэмпса, медленно жуя остатки жвачки. На лице его появилась наглая ухмылка.
Дэмпс и глазом не моргнул, когда плевок угодил ему прямо в лицо. Это унижение он испытывал уже неоднократно.
Ярби хохотнул, покачал головой и вышел, позванивая ключами. Только когда его шаги стихли, Дэмпс вытер лицо рукавом. Он не желал доставлять Ярби удовольствие, показывая, как глубоко уязвляли его эти плевки.
Минуты через три Заккес пришел в себя. Казалось, он не понимал, как и почему оказался на полу. Юноша потряс головой, словно хотел привести в порядок перепутавшиеся мысли, в этот момент он напоминал пса, отряхивающего мокрую шерсть. Постепенно память стала проясняться, но голова просто раскалывалась, и малейшее движение отзывалось ужасной болью.
Зак тихонько застонал и стал осторожно ощупывать лоб пальцами обеих рук.
Дэмпс рассмеялся.
— Все в норме, парень, — сказал он густым басом, — ты немножко стукнулся о неодушевленный предмет, о каменную стену в два фута толщиной, если уж быть точным.
Заккес медленно повернул голову.
— Где я?
— Ты, малыш, в бесплатном отеле, что на попечении города Сент-Луиса в штате Миссури. На полном пансионе. — Голос его смягчился. — Ты в камере городской тюрьмы.
Заккес закрыл глаза, и на него нахлынули воспоминания. «Должно быть, я сошел с ума, — подумал он, — как иначе объяснить эту дурацкую затею с ограблением ювелирного магазина Бенси. Нет, разум мой не помутился, — ответил он себе, — просто я был в отчаянии и готов на все».
Губы Дэмпса тронула улыбка.
— На полу жестко сидеть, парень. Лучше перебирайся на койку. На ней не мягче, но все же лучше, чем на полу. Даже одеяло есть, видишь? — И он отвернул угол серого вытертого одеяла.
Заккес плотнее сжал губы, прижался спиной к холодной стене и остался на полу. Он сидел, подтянув колени к подбородку.
— Хочешь поговорить, парень? — мягко спросил Дэмпс.
Заккес не отвечал.
Дэмпс пожал плечами и растянулся на койке, которая была ему явно коротка. Он закинул руки за голову и уставился в потолок.
Прошел час, за ним второй. Через дверь просунули подносы с обедом. Зак оттолкнул свой.
— Ты должен есть, — посоветовал Дэмпс. — Здорово воняет и на вкус дрянь, но нужно есть, чтобы поддержать силы.
Заккес молча подвинул свой поднос к Дэмпсу.
Тот улыбнулся ему белозубой улыбкой.
— Благодарю вас, — чопорно произнес он и поклонился, затем жадно придвинул к себе поднос и быстро заработал ложкой, молниеносно поглощая сероватое месиво.
Когда начало смеркаться, Дэмпс снова заговорил, голос его звучал ровно и уверенно:
— На койке все же лучше, парень.
Зак продолжал молчать.
— Ничего, научишься говорить, — уверенным тоном проговорил Дэмпс. — Через несколько не-Дель начнешь болтать без умолку. А через несколько месяцев станешь разговаривать со стенами, если будет не с кем. Не пройдет и года, и во сне станешь разговаривать. — И в подтверждение своих слов он многозначительно кивнул.
Зак с вызовом посмотрел на него, и его голубые глаза сверкнули.
— Я не собираюсь оставаться здесь так долго, — сердито сказал он.
— Да уж, попадешь на исправительные работы, тогда тюрьма тебе покажется раем. Уж это точно, сэр.
— Говори за себя, — огрызнулся Зак, — думаешь, что все знаешь?
— Ну нет, — медленно проговорил Дэмпс, — думаю, что далеко не все.
— Так вот, я не преступник.
— Может, так, а может, и нет. Но ты хорошо начал.
— Я совершил ошибку, — с силой проговорил Заккес.
Дэмпс закатился от хохота.
— Все мы так говорим.
— Впереди у меня целая жизнь. — В голосе Зака звучала надежда. — Может быть, судья будет снисходительным.
— Снисходительным? Хо-хо! — Дэмпс оглушительно рассмеялся.
Зак посмотрел на него с ненавистью и отвернулся.
Дэмпс вздохнул, спустил ноги с койки, встал и потянулся. Казалось, он заполнил собой всю камеру, в эту минуту он напоминал темнокожего атланта, поддерживающего плечами крышу. С минуту негр оставался в этой позе, глядя на Заккеса, затем сложил руки и присел рядом с ним на корточки.
— Что ты такое сделал, что тебя упекли сюда отдыхать? Надеюсь, дело стоило того, чтобы рисковать.
— Моя мать больна, — вскинул голову Зак. — Она скоро умрет, если не поместить ее в дорогую клинику, а ферма отца отходит банку. Нам нужны были деньги, вот я и пошел грабить магазин.
— Оружие использовал?
Зак кивнул.
— Да, у меня был револьвер, но не думаю, что он был заряжен. Я его даже не проверил. Он принадлежал еще моему деду.
— Вооруженное ограбление, вот как они это называют. Первое преступление?
— Неужели я выгляжу как закоренелый преступник?
— Что ты! — Он выставил вперед обе руки со светлыми ладонями, словно защищаясь от удара. — Я тебе не враг.
Заккес с ожесточением посмотрел на Дэмпса, но постепенно раздражение улеглось, и он с сожалением произнес:
— Извини, да, первое преступление.
Дэмпс сочувственно покачал головой.
— Похоже на мой случай. Это плохо. Ни тебе, ни мне не поздоровится. Может, в другом штате все и обошлось бы, но только не здесь. Ярби из кожи вон лезет, чтобы стать шерифом. Скоро выборы, а шериф важная персона для суда. — На лице Дэмпса появилось озабоченное выражение. — Он везде показывает служебное рвение.
— И что, ты думаешь, меня ждет? — По лицу юноши было видно, что он потрясен.
— За вооруженное ограбление? В штате Миссури? — Дэмпс задумчиво закатил глаза. — Может, Дадут лет десять и, если будешь вести себя примерно, выпустят через пять.
Зак не сводил с него глаз.
— Я не хочу проводить десять лет на государственной ферме. Даже пять лет не хочу, ни одного года. Должен же быть какой-то способ…
— Послушай, парень, и хорошенько запомни: никто здесь не собирается проявлять снисхождение к преступникам.
— Но я же не…
— Заткнись и слушай! — рявкнул Дэмпс. Его свирепое лицо вплотную придвинулось к Заку, так что они почти касались носами друг друга. — Я — преступник, ты тоже им стал, когда ограбил магазин. Весь мир — преступники в том или ином смысле, только их не поймали. Тебя поставят перед судьей, и уж Ярби постарается тебя упечь, вот увидишь, он это может.
Зак повесил голову и в совершенном отчаянии уставился в колени.
— Послушай, — Дэмпс осторожно огляделся и заговорил шепотом, взволнованно подавшись вперед, — как ты насчет того, чтобы удрать отсюда?
Заккес медленно поднял голову.
— А как?
— Тсс! — Дэмпс закрыл ему рот ладонью и подозрительно посмотрел через левое, потом через правое плечо. — Не так громко, парень, у тюремных стен есть уши, так что не очень распространяйся об этом. Вдвоем мы сможем сбежать. Для побега и нужны двое. Я ждал, пока кто-либо подвернется. — Он глубокомысленно кивнул.
— Я не понимаю, как это можно сделать! — настаивал Зак. — Ведь дверь заперта, а решетки железные.
— Все это так, но есть другие пути, — прошептал Дэмпс. Глаза его казались равнодушными, но когда Зак заглянул в них, то увидел в глубине холодный неукротимый огонь. — Есть возможность выбраться отовсюду. Мы поступим, как Божьи птахи. — Дэмпс отклонился в сторону, посмотрел на потолок и стал махать руками, словно отгонял птиц. Жест был настолько красноречив, что Заккес невольно стал искать глазами птиц. — Мы отрастим крылья и вылетим отсюда, вот что мы сделаем, не в прямом смысле, конечно.
— А когда будем на свободе, — спросил Зак, — что потом? Домой мне возвращаться нельзя. Я дал помощнику шерифа свой адрес.
— Пойдем каждый своей дорогой или вместе.
Зак пристально смотрел на Дэмпса.
— Ты только послушай, — возбужденно сказал негр. — Я знаю способ, как отсюда выбраться. Раньше срабатывало и сейчас пройдет. Ты начинаешь вопить и хвататься за живот. Сегодня ночью, когда будет только один охранник, ты прикидываешься, что тебе жутко плохо. Соображаешь? Помощник шерифа или кто там еще входит и видит, что ты валяешься на полу, схватившись за живот. Он наклоняется над тобой, а тут я ему врежу по голове, так что у него искры из глаз посыплются.
— А что потом?
— А потом мы уносим ноги, бежим, как будто за нами черти гонятся. — Дэмпс помолчал. — Ну, что скажешь, паренек? Ты — за?
— Ничего не выйдет, — слабо запротестовал Заккес.
Дэмпс, не отрываясь, смотрел на юношу.
— Это всегда выходило, делай, как я говорю, и все получится.
— Я не хочу засесть в тюрьму наверняка и надолго.
«Даже если побег удастся, это еще больше усугубит вину, — думал Зак. — Но если Дэмпс прав и его отправят на государственную ферму, то оттуда побег будет совсем невозможен или станет еще труднее. Там ноги заключенных одевают в кандалы и сковывают вместе».
Дэмпс, казалось, прочел его сумбурные мысли.
— Хэнк Ярби — поганый сукин сын. Даже и не мечтай, что легко отделаешься. Он столько на тебя навешает, что сидеть тебе и сидеть на казенных харчах.
— Ты думаешь, так все и будет?
— Как, черт возьми, я могу знать! — горячо зашептал Дэмпс. — Ярби мне не докладывается. — Он снова наклонился к Заку. — Могу тебе только одно сказать: никто против Ярби не пойдет. Себе дороже. Он спит и видит себя шерифом. — Дэмпс помолчал. — Но если хочешь отсюда выйти, без меня тебе не обойтись.
Заккес чувствовал, как вспыхнула и заполыхала в нем внутренняя борьба. Он не хотел такого решения своей судьбы. Но что делать?
— Мне нужно все обдумать, — неуверенно попросил он.
— Только не думай слишком долго, — предупредил Дэмпс, — утром нас могут разделить. В разных камерах уж точно ничего не выйдет. И чем ближе утро, тем меньше у нас времени, чтобы отрастить крылья, ты понимаешь, о чем я?
Зак медленно кивнул.
— Ладно, Дэмпс, — наконец сказал он, — я с тобой. Навсегда. Но прежде мне нужно кое-что сделать дома.
— Что же?
— Я хочу кое-кого повидать.
— Женщину? — улыбнулся Дэмпс.
Заккес кивнул.
— Не советую, — сказал негр, — от женщин одни неприятности. Большие неприятности. Помяни мое слово.
14
Заккес протащил лестницу вокруг темного дома Флэттсов и установил ее против окна второго этажа, где была комната Фиби. Как по заказу, по безоблачному небу плыла полная белая луна. В Мадди-Лейк время близилось к полуночи. Было тихо, ветер чуть слышно шелестел листвой.
Зак быстро и уверенно поднимался по лестнице, ощущая нечто большое и сильное в глубине души. Дэмпс ждал внизу, в кустах.
Ее окно оказалось закрыто. Заккес тихонько выругался, затем сложил ладонь козырьком и заглянул в комнату. Сначала ему удалось разглядеть лишь смутные очертания мебели, и вдруг у него перехватило дыхание. Она лежала на постели, подтянув к подбородку колени, тело ее скрывала легкая, почти воздушная ночная сорочка.
Юноша тихонько постучал по стеклу костяшками пальцев и с нетерпением стал ждать, когда Фиби проснется. Но она не проснулась. Он постучал еще несколько раз, с каждым разом все громче и громче, но с тем же результатом.
— Пойдем, парень, у нас не так много времени, — торопил снизу Дэмпс.
— Ну, еще минутку. — Зак положил руку на створку окна и легонько толкнул его.
Окно открылось почти беззвучно. Зак ухватился за раму и рывком перевалился в комнату.
Он на цыпочках прошел по слегка поскрипывающему полу. Все его чувства были возбуждены. Он никогда еще не бывал в девичьей спальне, чистоту и покой которой не нарушало присутствие мужчины. Наполнявшие комнату ароматы подтверждали, что хозяйкой здесь была женщина. Зак с наслаждением вдохнул витавшие волшебные запахи, они будоражили его чувства и наполняли душу восторгом. Он вбирал в себя пьянящую свежесть постели, приторный запах цветов, непередаваемый аромат духов, туалетной воды и пудры. Зак снова глубоко вздохнул и задержал дыхание, желая раствориться в этой чарующей атмосфере.
В немом томлении подойдя к кровати, он стал смотреть на спящую Фиби. Она видела свои милые девичьи сны, веки ее подрагивали, дыхание было ровным и тихим. Под пристальным взглядом юноши Фиби зашевелилась, губы ее беззвучно задвигались, произнося что-то неразборчивое. Рука молодой женщины грациозно свесилась с кровати, и Зак с трудом подавил в себе желание погладить эту руку, покрыть поцелуями ее лицо. Вдруг он заметил, что на груди у Фиби что-то блеснуло, рот его расплылся в улыбке: он узнал свой подарок — медальон с анютиной глазкой. Она даже ночью не расставалась с ним!
Зак с наслаждением бы часами стоял у ее постели и любовался спящей Фиби, но время всегда было извечным врагом влюбленных. Тем более не было его у Зака. Он должен исчезнуть так же быстро и незаметно, как и появился. Когда Хэнк арестовал его, он назвал свой настоящий адрес, может быть, погоня недалеко, возможно, его ищут уже и здесь, в Мадди-Лейк.
Нужно было соблюдать осторожность. Выдать его мог кто угодно, и Флэттсы в том числе, даже Фиби.
Заккес склонился над спящей и легонько потряс ее.
— Просыпайся, — нежно шепнул он ей в ухо.
Фиби тихонько застонала и в следующую минуту резко села в постели, тело ее напряглось, она готова была закричать.
Он закрыл ей ладонью рот, глаза ее выкатились от страха. В следующее мгновение Фиби схватила его за руку и с неожиданной силой попыталась освободить рот.
— Это я, — прошептал он, — Заккес.
Она сразу же перестала вырываться. В свете луны огромные ее глаза казались бесцветными.
Зак осторожно убрал руку от ее рта.
— Заккес? — спросила она недоверчиво. — Это правда ты?
— Тсс! — предупреждающе шикнул он.
Комната ожила, наполнилась шепотом.
— Где ты был? — настойчиво спросила Фиби. — Целая неделя прошла, а от тебя не было никаких известий.
— Я ничего не могу тебе сейчас рассказать. Через несколько дней обо всем напишу.
— Напишешь? Что ты еще задумал? Куда ты собрался? Почему сейчас ничего не расскажешь?
— Извини, Фиби, — отвернувшись, проговорил Заккес, — я никогда не смогу вернуться.
— Но почему? — сдвинула она брови.
Заккес упрямо сжал губы.
— Я пришел попрощаться, — тихо проговорил он. — Я не мог без этого уехать. Ты была… так необыкновенно добра ко мне.
— И ты не собираешься возвращаться в колледж?
Он отрицательно покачал головой.
— Ты что-нибудь… натворил?
— Я пытался ограбить магазин, — кивнул он. — Ювелирный магазин в Сент-Луисе. Мне нужно было это сделать. Как еще мог я достать денег, чтобы заплатить за лечение мамы в клинике?
Фиби печально смотрела на него.
— О, Заккес, значит, ты ничего не знаешь?
— О чем? — сразу нахмурился он.
— Ты… ты опоздал, — мягко проговорила она.
Зак молча, не отрываясь, смотрел на Фиби. Он чувствовал, как со всех сторон на него наваливается леденящий душу страх.
— Как опоздал? — Он схватил ее за руки и стал яростно трясти. — Что ты такое говоришь, почему я опоздал?!
— Зак, мне больно!
— Извини. — Он выпустил ее руки.
— Твоя мама умерла, Заккес, — прошептала Фиби. — Три дня назад.
— Что?! — Крик застыл у него в горле. — Ты шутишь, — зарычал он, — скажи, что шутишь!
Она взяла его за руки и нежно сжала.
— Это правда, Заккес.
Он затряс головой.
— Она… она умерла!
Фиби кивнула.
— Она умерла очень легко, во сне, если это может служить каким-то утешением. Доктор Фергюсон сказал, что это к лучшему. По крайней мере ей не пришлось долго мучиться.
Заккес отвернулся, по его щекам текли слезы.
— Мой дядя сказал надгробное слово, твой отец попросил, — тихо продолжала Фиби. — Он сказал, что все случилось так быстро, а ты еще не принял сан, ибо такова была ее воля. Мы все были очень удивлены. Никто ведь из вашей семьи не ходил в церковь. Тетя Арабелла играла псалмы, и все пели твой псалом, тот, что ты написал, он еще ни разу так хорошо не звучал, как в тот день. Его исполняли с большим чувством. Похороны были очень хорошие.
Он сидел, словно окаменев от горя.
— Заккес, — Фиби легонько потрясла его, — мне так жаль, правда, очень жаль.
Зак тихо заплакал. Она раскрыла объятия и прижала его к себе, покачиваясь из стороны в сторону, словно укачивала ребенка.
— Мне правда очень жаль, — повторяла она.
— Я ограбил магазин ради нее и отца, — прорыдал он, — чтобы она поправилась, а у отца осталась ферма.
— Она за ним и осталась. Мы организовали в воскресенье в церкви сбор пожертвований. Все были очень щедры. Самым щедрым оказался банкир Мак Коллинз. Вдова Маккейн сидела с ним рядом и видела, что он положил в корзинку двадцать долларов. Мы собрали более двухсот долларов, и платежи по закладной покрыты.
Он закрыл глаза, глубоко вздохнул, дрожь сотрясала все его тело.
— Когда отец нуждался во мне, меня не было с ним рядом! — Зак с силой ударил себя кулаками по бокам. — И теперь снова ему, как никогда, нужна моя помощь, чтобы работать на ферме, а я — беглый преступник.
— Ты старался, как мог, Заккес. Никто не сделал бы большего. Твой отец поймет все. Я уверена, он поймет.
Заккес покачал головой, шмыгнул носом и вытер пальцами слезы.
— Я опозорил его. Я опозорил всех. Память о маме… его преподобие, твою тетю Арабеллу, — он взглянул на нее, — тебя.
— Нет, меня ты не опозорил, — попыталась она улыбнуться. — Ты поступил так, как считал правильным.
— Я никогда теперь не стану священником, — сказал он. — Даже если закон не будет против меня, все равно не стану. — Голос его звучал устало, но в нем явно слышалось отвращение к самому себе. — Я не могу жить прежней жизнью, я выбрал неправильный путь.
— Ты и дальше собираешься идти по нему?
Последовала долгая пауза.
— Не знаю. Сейчас я думаю только об одном — как остаться на свободе.
Фиби прямо взглянула на него.
— Мне все равно, на какой путь ты встал и каким собираешься идти дальше.
Он молчал.
— Заккес, мне не хочется быть женой священника, и никогда не хотелось. Мне была ненавистна сама мысль об этом. Можешь ты это понять?
— Но я думал… — Заккес не скрывал своего удивления.
— Тес… — сказала она успокаивающе и прижала к себе его голову. Затем задумчиво облизнула губы и позвала: — Заккес?
— Да? — Его голос звучал хрипло.
— Что ты собираешься делать?
— Думаю уехать.
— Куда?
— Туда, где меня никто не знает. Может быть, совсем уеду из штата куда-нибудь на запад. — Он как-то жалко покачал головой. — Не знаю, Фиби, просто не знаю. — Он встал и заходил по комнате.
— Ты не должен ехать один, Заккес.
— А я и не один, со мной Дэмпс, мы вместе бежали. Кроме того, — Зак остановился и посмотрел на нее, потом пожал плечами, и на лице его появилось жалкое подобие улыбки, — он мой единственный друг.
— Но у тебя есть я. — Фиби была настойчива.
— Нет, ты должна забыть обо мне. Не думать, что я существую. — Он тоже был непреклонен.
— Заккес, что ты говоришь? — Зрачки ее расширились, отражая страх. — Ты не можешь оставить меня здесь, в этом забытом Богом городишке, — зашептала она и схватила его за руку. — Ты должен взять меня с собой.
— И какую жизнь я смогу тебе предложить? — с горечью спросил он.
Фиби промолчала.
— Я могу тебе ее обрисовать, — не стал себя сдерживать Зак. — Это будет кочевая жизнь с человеком, которого ты постепенно возненавидишь.
— Никогда этого не будет, — прошептала Фиби. — В любом случае… — Она поднялась и порывисто обвила руками его шею: вылитая Саломея. — Любая жизнь будет лучше той, какой я здесь живу. — Она прижалась к его груди и услышала сильные удары его сердца.
В нос ему ударил одурманивающий запах фиалок, к которому примешивался еще другой, нежный и зовущий. Зак ощутил, как разгорающийся в ней пожар страсти начал захватывать и его, настоятельно требуя ответа.
— Нет, — с трудом выдавил Зак. Этого оказалось достаточно, чтобы оттолкнуть ее.
— Что случилось? — вскрикнула она.
— Разве ты не понимаешь? — Он запустил руку в свои светлые волосы. — Я слишком люблю тебя, чтобы разрушить твое будущее.
Он отодвинулся от нее, словно был на краю пропасти, и уставился на рисунок обоев. Из груди его вырвался тяжелый протяжный вздох, вобравший в себя всю боль, печаль и тоску. Усилием воли Зак заставил себя собраться. Дрожь волной прошла по его телу. Когда он поднялся и расправил плечи, то стал казаться выше ростом. Несмотря на сильное возбуждение, ему удалось взять себя в руки.
— А сейчас мне лучше уйти, — решительно сказал он, снова повернувшись к Фиби.
Она стояла вся дрожа, прижав руки к бокам. Он наклонился, поцеловал ее в лоб и направился к окну. Остановил его ее крик:
— Заккес! — Она крепко схватила его руку, так что пальцы вдавились в тело. — Ты не можешь оставить меня здесь! — выкрикнула она, изо всех сил цепляясь за него и мешая ему уйти. — Не можешь!
На минуту он задержался.
— Могу, — просто сказал он, — потому что должен так поступить.
— Ты должен! — начала она насмешливо, ее грудь тяжело вздымалась, и глаза вдруг вспыхнули неистовым огнем. — Да ты просто не хочешь меня, — сказала она в изумлении. — Так вот в чем дело? Отвечай, это так?
— Нет, дело совсем не в этом. Я думал, что все уже объяснил тебе.
Но Фиби, казалось, ничего не слышала. Отступив на шаг и оглядывая его с головы до ног, она прошипела:
— В этом случае, — рот ее исказила презрительная гримаса, а в лице проступило нечто безобразное, отталкивающее. Зак и не подозревал, что оно может быть таким. — В этом случае я хочу, чтобы у тебя осталось кое-что обо мне на память.
Он вопросительно смотрел на Фиби.
— Эта проклятая штука, — яростно выпалила она и стала изо всех сил дергать медальон; цепочка врезалась ей в шею, но наконец разорвалась. Фиби швырнула медальон к его ногам. Глаза ее горели злым огнем, в них переливалась испепеляющая ненависть. — Забери свою дешевую дрянь, я все равно собиралась ее выбросить, мне она не нужна.
Заккес содрогнулся от этой дикой вспышки. Ненависть… невообразимая ненависть…
— А теперь убирайся, — приказала она, указывая на окно дрожащим пальцем. — И не забудь свое барахло. — Она носком поддела медальон. — И поторапливайся, пока я крик не подняла.
Заккес не мог пошевелиться, сраженный этой переменой. Впервые ее душа раскрылась перед ним, обнаружив там одну враждебность.
— Что же ты? — Губы Фиби искривила презрительная усмешка. — Ты ведь чертовски торопился уйти? Что же произошло? Может, паралич вдруг хватил?
Его искаженное болью лицо отражало невыносимые страдания его души. Никогда не испытывал он таких нестерпимых душевных и физических мук.
Оскорбление сыпалось за оскорблением и все от женщины, которую он любил или думал, что любил.
Заккес опустил глаза и увидел у своих ног медальон с анютиной глазкой, бесценный для него символ такой трудной любви, его любви. Теперь он означал совсем другое. В этом медальоне сконцентрировалась вся его прежняя жизнь, которая так круто изменилась, в нем было все, что он потерял.
Заккес устало и медленно наклонился, поднял медальон и сжал его в кулаке.
Когда его пальцы коснулись гладкого стекла медальона и тонкой изящной оправы, сердце его пронзила острая боль. Мысли мгновенно вернулись к прежней жизни, в которой он успел испытать нищету, муки голода, унижение от сознания своего невежества. Но все прежние обиды были ничто по сравнению с жестокостью Фиби, которой он так опрометчиво отдал свою любовь.
Сознание этого предательства потрясло все его существо. У него украли веру в людей — после всего, что случилось, он уже никому не доверится всем сердцем и душой. А еще его душа исполнилась неукротимым гневом, которого раньше он никогда не испытывал.
Фиби. Каким же он был дураком, что влюбился в нее. Он был обманут, очарован ее романтическим ореолом. Подумать только, именно она была для него олицетворением чистоты и непорочности.
Теперь, когда он узнал правду, прошлое предстало перед ним в клубке противоречивых воспоминаний.
Воспоминания.
Их было так много.
Заккес снова видел себя в церкви: прихожане пели под аккомпанемент величественных аккордов органа. А он, поднимаясь на цыпочки, вытягивая шею, вертит головой, стараясь увидеть Фиби. Потом, после службы, она прошла мимо, скромно прикрыв ресницами темные, подернутые влагой глаза.
А вот разговор с преподобными Тилтоном и Флэттсом: «Ты не думаешь о том, чтобы стать священником… Бог тебя особо отметил…»
И он оставил семью, ферму ради красот увитых плющом замков духовного колледжа в Виргинии. А в это время мать его лежала при смерти…
Душу Зака терзали невыносимые муки, но память была неумолима, и перед ним одно за другим проносились воспоминания.
Вот он в спешке ехал в Мадди-Лейк, чтобы побыть с умирающей матерью, вот купил для нее медальон с анютиной глазкой, но отдал его Фиби. Вот он увидел мать, услышал ее отрывистые слова: кашель душил ее, она постоянно сплевывала кровавую мокроту.
…я так горжусь тобой…
…все когда-нибудь умирают, сынок…
…обними меня разочек…
…как ты ловко выговариваешь эти длинные слова…
Заккеса снова охватило потрясение от слов банкира, сообщившего ему, что ферма заложена, он снова писал свое страстное письмо преподобному Астину, который прислал ему духовную поддержку, но не оказал материальной помощи, и тогда он в отчаянии бросился в Сент-Луис, забрался в ювелирный магазин в безумной надежде достать денег, чтобы отправить мать в санаторий. Его бессмысленная попытка рухнула, а мать умерла. И теперь Фиби стояла перед ним, ослепленная ненавистью. Первый раз он заглянул ей в душу и увидел там негасимые ярость и злобу — никакого намека на возвышенную красоту и чистоту, которые он себе представлял.
«Почему я никогда не видел эту сторону ее души? — спрашивал себя Заккес. — Как же я был слеп!»
Предательство Фиби привело Заккеса в такую ярость, что он буквально выбросился в окно, чувствуя, что если задержится на мгновение, то совершит преступление, о котором будет жалеть всю жизнь.
Было очень темно. Заккес молча брел рядом с Дэмпсом, механически переставляя ноги. Недавний кошмар не покидал его. Прекрасная Фиби, которую он боготворил, оказалась чудовищем в ангельском образе.
Огромная неизбывная скорбь наполнила всю его душу.
Единственная мысль сверлила его мозг: с каждым шагом он все больше отдалялся от Мадди-Лейк, города, принесшего ему столько горя и душевных мук. Он знал, что больше никогда не увидит свою семью. Он не вернется сюда. Но он не знал, что скоро их пути с Дэмпсом разойдутся. И совсем не думал, что выжженная его душа возродится, сердце исцелится и вновь раскроется навстречу любви.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Рожденная в Техасе - Гулд Джудит

Разделы:
От автораПрологIIiIiiIvЭпилог

Ваши комментарии
к роману Рожденная в Техасе - Гулд Джудит



книга несомненно замечательная, явно отличается от большинства таких романов по стилю написания, после прочтения как то осталось неспокойно на душе
Рожденная в Техасе - Гулд Джудитарина
2.08.2012, 20.47





без комментариев -еще не читала книгу
Рожденная в Техасе - Гулд ДжудитТамара
25.12.2012, 10.12








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100