Читать онлайн Заявление о любви, автора - Грохоля Катажина, Раздел - ПОЗВОЛЬ МНЕ УЙТИ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Заявление о любви - Грохоля Катажина бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.09 (Голосов: 11)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Заявление о любви - Грохоля Катажина - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Заявление о любви - Грохоля Катажина - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Грохоля Катажина

Заявление о любви

Читать онлайн


Предыдущая страница

ПОЗВОЛЬ МНЕ УЙТИ

Вечер
Марта смотрит на кровать, затем расстилает льняную скатерть на ночном столике. Ткань, ниспадая до пола, прикрывает некрасивую мебель. На лампу Марта набрасывает шерстяной платок с красными розами, и свет, не добираясь больше до углов комнаты, концентрируется вокруг нее. Тени ложатся на разноцветные полоски лоскутного одеяла, рассыпанные на подушке светлые волосы Ивоны, ее прикрытые глаза и хрупкую фигуру. Марта смотрит на нее, затем переводит взгляд на тканый ковер над ее кроватью: нежные ягоды, рябина или калина, — слева, листья и тонкие коричневые веточки — справа.
Ивона спокойна. Слегка подрагивают ее веки. Марта склоняется над сумкой и вынимает бутылку шампанского, два бокала и пепельницу. Тонкий хрусталь звенит в ее руках. Ивона вздрагивает.
— Пока не открывай глаза, еще чуть-чуть… Подожди, потерпи, еще немного… — просит Марта.
— Уже? — Ивона с закрытыми глазами поворачивается к Марте.
— Не подглядывай! — Марта прикрывает ее глаза рукой.
Она смотрит на ее милое лицо, изящный макияж. В полумраке Ивона кажется более молодой, она выглядит как тридцатилетняя женщина в хорошей форме, хотя в действительности ей сорок. Марта, не отнимая ладони с ее глаз, берет другой рукой вазочку с цветами и ставит возле лампы. Цветы заслоняют слабый свет, отбрасывая широкую тень, падающую на стену точно между потолком и стулом. Марта снова склоняется над сумкой — голубой коврик приобретает почти синий оттенок — и вытаскивает маленький серебристый магнитофон. Кассета вставлена. Марта заглядывает за столик в поисках розетки.
— Пожалуйста, не смотри, потерпи еще минуту.
Ивона утвердительно кивает, ее распущенные, светлые с медовым оттенком волосы трепещут, она улыбается чуть тронутыми помадой губами:
— Я слышала!
Марта оборачивается, из включенного магнитофона льется тихая музыка.
— Ничего ты не слышала!
Ивона открывает глаза, хватает Марту за юбку, словно капризного ребенка, и приподнимается на локтях. Платье с глубоким вырезом распахивается у нее на груди. Она выглядит как пробудившаяся после сна царевна, но при этом крепко держит Марту за юбку.
— А ты сильная! Иди сюда, я тебя поцелую!
Марта осторожно отступает, внимательно смотрит на нее, затем говорит:
— Отстань, давай без нежностей, не хватает, чтобы нас кто-нибудь увидел.
— Ой, не забывай, что мы взрослые. — Ивона подтягивает колени, обхватывает руками тонкие лодыжки, кладет подбородок на колени. Она обводит взглядом комнату с таким видом, будто видит ее первый раз в жизни.
Тишина. Марта чувствует напряжение — в животе, ногах, плечах. Ивона молчит, поглаживая лоскутное одеяло, а Марте кажется, что она не сможет больше выносить эту тишину, как в детстве, когда ей ставили двойку и дома на вопрос «как дела в школе?» предательски отвечал ее живот. Нужно притворяться безразличной. Но затянувшееся молчание может стать опасным, и тогда Марта, задвигая ногой сумку под кровать, равнодушно спрашивает:
— Ну и как?
Ивона осторожно прикасается к ковру, рассеянно проводит по нему рукой.
— Нормально! Нормально! — Вздыхает с облегчением и откидывается на подушку. — Нормально! — повторяет она еще раз, словно хочет, чтобы ответ прозвучал более убедительно.
Напряжение Марты стекает вниз, по серому свитеру, синей юбке, обычным серым ботинкам на низком каблуке. Совершенно спокойно она произносит:
— Ну слава Богу.
Опять молчание и внезапное ощущение неловкости. Первой нарушает тишину Ивона: поворачивается в сторону изголовья, поправляет цветную подушку, прислоняя ее к металлической спинке кровати, и знаком просит Марту сесть. Та садится на краешек кровати. Тогда Ивона судорожно начинает что-то искать — перебирает руками, заглядывает под подушку и наконец тоном с оттенком претензии произносит:
— У меня где-то здесь были часы!
Марта вскакивает — она об этом не подумала. Часов нет ни на ночном столике, ни на кровати — снова эта дурацкая паника. И вот рука скользит по серому свитеру, изучает содержимое кармана. В ее ладони сверкает что-то серебристое. К тени от цветов прибавляется огромная тень маленьких с узким браслетом часов, охватывающая букет, словно коса. Руки женщин сталкиваются — ногти Ивоны, покрытые лаком лососевого цвета, щелкают о серебро. Марта убирает свою руку — ее ногти коротко острижены — и объясняет:
— Я их спрятала, поскольку хотела, чтобы ничего… Но Ивона, надевая часы на запястье, прерывает ее на полуслове:
— Я ведь должна знать, который час! — В ее голосе проскальзывает нота легкого раздражения.
Марта помнит положение маленькой стрелки на циферблате.
— Семь минут.
Ивона не может справиться с миниатюрным замочком.
— Вижу, что семь! Марта пожимает плечами:
— Понятно.
Ивона смеется, как будто ей удался хороший анекдот.
— Семь, шесть, пять, четыре, три, два, один, старт!
Марта на лету схватывает, о чем идет речь. Она теребит свои маленькие пальцы без колец. Не нужно их сжимать.
— Хм… От чего?
— Играешь в вопросы? — Ивона все прекрасно понимает.
— А ты нет? — Марта улыбается.
— Это риторический вопрос?
— А ты как думаешь? — Марта не проиграет, только нужно помнить, что отвечать надо все время вопросом на вопрос.
— А я?
— Откуда ты взялась, такая наблюдательная? — Внимание Марты ослабевает.
— Разве это имеет значение?
Паузы между вопросами не должны быть длинными. Марта задумывается.
— Почему ты меняешь тему?
— А какая у нас сегодня тема? — Ивона реагирует быстрее Марты.
— Как будто ты не знаешь? — удивляется Марта.
— Не хочешь ответить на мой вопрос?
— Ты действительно думаешь, что выиграешь?
Ох, пауза. Ивона смотрит не нее, затем спрашивает:
— Который час?
— У тебя же есть часы, — вырывается у Марты. Ивона радостно смеется:
— Проиграла, проиграла!
Марте вдруг становится обидно.
— Я всегда проигрываю. Ивона грозит ей пальцем:
— Только без этого!
Затем она отодвигается, освобождая место на постели, чтобы Марта могла сесть напротив.
— Снимай обувь, залезай и не обижайся. Сегодня я командую.
Но Марта еще дуется:
— Я никогда об этом не забывала, ни на секунду.
Ивона как будто не слышит. Марта снимает стоптанные туфли, проверяет, не поехала ли петля. Не хотела бы она здесь сидеть в дырявых колготках и пить шампанское. Она и так рядом с Ивоной выглядит как бедная родственница. К счастью, все в порядке.
— А вот и шампанское. Бокалы в полумраке блестят.
— Да. Но…
— Только без «но». Сигареты.
Марта чувствует: она должна что-то сказать:
— Есть, но…
— Ну так давай. Без «но»… без-о-но, без-о-но-мучо… — напевает Ивона, а Марта садится на кровать.
Красная пачка, зажигалка. Марта бросает то и другое Ивоне. Та с удовольствием затягивается, огонек зажигалки освещает ее лицо ярче, чем свет лампы. Начинает кашлять. Марта сердится:
— Вот видишь?
Ивона нетерпеливо отмахивается, разгоняя дым.
— Мы же договаривались. Без «но», — сухо кашляя, возражает она. — Ненавижу слово «но»… Расслабься. Это самое ужасное слово во всех языках… На тебе прекрасное платье, но…
Марта смеется и заканчивает:
— …выглядишь ты в нем как корова.
— Я тебя люблю, но…
— …мы должны расстаться. Так будет лучше. Ивона глубоко затягивается, она больше не кашляет.
— Браво! У тебя красивая прическа, но…
— …тебе она не поможет.
Ивона переставляет пепельницу на кровать.
— Вот именно. Будешь жить, но…
Ивона стряхивает пепел. Ждет. Марта молчит. Ивона осторожно дотрагивается до нее:
— Почему ты молчишь? Мы так здорово веселились. — Последнее слово сопровождается новым приступом кашля.
Марта не выдерживает:
— Мне бы не хотелось, чтобы ты курила.
— Ты, праведница, сама дымила как паровоз. Почему это я не должна курить? Заработаю рак и умру? Дорогая, почему мне нельзя курить? — Ивона в ярости.
Марта тут же берет себя в руки.
— Ради Бога, кури, если хочешь.
— Лучше, уже лучше, намного лучше. — Голос Ивоны резок. — Я буду жить долго и счастливо. Для тебя бутылка всегда наполовину пуста, а для меня — наполовину полна.
— Да делай что хочешь. — Марте становится обидно. Ивона смотрит не нее, затягивается еще раз, потом резким движением гасит сигарету.
— Я противная. Смотри, гашу. Вот уже погасила. Сдаюсь. Делаю это ради тебя. Ну?
Марта чувствует, что должна дать объяснение:
— Курение, правда…
— …вредно для здоровья, министр здравоохранения… ну и хрен с…
Только не это! Марта не желает этого слышать!
— Ивона! Эти слова не для тебя!
Но Ивона довольна. Ругательства ее провоцируют.
— Не будь такой нежной, сестричка. От матерных слов еще никто не умирал. Ни от того, что их произносил, ни от того, что слушал. Я лично предпочитаю выражаться. В экстремальной ситуации мат даже может спасти жизнь.
Марта с неодобрением кривит губы:
— Ну ты как что-нибудь скажешь…
Нельзя было так говорить. С лица Ивоны исчезает улыбка.
— Я, — напоминает она Марте, — могу сегодня говорить все, что мне вздумается.
Марта снова ощущает легкое напряжение.
— Да.
Но этого недостаточно. Голос Ивоны становится более высоким, чем обычно.
— Тебя вообще не спрашивают. — Ивона смотрит на Марту, видит, как вздрагивают ее плечи, замечает ее обиду и бросает: — Ты не должна обижаться.
Марта соглашается:
— Ладно. — Но ее плечи вновь вздрагивают, и это движение явно противоречит словам.
Ивоне не хочется ссориться.
— Не обижайся. Ну, не делай такую мину, лапочка… — Ласковый тон не производит впечатления на Марту.
— Отстань.
Однако Ивона не собирается отступать. Она придвигается к Марте, приподнимает брови и с невинным видом просит:
— Лапочка, котенок, ну посмотри на меня! Ласточка моя, мой зайчонок, это я, твой воробышек, твой крысенок-писенок, ну сделай доброе лицо вежливой девочки, у воспитанных девочек всегда добрые мины, минки, минетки, нимфетки, нужно быть вежливой…
Марта не выдерживает, заливаясь тихим смехом. Лицо Ивоны тоже проясняется.
— Наконец-то. О'кей. Курим, пьем, безумствуем. Открываем. — Она протягивает Марте бутылку шампанского.
Тихо звенят хрустальные бокалы. Марта на секунду ставит свой на столик и зажигает свечу.
Пламя свечи иначе освещает комнату — мягче и приятнее. Лица женщин словно разглаживаются, округляются углы мебели, комната будто одухотворяется. Они лежат рядом, на подушке — волосы Ивоны, разметавшиеся светлыми волнами, после мелирования, и более темные волосы Марты, стянутые резинкой в немодный конский хвост. Женщины держат в руках бокалы, на столе — пустая бутылка, их ноги высоко подняты. Марта подтягивает юбку и поднимает их еще выше. Ноги Ивоны длиннее и стройнее.
— Определенно, я выигрываю! — Ивона вытягивает ступни, как танцовщица.
— Эй, ты нечестно измеряешь. — Марта не дает себя обмануть, сползает с подушки. — Вот, пожалуйста, я! Не мошенничай!
Ее бокал наклоняется, шампанское перетекает к краям хрусталя. Марта опускается все ниже, и все, что оставалось в ее бокале, выливается на грудь Ивоне. Та с криком отстраняется. Все еще вытянутые к потолку ноги Марты подрагивают.
— Господи!
— Вот видишь? Мои длиннее!
— Это нечестно! — Ивона вытирается, на платье остается мокрое пятно.
Марта берет носовой платок, промакивает декольте Ивоны и упрямо бормочет:
— Правду не скроешь.
Они снова ложатся рядом. Ивона переливает часть своего шампанского в бокал Марты.
— Я всегда за собой следила… А о стольком не позаботилась…
Марта что-то бурчит в ответ, вежливо поддакивая, наклоняет бокал, золотистая жидкость течет прямо ей в рот.
— Знаешь, когда-то я сказала во дворе, что моя младшая сестра еще писается в штанишки. Ребята смеялись… — Ивона смотрит в потолок, не замечая, что лицо Марты становится напряженным. — Не перебивай. Но потом прекратили. А она убежала домой. Перестала со мной разговаривать и выходить во двор. Сейчас я бы сказала ей, что… Дождь идет, слышишь?
— Слышу, — деревянным голосом отвечает Марта.
— Не думала, что это так ее заденет. Я люблю гулять под дождем… Пошла бы сейчас гулять… Идешь себе в калошах, звук хлопающий раздается… и слышно, как по веткам: кап, кап… Во мгле становится заметна паутина. После дождя видно, как паук плетет ее прямо перед твоим лицом. Фу! — произносит она с содроганием.
— Ты преувеличиваешь.
Но Ивона словно не слышит возражения:
— В ясный день невозможно это увидеть, а после дождя видно. Так хочется на это посмотреть…
Марта решительно ставит бокал на столик.
— Думаешь, было бы лучше оказаться сейчас в холоде, с паутиной на губах, с мокрыми ногами…
Глаза Ивоны закрыты.
— А капли: кап, кап, как из капельницы…
— Капли: срап, срап…
— Ненавидела выходить на прогулки. Три, четыре, Лежебока! А сейчас гулять! Словно собаке. Петр был такой… правильный. Это полезно, Лежебока! Ну-ка давай, Лежебока! На три, четыре. Перед обедом нужно гулять, чтобы появился аппетит, после обеда — чтобы еда поскорее усвоилась. Полезно! — Ивона смеется, потом мрачнеет. — А сейчас я бы пошла…
— Ночью? — Марта реалистка. Ивона оживляется:
— Точно! Я однажды на спор пошла. Ночью. На кладбище… Темно было. Кипарисы — как люди. А помнишь, как под Краковом мальчишки поспорили, что один пойдет ночью на кладбище и в доказательство того, что был там, вобьет гвоздь в могильный крест?
— Нет.
— Ну, вбил гвоздь, как вдруг его что-то сильно схватит… — Ивона быстро берет Марту за юбку и сильно тянет. Марта подскакивает, а Ивона смеется. — Вот и он так испугался! И умер от страха! Может, это выдумка… Он курткой за гвоздь зацепился…
— Действительно, ужасно забавно. — Марта отодвигается от Ивоны.
— Так вот, пошла я на кладбище. — Ивона потягивается и закрывает глаза. — Ты знаешь, я думала, что умру от страха, хотела вернуться…
Наверное, не хотела.
— Ты? — В голосе Марты звучит вызов. — Ты, наверное…
— И вдруг я услышала позади чьи-то шаги. Кто-то меня оберегал. Я знала, что была не одна… А все считали, что я смелая… Можешь что-нибудь сделать со светом?
Свеча начинает дрожать. Фитиль падает в растопленный воск. Марта склоняется над свечой и двумя пальцами пытается вытащить горящий фитиль.
— Я пока не могу ее погасить…
— Люблю свечи, мне хотелось бы, чтобы было много свечей… — Ивону клонит ко сну. Марта облизывает обожженные пальцы. — Ну, теперь твоя очередь, рассказывай, наверное, с тобой тоже случалось что-нибудь страшное, когда ты была маленькой… о чем никогда никому не рассказывала, но…
— Спустились мы как-то в сточный канал. После просмотра «Канала» Вайды. Знаешь, рядом с Центральным вокзалом?
Ивона оживляется:
— Знаю.
— Ну, спустились мы туда с Гжешком. А дурачок Котва закрыл люк и сказал, что нас не выпустит и что нас крысы съедят, если мы не дадим ему по червонцу.
— Никогда в жизни не спустилась бы в канал!
— Но Котва потом открыл люк. Без всяких червонцев. Натерпелись мы тогда страху. Молодые, глупые…
— Знаешь… Вот дерьмо…
— Тебе действительно необходимо… Это некрасиво… — Марта неодобрительно качает головой.
— Да. Жизнь такая короткая… Дерьмо… А люди совершают так много ненужных, идиотских поступков…
— Ты о Франции говоришь? — Нет, больше не стоит делать Ивоне замечания, решает Марта. — Жалеешь, что уехала?
— Сама не знаю, что говорю. В общем… Я в туалет хочу… Нет, наверное, не жалею. Столько людей уехало в восемьдесят первом… Идем?
— Э… Может, не…
Ивона хватает Марту за волосы:
— Пожалуйста, Марточка, проводи меня в ванную… Марта сопротивляется:
— Ну не знаю…
Ивона, пошатываясь, встает с постели. Марта берет ее за рукав, поддерживает.
— Ты, наверное, пьяна. Ивона утвердительно кивает:
— Это не исключено.
Держится за Марту. Обе выходят из комнаты.
Ночь
Новая свеча белая и длинная. Воск из догоревшей свечи пролился из подсвечника на льняную скатерть. Марта достает из пачки сигарету, зажигает ее, затягивается и откидывается на подушку рядом с Ивоной.
— Не открылась тебе эта удивительная страна за столько лет?
Ивона мгновение молчит.
— Как раз наоборот — нет в ней ничего удивительного. Да и что значат какие-то двадцать лет по сравнению с вечностью… Тебе не повредит сигарета? Ведь ты бросила?
— Не философствуй. — Марта поднимает руку с сигаретой и рисует перед собой круги. — Не думаю. Я не буду курить. Знаю.
— Дай Бог. Вечность опасна… Ты боишься смерти?
— А кто говорит о смерти? — Марта рассматривает свои ладони.
Дым обволакивает комнату.
— Я. Но не о смерти, а о страхе смерти. Марта решается:
— Когда отец был в больнице, я его спросила, боится ли он… А он сказал, что нет. Что он утратил вкус к жизни. И он так сказал, что я даже почувствовала эту утрату… Может, он боялся…
Ивона тут же подхватывает:
— Люди — странные существа. Не могут признаться в том, что боятся… Жаль, я не была с родителями… когда… они умирали… Все хотят правды, но только с условием, что эта правда им понравится… Ты меня любишь? Только скажи правду. Конечно, я люблю тебя… Ты мне не изменял? Никогда. Я буду жить, доктор? Я все вынесу, если это правда… если я буду жить… Меня устраивает такая правда… Как ты считаешь? — Последняя фраза Ивоны повисает в воздухе.
Марта поднимается на локте и гасит сигарету. Она сильно ее придавливает, чтобы окурок не догорал в пепельнице, как бычки Ивоны.
— Не знаю. — Ее маленькие пальцы сжимают окурок снова и снова.
Ивона замолкает. Может, вот-вот уснет — уже поздно.
— Ты видела Сарановича?
Этот вопрос пронзает Марту насквозь.
— Нет. Он уехал. Я тебе уже говорила, что он уехал на две недели.
— Ему хорошо. — Медленно, сонно произносит Ивона. Наверное, сейчас уснет. — Больше нет шампанского?
Не уснула. Марта наклоняет бутылку — с горлышка свисают две капли.
— Мы все выпили.
— Тогда налей мне кока-колы. — Повелительный тон действует на Марту, как красная тряпка на быка, но она сдерживается и вытаскивает из-под кровати бутылку.
— У меня такое впечатление, что…
Не нужно этого говорить. Лицо Ивоны становится злым.
— Я тебе не плачу за высказывание впечатлений, черт побери! Налей!
— Ты нездорова. — Марта наливает в бокал коричневый напиток.
— Да что ты говоришь! Заболею? Через полгода у меня будут дырки в зубах, а через десять лет нарывы? Почему ты мне не посоветуешь бросить в бокал монетку, чтобы я увидела, как кока-кола разъедает цинк, или что там еще добавляют в сплав для ваших денег? Обещай мне, что через два года от кока-колы у меня будет пародонтоз! Обещай! — Это звучит агрессивно. — Ну, пообещай! У тебя все «нездорово», милая! — Она протягивает бокал Марте. — Хочешь немного?
— Спасибо, — шепчет Марта. Ивона склоняется над ней:
— Без обид.
— Без обид. — Марта утвердительно кивает.
— Мы так глупо ссоримся. — Ивона чувствует, что переборщила.
— Я не ссорюсь. — Марта снова напряжена, напряжены ее руки, голос. Только бы живот не выдал.
— Как-то я так… Не знаю… — пытается оправдаться Ивона.
Но Марта уже не та, что была минуту назад.
— Мы сами виноваты в том, что происходит.
— Я тебе разве плачу за комментарии? — Ивона передвигается на край кровати, она больше не кажется сонной, ее глаза прищурены.
— Не знаю. — Марта не в силах скрыть раздражение.
— Не плачу. Знай это. — Звук ее голоса заполняет всю палату, слова холодные, нехорошие.
Женщины умолкают.
Рассвет
Марта приподнимается на локтях и смотрит на спящую Ивону. Ее правая рука закинута высоко над головой. В бледном свете зари густые ресницы отбрасывают тень на скулы, волосы растрепаны, испорчен не смытый перед сном макияж.
— Ну что ты пялишься? — Резкий голос Ивоны заставляет Марту вздрогнуть.
Значит, она не спала. Марта встает:
— Я не пялюсь. Позволь мне уйти.
Рука с накрашенными ногтями. Лак французский, красивого оттенка. Рядом маленькие часы. Ладонь медленно движется в направлении часов, лежащих под подушкой.
— Так рано? Сколько времени?
— У тебя есть часы.
— Уже почти шесть. — Ивона кладет часы на туалетный столик.
В ту же секунду у Марты вырывается:
— Слава Богу.
Брови Ивоны взлетают — она изумлена.
— Тебе не понравилось?
— Нет, почему же?
— Значит, мы все повторим?
Марта встает и подходит к столику. Берет подсвечник, начинает выковыривать из него остатки воска.
— Наверное, незачем.
— Видно, не удалось.
Марта все слышит, в ней волной поднимается раздражение.
— Не знаю, что должно было удаться. Она идет к мусорной корзине.
— Мы не можем поговорить? — спрашивает Ивона. Марта ложечкой выдалбливает воск, он, словно иней, крошками сыплется в корзину. Голос Марты холоден как лед:
— Уже, наверное, шесть.
— Мы не можем поговорить? — повторяет вопрос Ивона, как будто время имеет значение, как будто они ни о чем не договаривались. Шесть. Ну и что? Шесть так шесть.
Марта не отвечает. Обходит кровать, снимает со стены ковер, который в дневном свете оказывается совсем не таким красивым. И не рябина это, а лишь подобие красных гроздьев, да и листья весьма условны. Старое шерстяное панно быстро скатывается в рулон. Марта ставит ширму на место, рядом с умывальником.
Отодвигает капельницу, снимает с металлического столика льняную скатерть. Даже цветы на железной подставке утратили прежнюю свежесть. Марта вытряхивает скатерть над раковиной.
— Ты злишься? — Ивона из постели наблюдает за хлопотами Марты.
В Марте нарастает возмущение. Резкими движениями она укладывает в сумку скатерть. Осталось еще упаковать бокалы, пустые бутылки от шампанского и кока-колы. Самое главное, не позволить себя спровоцировать.
— Я же вижу, ты злишься.
— Уже шесть. — Марта поворачивается к кровати и быстро стягивает с нее лоскутное одеяло.
Ивона смеется. Тогда Марта решается:
— Конечно, я рассержена, что дала себя обмануть. Купилась на эту твою игру.
Ивона надувает губы, пристально глядя на Марту:
— Напоминаю тебе, что за хорошую сумму.
Еще коврик. Голубой. В больничной палате не может быть никаких ковров.
— Да. Это тебя оправдывает, верно?
— Может, это тебя оправдывает? — Голос Ивоны становится более глубоким. Она больше не улыбается.
— Возможно. Получаю деньги и выхожу из игры. Все было так, как ты хотела. Как дома. Но иногда тот, кто платит, оказывается в более унизительной ситуации, чем тот, кто получает деньги. Сейчас именно такой случай.
Собранная сумка стоит возле двери. Марта достает из шкафа шапочку и передник медсестры, поворачивается к раковине. Зеркало над ней старое, но она отработанным движением поправляет волосы, надевает шапочку и повязывает фартук. Красный поясок оживляет ее наряд. И в этот момент ее настигает повышенный голос Ивоны:
— А что ты обо мне знаешь, чтобы меня судить. Ничего!
Марта резко оборачивается:
— Хоть раз ты сказала правду. Ты права. Ничего. Я ничего о тебе не знаю. И поэтому могу с чистой совестью объявить: конец моего дежурства. Можешь мне поверить — никогда в жизни деньги не доставались мне так тяжело.
Она протягивает руку к стулу, берет белую наволочку и пододеяльник. Печать больничной прачечной почти не заметна. Марта подходит к кровати.
— Извини, мне нужно поправить постель. Ивона послушно отодвигается, а Марта ловко складывает вчетверо цветное одеяло.
— Я что-то не припоминаю, чтобы упрашивала тебя их зарабатывать, сестрица. По-моему, двадцать тысяч — неплохая сумма за двенадцать часов, насколько я ориентируюсь в ваших ценах.
— Конечно. И тебе нравится подчеркивать свое великодушие, — произносит Марта ядовитым голосом. — Может, рассчитываешь на то, что я обижусь? Скажу, что шла бы ты…
— …в жопу? — В насмешливом тоне Ивоны звучит надежда, что Марта опустится до подобного уровня. Нет.
— …в одно место! Шла бы ты со своими деньгами куда подальше! Но я так не скажу. Чек, пожалуйста, как мы договаривались.
Ивона протягивает руку в направлении столика, ящик заедает. Но она все-таки вынимает из него ручку и чековую книжку. Опирается на локоть.
— Пожалуйста, сестра. Руки Марты дрожат.
— Большое спасибо. — Марта произносит это с такой обидой, что Ивону передергивает.
— Придешь ко мне еще на платное дежурство?
Марта уже собралась. Ее смена закончена. Она пытается запихнуть коврик в сумку, заполненную, как после поездки. Настенный ковер, наверное, не поместится. Марта чувствует, как начинает краснеть.
— Ты — сущая злодейка! Вот ты кто! Я задыхаюсь, находясь в одной комнате с тобой. — Марта теряет над собой контроль. — Я задыхаюсь, потому что ты остаешься ужасной эгоисткой даже в такой момент.
— И что же это за момент?
Всегда этот насмешливый тон. Боже, надо взять себя в руки. Если вынуть бутылку, а коврик положить на дно, то, может быть, все войдет. Но нет, не получается. Бутылка катится под умывальник. Марта встает с колен и поворачивается к Ивоне. У нее нет права смеяться. Нужно, чтобы она это уяснила.
— Радуйся, что у тебя есть деньги и ты можешь себе позволить купить чье-то время, — говорит Марта. — Мое время! И рассказывать глупые, сентиментальные истории, от которых что-то должно измениться. Но мир от этого не станет другим! Только за деньги! Потому что, если бы было иначе, я сразу попросила бы тебя заткнуться! Вот и вся правда о тебе! — Марта все больше раздражается, передразнивая манеру речи Ивоны: — «Моя младшая сестра писается… Сейчас я бы сказала ей… Жаль, я не была с родителями, когда они умирали…» Так было сложно поднять задницу и приехать к маме и папе! Так было тяжело, что не могла приехать! Да какое мне дело до твоей биографии! Надо было пригласить священника и исповедаться ему! Целый приход описался бы от радости! — Марта размахивает чеком. — И следовало купить себе отпущение грехов! Потому что я тебе его не дам! Но тогда ты не испытала бы такой радости, правда? — Последнее предложение Марта произносит вежливым тоном служащей почтового отделения. — Ну так до свидания. И еще раз большое спасибо за денежки.
Марта берет сумку, в дверях ее догоняет фраза, в которой нет и оттенка просьбы:
— Мне бы хотелось, чтобы ты пришла вечером. Дверная ручка уже опущена, дверь открыта, однако
Марта не может уйти просто так. Обернувшись, она язвительным тоном отвечает:
— Но я не хочу. Купишь мое желание? Объяви цену, я подумаю! А на сегодня представление окончено!
Звук захлопывающейся двери. Ивона остается одна в больничной палате. Она падает на кровать — белая подушка, светлые волосы, усталое лицо. Закрывает глаза. Двери открываются — у Ивоны появляется надежда, но Марта всего лишь подходит к умывальнику, поднимает бутылку и выходит, осторожно закрывая за собой дверь.
Мгновение Ивона лежит, вытянувшись как струна, затем поворачивается к окну, натягивает на себя одеяло и подтягивает колени к животу. Сквозь раскидистые ветви каштана просачиваются первые солнечные лучи.
Утро
Марта осторожно дотрагивается до плеча Ивоны. Белый передник, шапочка, в руке градусник.
— На, держи. И еще я хотела извиниться за сегодняшнее… Договор есть договор. Я не имела права сердиться, если уж согласилась.
Ивона протирает глаза, берет градусник и засовывает его себе под мышку.
— Я надеялась, что мы друзья.
Марта поправляет подушку, Ивона легко поднимается в постели.
— Но мы ведь почти не знаем друг друга, — грустно говорит Марта.
Ивона причесывает волосы рукой, Марта отодвигает кружку из-под вчерашнего кофе. Нужно сделать санитарке замечание, чтобы вовремя убирала грязную посуду.
Ивона наблюдает за Мартой.
— Саранович приехал?
— Нет, что-то его задержало… — Остаток кофе выливается под струей воды, Марта ставит вымытую кружку на столик рядом с кроватью.
— Что-то? Тогда он должен быть доволен. Марта в замешательстве. Еще нужно сменить белье,
потом не будет времени. Она аккуратно приподнимает Ивону:
— Подними попу… Тихонечко, так, пройдет… Это пока, потому что… Доктор говорит, тебе нужно лежать, ты ослаблена после последнего курса лечения, а частые ухудшения связаны с тем, что дело движется к выздоровлению, сейчас переломный момент. Дай мне градусник… — Она протягивает руку, на секунду их ладони снова встречаются, рука Марты ускользает. Ивона неловко пытается подняться. — Нет, не вставай, — предостерегает Марта, — нужно еще посмотреть, какая у тебя температура!
— Мне надо в туалет…
— Не может быть и речи! — Марта настроена решительно.
— Пожалуйста, сестренка, проводи меня в туалет, не хочу судно.
Ивона просит! Марте становится неловко. Нужно как-то объяснить, что ей нельзя вставать.
— Доктор меня убьет.
Я очень прошу…
Ах, есть же каталка. Голос Ивоны становится теплее. Где она научилась так просить?
Марта выходит, через несколько секунд каталка уже возле кровати. Ивона медленно приподнимается, Марта, поддерживая ее, нагибается, кладет ее ногу на резиновый край каталки.
— Сначала эту, потихоньку… нет, не опирайся на кровать, обопрись на меня, не бойся, тебе будет легче… Хорошо, эту ногу, так, потом… Отдохни немного, теперь другую. Если бы у тебя было три ноги, сейчас бы переложили третью, но третьей ноги нет. Отлично. Возьмем с собой вот это, чтобы не было холодно, нет, не помогай мне…
Ивона переносит на Марту всю тяжесть своего тела.
— С мужчинами ты тоже так разговариваешь?
— Что?! — возмущенно реагирует Марта.
— Разве мужчины не лежат в больнице?
— Лежат, лежат, — отвечает Марта, потом задумывается. Какой стыд! Но Ивона озорно улыбается, в ее глазах появляются искорки:
— Рассказывай! Рассказывай!
А сейчас нужно отсоединить капельницу. Однажды она забыла это сделать и потянула пациентку вместе с капельницей. Марта осторожно вытаскивает пластиковую трубочку.
— Однажды встал. То есть у одного встал. Но это давно было, когда я практику проходила. Доктор нам показывал, как вставлять катетер, мне и Гоське. Ну, вставляли мы катетер какому-то старичку… Сорок лет он страдал от…
— Не говори. Разве мужчины так долго живут? — Ивона развеселилась.
— Не забывай, мне тогда было двадцать…
— Ну и?
— Надеваем с Госькой перчатки. Этот его пенис…
— Член, — поправляет Ивона.
— …лежит бессильно. — Марта не дает себя спровоцировать. — Маленький такой. Я его беру двумя пальцами, вся покраснела, мужчина тоже весь бурый, Гося держит трубку, и вдруг пенис из такого маленького становится…
— Членом! — радостно кричит Ивона.
— И каким! Я его отпустила, а мужчина бормочет: «Простите, сестра, простите…»
— А за что? Дурачок, вот если бы ничего, я понимаю… Не стоило и стыдиться.
Получилось. Марта не любит отсоединять капельницу, пока процедура не закончена.
— Ну да, нечего стыдиться. Доктор делает вид, будто не замечает, но я-то вижу, что он задыхается от смеха, а этот…
— …член!
— …сжимается. Тогда я снова его осторожно беру, а он все увеличивается! Клянусь, такого больше никогда не случалось!
— Сочувствую. — Ивона реагирует мгновенно, как пулемет.
— Ну, понимаешь, никогда так… Ой, я ведь говорю не о личной жизни!
— Может, тебе начать использовать перчатки и вне работы! — Ивона удобно укладывается на каталке. Она бледна, взгляд голубых глаз без макияжа невинен. Она поднимает руку, откидывает волосы на плечи, забавно сгорбливается и, подражая мужскому фальцету, бубнит:
— Боже, и что мне с ним делать, ты, хрен чертов, ты… Ух!
Марта не в силах сдержать смех.
— Послушай, если говорить правду, это был здоровый сорокалетний мужчина. — Ивона становится серьезной.
— Больной, он был болен, — поправляет Марта и вывозит каталку из комнаты.
Полдень
Марта придерживает дверь ногой. Нужно быть внимательной: каталка широкая, а дверной проем очень узкий. Ввозит ее в палату. Ивона терпеливо ждет, пока Марта закончит поправлять постель, встряхнет простыню, подвезет каталку и поможет ей перелечь на кровать. Ох, как нелегко! Марта должна хорошенько встать и потихоньку поднять Ивону. Марте нужно следить за позвоночником — врач сказал, что это профессиональная болезнь медсестер. И хотя Ивона с каждым днем становится все легче, Марте все труднее ее поднимать.
Получилось. Ивона лежит, тяжело дыша. Марта накрывает ее одеялом.
— Цыпленка! Я бы съела цыпленка! — Ивона прикрывает глаза.
— В нашей стране с каждым днем все меньше птиц, а ты хочешь их есть?
— Я же сказала цыпленка, не аиста. Хотя не доказано, что это аисты.
— Нет, это совсем другие птицы… Совершенно точно! — поддерживает тему Марта.
— Я тебя не узнаю, сестра! — Ивона не может сдержать смех. Но Марта не весела.
— Что ж, голодный думает о хлебе… — Она на полуслове обрывает фразу. — Я и так уже много сказала.
— Насколько я знаю, у тебя есть муж.
Нужно принять решение. Марта садится на кровать. Ивона отодвигается, освобождая место рядом. Марта становится серьезной.
— У нас что-то в последнее время не ладится. — Она замолкает. — То есть в целом все нормально… Но…
— Помню, я была замужем… — В голосе Ивоны появилось тепло.
— И что? — Марта надеется услышать рассказ. Слушать всегда легче, чем говорить.
— Мы отлично развелись.
— Почему?
— Почему что?
— Почему вы развелись?
— Ой, а я знаю? Почему я не сварила рыбный суп? Или почему сварила именно рыбный? Зачем надела длинную юбку? Покажи ноги. Почему юбка такая короткая? Все ноги на виду! Гулять, раз, два, раз, два. Почему я должен с тобой ходить гулять, иди одна! И так далее.
Марта протягивает руку к столику, открывает пакет апельсинового сока и наливает в чистую кружку.
— Ууу, — бурчит себе под нос, смотрит на кружку. — Хочешь немного?
— Не-ет. Мы только во время развода смогли друг друга понять. Хоть и не до конца. Судья приглашает нас в зал. Петра трясет. Он садится рядом со мной. Судья говорит, что место Петра напротив, он пересаживается, но сначала так значительно до меня дотрагивается, ободряя, пожимает мою руку. Судья спрашивает, как долго он не живет с женой. Петр отвечает: года четыре, наверное. Но ведь вы только три года женаты. Ах да, простите, три года, — поправляется. А после объявления развода подходит ко мне и спрашивает, может ли он сделать мне подарок.
— Подарок?
— Представляешь? Он как раз закончил книгу и получил авторский экземпляр. «Семнадцать проверенных способов сохранить брак»! — Ивона выглядит здоровой, когда смеется. Марта задыхается от смеха.
— Он… он… он… вручил ее тебе в присутствии судьи? — Марта, заразительно и громко смеясь, с трудом заканчивает фразу.
— Развода не было! Это было аннулирование усыновления, — говорит Ивона в перерывах между приступами смеха. — Расскажу тебе еще кое-что веселенькое. — У меня был врач. Два дня после операции. Я ему сразу историю рассказала, знаешь, о Христе. Ту, помнишь, в которой Иисус с учениками идет по улице, видит, человек страдает, воет от боли…
— Неприятная история! — Марте не хочется слышать богохульство.
— Так вот, Иисус, — Ивона внимательно смотрит на Марту, — говорит: «Ты здоров». Мученик встает и убегает. Ученики поражены. На следующий день проходят вновь мимо того места, человек опять лежит и стонет. Ситуация повторяется, человек встает и убегает. В четвертый раз Иисус не останавливается рядом с этим страдальцем. Ученики его спрашивают, почему Он не задержался возле него, а Он отмахивается и отвечает: «Ему уже ничто не поможет, у него рак!» — Ивона разражается смехом. — Тебе не понравилась история? Врачу она тоже не понравилась.
— Меня это не слишком забавляет. — Марта встает, моет кружку, смотрит на свое отражение в зеркале. Ивона уже не смеется.
— Ну ладно, рассказывай, что у тебя с мужем, — прерывает молчание Ивона.
— В том-то и дело, что ничего. У нас даже нет времени поговорить. Что-то произошло… нам трудно разговаривать. Я не знаю…
— А ты его чем-нибудь удиви.
— Удивить?
— Ну да. К примеру, распусти волосы. — Ивона с усилием приподнимается на локте.
— Он не заметит.
— Если он не заметит, убей его.
Марта смотрит на себя в зеркало. Бледное лицо без макияжа, высокий лоб, карие глаза, красивые губы, но все это как-то…
— Волосы… — невольно повторяет она.
— Иди сюда, дай мне расческу. — Ивона хлопает рукой по матрасу. — Она в нижнем ящике.
Марта послушно подходит, садится на кровать. Ивона тоже садится и наклоняется к Марте, причесывая ее. Ненужная резинка лежит рядом.
— Ну вот. Посмотри, сейчас ты совсем по-другому выглядишь. Он тебя спросит, что случилось, а ты… И так слово за слово. Легкий макияж. Ходишь всегда бледная.
— Буду выглядеть идиоткой! — Марта никогда не красилась, а сейчас начнет? Ей скоро сорок стукнет.
— Дурочка! Не идиоткой, а привлекательной женщиной, которая хочет понравиться мужу.
— Он решит, что это не для него.
— А ты ему все объяснишь. Застигни его врасплох. Мужчины этого боятся. Дай мне косметичку.
— Но я не хочу, чтобы он испугался! — Марта, однако, наклоняется к столику. Ивона оживлена, ее глаза блестят. Она достает тушь, румяна, тональный крем и что-то еще — названия Марта не знает.
— Главное, чтобы он обратил внимание. Закрой глаза. — Ивона подкрашивает Марту. Та и не думает протестовать. Мягкое прикосновение губки и пышной кисточки приятно. — Еще глаза.
Ивона, удовлетворенная результатом своего труда, протягивает Марте зеркальце:
— Теперь ты иначе выглядишь. И сделай ему какой-нибудь подарок. Что-нибудь эдакое.
— Я — ему? Без повода? — Марта смотрит на себя, и ее одолевают противоречивые чувства. Ну да, выглядит она по-другому, словно… чужая.
— Конечно, без. — Ивона довольна собой. — Превосходно выглядишь.
— Какой подарок?
— А я знаю? Может, галстук?
— Весьма оригинально.
— Послушай, подари ему галстук-бабочку в испанском стиле. Испанская мушка называется. — Ивона накрывается одеялом. — Прелестно выглядишь!
— Мушка?
— Ну да. Отличный подарок, да провалиться мне на этом месте, если это не будет оригинальный подарок. — Ивона смотрит на Марту, радуясь своей идее.
— А где я возьму эту испанскую мушку?
— Где? В «Кальвине Кляйне», наверное. Увидишь, ему понравится. А если ты его раздразнишь, то сама понимаешь… Рутина исчезнет. Элемент неожиданности. Об этом много говорилось в той книжке…
А если Ивона права?
— Хм… Испанскую мушку? — Марта кривит губы, но в душе уже почти согласна. Может, она так и сделает, наверняка так сделает.
— Конечно, конечно! Знаешь, испанская мушка — магическая вещь. Есть такая примета… Вот увидишь, клянусь! Ну, или, в конце концов, сделай что-нибудь другое! Посмотри, как ты чудесно выглядишь!
Марта еще раз подходит к умывальнику. Теперь она видит в зеркале довольно привлекательную шатенку с большими глазами и накрашенными губами. Распущенные волосы ниспадают на плечи. Медсестра так выглядеть не должна. Марта берет резинку и закрепляет волосы сзади. Стирает губную помаду. Но из зеркала на нее продолжает смотреть другая и — ах! — очень привлекательная женщина. Сегодня же пойдет в этот «Кляйн».
— Тебе удобно? Тебе ничего не нужно? — спрашивает она Ивону.
— Нет. Говорю тебе: иди и не думай, хоть раз в жизни не думай, сделай глупость. Это порой бывает очень уместно… — На лице Ивоны румянец.
— Ну хорошо, тогда до завтра. — Марта уже в дверях.
— До завтра, — говорит ей Ивона. — Надеюсь, я не перебрала.
День
Марта входит в палату и в первое мгновение даже не замечает, что она пуста. Она ставит возле кровати полную сумку и откидывает одеяло.
— Я здесь! — раздается из-за ее плеча тихий голос Ивоны. — Ку-ку!
Марта подбегает к Ивоне:
— Зачем ты встаешь? — Хотя она и помогает Ивоне добраться до кровати, ее душит злость. — Что ты мне насоветовала, идиотка!
— Подействовало? — молниеносно откликается Ивона.
— Как ты могла?! У меня нет слов.
Марта достает из сумки розовое с голубыми цветами постельное белье и быстро, как настоящий профессионал, перестилает кровать. Поднимает ноги Ивоны, тонкие как палки, и осторожно их прикрывает.
— Ну, рассказывай, рассказывай. Интересное начало.
— Ты — идиотка!
—  — Я — идиотка? — Ивона не обижена — она смеется.
— Я — идиотка, самая настоящая! И что меня дернуло так… Мушка, испанская мушка!
— Ты не знала, что это такое? Правда?
— А откуда, черт побери, я могла знать? — Марта зла. Бросает белоснежное белье с больничными метками возле двери. Потом объяснит врачу, что это отдельная палата, пусть у больной будет то, что она хочет.
— Даже дети знают, что это, — смеется Ивона.
— Перестань хохотать! Вхожу в магазин, смотрю на бабочки — бархатные, в клеточку, черные, бордовые — и говорю, что хочу сделать мужу подарок — испанскую мушку. Она, кажется, магическая. — Марта находит, что домашняя скатерть тоже не помешает. — Ну конечно, очень смешно. Им тоже было весело. Угостили меня парочкой эвфемизмов на тему секс-шопов! Они со смеху едва не умерли после моего ухода. Видела через стекло!
— А супруг?
— Спросил, что случилось. Знаешь… Я была так возмущена, что все ему рассказала. Впервые за много месяцев он меня слушал. Наверное… У него такое усталое лицо, он много работает. Ему понравились мои волосы…
Ивона смотрит на Марту. Ей, правда, лучше с распущенными.
— Но он предпочитает, чтобы я была не очень накрашена. Он так похудел. Я не замечала…
— Садись здесь, возле меня. — Взгляд у Ивоны просительный. Марта садится. — Элемент неожиданности сыграл свою роль.
— Ты не должна была меня так подводить, потому что… Но мы поговорили. Первый раз в жизни не о больнице. Кстати, я ему сказала, что идея с мухой не моя.
— Ну и хорошо.
— Я даже немного поплакала. Ведь он, пес такой, не понимает, что я тоже… нуждаюсь в нежности, да и вообще… — Марта не хотела давать волю чувствам, но было уже поздно.
— Каждый нуждается, — тихо подтверждает Ивона.
— Ну да, у тебя опыта больше. — Марта говорит без всякой иронии.
— Да.
— Но ты одна, — вздыхает Марта.
— Точно.
— Это твой выбор. Я тебе иногда завидую. Делаешь что хочешь. Ни с кем не должна считаться. Брак, романы. Интересная жизнь… Твои картины покупают во всей Европе! А я? Один мужчина, да и то… — Марта описывает рукой круг, и в него попадает только больничная кровать.
Воцаряется тишина, которую прерывает Ивона:
— Что за ерунду ты несешь?
— Сама не знаю. Мне надо идти, меня ждут. — Марта встает, ведь она на дежурстве, не может здесь сидеть все время.
— Придешь потом?
Марта открывает дверь и, улыбаясь, отвечает:
— Да, конечно.
Вечер
Свет из коридора просачивается в палату длинной полосой. Марта ощупывает стену в поисках выключателя, затем отказывается от этой мысли, подходит к кровати, зажигает настольную лампу. Она склоняется над Ивоной: темные тени под глазами, светлые ресницы.
— Привет! — произносит она тихо.
Ивона открывает глаза и так же тихо отвечает:
— Я не спала. Можешь включить верхний свет. Марта идет к дверям, и яркий свет заливает палату.
— О Боже, какой здесь бардак! Надо будет вставить санитарке.
— Как ты выражаешься, Марта!
— Отстань. Здесь что, никого сегодня не было? — Марта не обращает внимания на слова Ивоны.
— Пожалуйста, не убирай. Сядь здесь, возле меня. — Ивона говорит тихо, смысл ее слов не сразу доходит до Марты — она собирает грязную посуду, оставшуюся после обеда. Сложив тарелки в раковину, снимает шапочку и подходит к Ивоне. Придвигает стул к кровати.
— Ну, вот и я. Как дела?
Глаза Ивоны закрыты. Она говорит с трудом, не заботясь, слышит ли ее Марта.
— У столика… на котором развозят еду… такой характерный звук… И шаги… Я различаю шаги Баси и Йоли… Знаю, кто из них дежурит… Хотя мне все равно… Тебе может показаться смешным, но ты сейчас не увидишь, потому что темно… Там, за окном, ниша, отсюда видно… как голуби… Голубица оберегает яйца от сорок, а он, ее муж то есть, прилетает и клювом ее целует.
— Кормит, — поправляет Марта.
— Может, также и кормит.
— А когда прилетают сороки, она начинает беспокоиться, страдать… Я все думаю: удастся ли им сохранить яйца… Для меня теперь нет ничего важнее этого. Смешно, правда? — Ивона открывает голубые глаза.
— Нет. — Марта произносит «нет», но это не означает отрицания.
— Я знаю, это глупо.
Марта не представляет, что ответить. Ей не по себе, кажется, живот вот-вот сведет.
— Тебе что-нибудь нужно?
— Нет. — Ивона отворачивается.
— Может, пить хочешь?
— Нет!
— Давай принесу тебе телевизор?
— Нет.
Марта не знает, что сказать.
— Тебе действительно ничего не нужно?
— Нет.
Марта встает, протирает столик белым рукавом. Что еще она может сделать?
— Тогда я пойду? — несмело спрашивает она. Возможно, Ивона не хочет, чтобы она осталась.
Вот именно. Молчание.
— Побудь еще… Пожалуйста… — Шепот Ивоны так тих, что Марта не уверена, не ослышалась ли она.
Она садится напротив Ивоны, снимает обувь. Ноги отекли. Ивона внимательно смотрит на нее. Марта массирует стопы. Замечает взгляд, направленный на нее, и в животе вновь становится неспокойно.
— Я после второй смены. Знаешь, как это бывает? Две смены, шестнадцать часов на ногах. Посмотри!
Так и будет молчать?
— Трудное было дежурство?
Марта поднимает удивленный взгляд, видит усталые глаза Ивоны. Неужели ей интересно?
— Не бывает легких дежурств, поверь мне.
— Я слышала эту чертову труповозку. Кто-то умер?
— Да. — Марта не хочет говорить о смерти.
— Кто?
— Не мучай меня, пожалуйста… Прекрасная восемнадцатилетняя девушка. Когда-то. А сегодня восьмидесятилетняя старушка. Это лучше. А тогда было хуже, правда? Или нет? Каждый раз одинаково. Никогда к этому не привыкну… Никогда… Она все ждала, что дочь придет… Не пришла… В карточке было написано, что ее привезли из дома престарелых… Но я делала вид, что верю в существование ее дочери… Позволь мне уйти, я так устала…
— Ты была рядом, когда она умирала?
— Давай не будем об этом. Я посижу с тобой немного и пойду. Я уже забыла, как выглядит мой дом. Не стоит больше работать две смены подряд. Тебе что-нибудь нужно?
Ивона тянет руку к расческе. Редкие короткие волосы. Не длиннее трех сантиметров. Она с трудом причесывается.
— Прости, я не подумала… Это потому, что ты… словно эталон метра или чего-то в этом роде… Мне кажется, ты такая… Я совершенно об этом не подумала… Иди, конечно, ну иди… Как я выгляжу?
— Хорошо. — Марта не слышит в своем голосе лжи, но знает, что Ивона ее чувствует. — Не цепляйся к словам… — Она пожимает плечами, как будто сбрасывая с них тяжесть. — Без преувеличения. Я могу еще немножко посидеть.
— Нет, иди, пожалуйста, иди. Заглянешь ко мне завтра, правда? На минутку, прошу тебя, если сможешь…
Марта встает, наклоняется над Ивоной, целует ее в щеку:
— Конечно, спи. Тебе сделали сегодня укол?
— Нет. На меня утренний еще действует. А этот я оставила на потом. Я буду спать, обещаю, ну иди, иди.
Ближе к вечеру
Ивоне не хочется включать свет. Она не может читать. Кто-то осторожно стучит в дверь — это Марта. Ивона улыбается и поправляет постель. Сегодня белье в фиолетово-голубую полоску, чтобы сочеталось с ковриком у кровати.
Дверь открывается — в проходе стоит Томаш. В руках у него некрасивый букет несвежих гербер.
— Ивона? — У Томаша мягкий глубокий голос. Мгновение паники. Надо немедленно взять себя в руки, сейчас он подойдет ближе. Проглотить комок в горле, чтобы суметь произнести хоть слово. Тогда он ничего не заметит. А потом все само пройдет.
— Это я, — улыбается Ивона. — Не узнаешь? Я так плохо выгляжу?
Жаль, что ее не предупредили, она бы подкрасилась.
— Ты замечательно выглядишь. Можно? Я рассчитывал, что Марты не будет…
— Она, наверное, уже дома. Не стой в дверях, заходи.
Значит, он хочет с ней поговорить. Томаш подходит, пододвигает стул.
— Как ты себя чувствуешь? — У него необычный голос, спокойный, уверенный.
Солгать? Или сказать правду? Пусть знает.
— Умираю, — говорит Ивона и снова улыбается. — А как ты?
Глаза Томаша совсем рядом. Морщинки. И эта знакомая серьезность во взгляде.
— Хотел тебя увидеть.
— Очень мило с твоей стороны.
А теперь они будут молчать? Нет, только не это.
— Я хотел тебя попросить…
— Хотела тебя о чем-то попросить…
Они произносят это одновременно и замолкают, не закончив фразы. Смотрят друг другу в глаза и неуверенно улыбаются.
— Ты первый, — предлагает Ивона.
— Я хотел попросить тебя простить меня. А Томаш, оказывается, смелый.
— Во мне это хранится, как в банке. — Интонация получилась низковатая, ну ничего, он не заметил.
— Это для меня очень важно. Я не хотел…
— Я, к сожалению, все помню. Но это уже не имеет значения.
Что ему нужно?
— Может, для тебя и нет, но для меня…
Ивона не может позволить себе расчувствоваться.
— Отстань.
— Я как раз хотел тебя поблагодарить… Это ему не поможет.
— И за что, интересно?
— За то, что Марта ничего не узнала.
— Не спеши с выводами.
— Ты шутишь? Томаш испугался?
— Шучу, шучу… — Ивона качает головой.
— Я так боялся, когда ты приехала. Вы теперь…
— …как сестры? — Нужно подсказывать ему слова, тогда беседа пойдет так, как ей нужно.
— Вроде того. Я как раз хотел тебя попросить, чтобы ты ей не говорила…
Он что, насмехается над ней?
— О чем? Томчик, дорогой? Об одной сумасшедшей ночи на пенопласте? Ты ведешь себя, как женщина.
— Я не должен был…
Томаш не шутит, ну ладно, его дело.
— Конечно, не должен.
— Я уже встречался с Мартой. Как будто она об этом не знала!
— С тех пор, как ты вернулась, я не могу…
Тогда ты мог. — Ивоне хочется говорить с язвительностью и иронией, чтобы не было так тяжело.
— Не шути.
Он ее знает. Она будет с ним откровенна.
— Зачем ты меня об этом просишь? Не бойся, я не собираюсь разрушать ваш счастливый брак.
— Речь не о нас. Мы как-нибудь справимся.
О нас. О нас с ним или о нем с Мартой. О нас.
— Так о чем речь? — Ивона чувствует, как ее пробирает холод. Она устала.
— О тебе. Обо мне.
— Слушаю.
— Я хотел попросить у тебя прощения.
Опять! Этот тон! Господи! Шел бы он уже. Или нет.
— Ты меня достал. Не притворяйся несчастным. Я умираю. Я не заслуживаю подлости… Ты так замечательно поступил двадцать лет назад, что можешь себе позволить это еще раз.
Ранила. А сейчас она его заденет еще сильнее.
— Я пришел сюда не для того, чтобы тебя обидеть. Ивонка, я…
Ивона поднимается на локте. Перед глазами у нее темнеет. Она сыта по горло!
— У тебя нет права осуждать меня или дарить мне отпущение грехов.
— Ивонка, я пришел, чтобы тебя увидеть. Поблагодарить тебя. Ты всегда была необходима Марте… Нам.
В ответ — тяжелое молчание. Ивона щурится. Много света? Но ведь почти совсем темно… Она приподнимается и опирается на спинку кровати — неприятно разговаривать, глядя снизу вверх. Ей нужно его видеть. Она не будет шутить, нет.
— А ты не думал, что я не согрешила, когда переспала с тобой? — Слова не должны быть острыми, нужно подбирать более осторожные выражения. — Тебе не приходило в голову, что я могла тебя любить всем сердцем, а та ночь была для меня…
— Я уже любил Марту. — В голосе Томаша боль.
— Однако не настолько сильно, чтобы не пожелать меня.
Она не хотела быть саркастичной, но так получилось.
— Не передергивай, умоляю. Внезапно она расстроилась:
— Ты меня слышишь? Тебе сложно это принять. Это так неудобно, правда? И что теперь, Томчик?
— Не знаю.
Она совсем его не поняла. Совсем.
— Да и не надо ничего говорить. Убирайся.
Томаш встает, смотрит на нее так же, как когда-то.
Как она не заметила этой невыносимой тоски в его глазах? Он молча уйдет, и что тут скажешь? Ничего.
Ивона сжимает зубы. Комок опускается вниз. Только бы не заурчало в животе. Томаш сейчас уйдет. Вот он уже стоит в дверях. Его плечи еще сильнее поникли, чем тогда, когда он уходил, двадцать лет назад. Но он возвращается и наталкивается на ее испуганный взгляд — она не успела его скрыть. Томаш садится на стул, придвигаясь совсем близко к кровати. Ивона закрывает глаза и слушает голос человека, которого когда-то боготворила.
— Я знал, что ты меня любила. Поэтому и пришел попросить у тебя прощения. Но я любил Марту. Это я был нечестным, а не ты. Меня это гнетет. Возможно, мне больше не удастся поговорить с тобой. Не перебивай, прошу! Это труднее, чем я думал. Я знал, тебе казалось, что ты любишь меня, но… Мне жаль…
Ивона не выдерживает:
— Ты, придурок! Ни у одного мужчины не может быть такой каши в голове, чтобы он жалел о чем-то по прошествии стольких лет! Мне казалось? Мне не казалось, я действительно любила!
— Мне тем более жаль. — Его голос слегка дрожит.
— Спасибо. Ты думал, этого будет достаточно? — Ивона успокаивается.
— Я просто хотел это сказать.
— Ну, уже сказал.
Зачем он сидит тут? Все кончено. И совсем не так страшно, как казалось.
— Ивона?
Постельное белье забавной расцветки. Ей не к лицу. Зато сочетается с ковриком у кровати. И в этом свете она наверняка выглядит как труп. Ивона рассматривает белье: разводы, какой-то орнамент, затем поднимает голову:
— Да?
Правда, прости. Я действительно хотел тебя поблагодарить. За все, за все эти годы. За помощь. Даже за испанскую мушку. Я только хотел тебя увидеть.
— Увидел. — Голос упорно сопротивляется странной слабости, охватившей ее.
— Да. Держись. Уйдет. Сейчас уйдет.
— Держись.
— Да.
И тогда эта слабость превращается в отчаянный крик:
— Почему? Почему не я? Почему она?
Боже, ну зачем она об этом спросила? Ивона закрывает глаза. Нет, пусть он не отвечает. Но до нее доносится ответ:
— Потому что я ее люблю. Теперь ее очередь.
— Спасибо тебе, — говорит она тихо.
— Не понимаю…
Он смотрит на нее, недоумевая. Ну что тут можно не понять?
— Спасибо тебе… Ты мог бы быть со мной нечестным. Спасибо, хотя мне было нелегко…
Томаш и этот его взгляд. Такой же, как двадцать лет назад. А сейчас он уйдет.
— Ты можешь остаться еще на минуту? — Ивоне хочется его задержать.
— С радостью. — Томаш несмело улыбается. — Если это будет тебе приятно.
— С радостью не может быть неприятно. — Ивона касается своих волос. Они утратили блеск. Она стала надевать косынку, чтобы было не очень заметно, в каком они состоянии. — Я ужасно выгляжу, правда?
— Нет. — У него такое выражение лица, словно он говорит искренне. — Ивонка?
— Да?
— Это очень важная для меня встреча. Я рад, что мы в конце концов смогли так поговорить.
— Как?
— Сердечно.
Сердечно. Что он вообразил? Это разве сердечно? Неужели он ничего не понял? Ивона вновь чувствует тяжесть в животе, неприятную, мешающую тяжесть. А что ей терять? Теперь нечего. Надо сказать ему. Пусть он ощутит боль, которую испытывала она.
— Сердечно? А ты знаешь, что я из-за тебя уехала?
— Из-за меня?
Он действительно удивлен.
— Да. И когда… утром… ну, понимаешь…
— Я очень хорошо помню…
— Да, из-за тебя… Только потом я узнала, что… — Ивона делает паузу, глубоко вздыхает и принимает решение, — беременна. — Она смотрит на Томаша, но не встречает его взгляда. — Томчик? Ты меня слышишь?
— Да.
— Я была беременна. От тебя. — Назад дороги нет.
— От меня?
В интонации Томаша звучит не удивление, а недоверие.
— От тебя, — твердо повторяет Ивона.
— Ивонка… прошу тебя… Ну зачем? Его голос звучит ласково и знакомо.
— Тебе не жаль? — Ивона ждет, что он… но что же он?
— Не знаю. Не верю. Ты бы мне сказала.
— Мне нужно было отправить тебе факс с сообщением о моей беременности?
— Перестань.
Он кажется грустным. Тогда Ивона делает последнюю попытку:
— Как ты можешь…
— Послушай… — Томаш резко ее прерывает. — Это было не нужно, не нужно… У нас нет детей…
Как будто она не знает!
— Мне известно! Это не могло быть ее решение! Это ты заставил Марту…
— Я никогда ее не…
— Но у вас же нет детей! — Теперь Ивона хочет знать все. — Марта мне написала, что вы приняли такое решение!
В глазах Томаша снова появляется наивное изумление:
— Она тебе это написала?
— Господи, ты меня вообще слушаешь? На тебя ничто не производит впечатления? Я должна посочувствовать Марте вместо того, чтобы ревновать ее?
Молчит, Томчик молчит. Затем нарушает тишину, но не так, как ей бы хотелось:
— А ты не подумала, что нам тяжело, оттого что у нас нет детей?
— Вам тяжело оттого, что у вас нет детей? А ты бы был счастлив, если бы у нас был ребенок?
Да он ее совсем не слушает! Он словно говорит с собой, а не с ней.
— Сначала было тяжело. Марте было тяжело, но я…
— Это было твое решение? Ничего не говори! Ты так решил?
— Ты немного знаешь… — начинает Томаш. Но Ивоне нужно знать.
— Почему вы решили не иметь детей? Томчик, я с тобой разговариваю! Я уже могу задавать любые вопросы, я перешла все границы, для меня больше не существует ни добра, ни зла, Томчик, я должна знать. Ты или она?
Она смотрит на него. У нее могло бы даже возникнуть желание пожалеть Томаша, если это было не его решение…
— Нет, Ивонка, это было не ее решение.
— Как ты мог? — Ивона не в силах с собой справиться. — Как ты мог вынудить ее пойти на это? Ты же знал, как она тактична, ни в чем тебе не откажет. Как ты мог?
Томаш смотрит на нее с недоверием:
— Ивона! Она не… Я ее не вынуждал… Она решила остаться со мной… несмотря…
Ивона откидывается на подушку. Все ясно.
— Я так и знала! Я знала, что ты заставил ее принять это решение. Она всегда хотела иметь детей. Но у вас еще есть время. Жизнь ужасно коротка…
Томаш встает и подходит к окну. Почти ничего не видно — темно. Слышен его мягкий голос:
— Не вмешивайся в нашу жизнь. Ты знаешь не все. Это она приняла решение… Что будет со мной. Не оставит меня до самой смерти. У меня хроническое… Одним словом, мои семенные клетки нежизнеспособны. Так было всегда. Она не оставит меня…
Ивона не понимает, не может понять, боится, что никогда не поймет.
— Я не могу иметь детей, — повторяет Томаш. Да, идея с беременностью была не очень удачной. В каком дурацком положении она оказалась! Но есть более важные вещи.
— Почему я ничего не знала? — спрашивает Ивона с болью.
Томаш отворачивается от окна.
— Ты меня слышала? У меня хроническое воспаление…
— Бедная Марта… — шепчет Ивона, борясь с желанием заплакать.
— Ты солгала. Зачем? Я и так… Мне и без того было тяжело… Но я все равно рад, что ты вернулась…
Мысли Ивоны где-то далеко.
— Прости меня, Томчик, прости, — произносит она небрежно. — Мне хотелось тебя разозлить. Прости.
Томаш склоняется и внимательно смотрит на нее. Его темные глаза отражаются в ее голубых.
— Ты не должна, Ивонка. Не должна. Пойми это. Все, что ты делаешь против других, будет оборачиваться против тебя. Ты не должна. Уже не должна.
Томаш не садится. Сейчас он уйдет.
— У тебя была какая-то просьба.
Скажет ему, попросит его. Нужно сохранить…
— Мне бы хотелось, чтобы она… нет, чтобы ты ничего не говорил ей о моем состоянии. Я не хочу, чтобы она узнала. Особенно сейчас.
— О чем я не должна узнать? — В дверях стоит Марта. Томаш оборачивается.
Ивона чувствует, как внезапно пересохло в горле. Марта с трудом скрывает ярость. Аккуратно опуская ручку, она закрывает за собой дверь.
— О, Томочка, что за встреча! Не ожидала тебя здесь найти. О чем же я не должна узнать?
Ивона молчит.
— Я тебе говорил, что хочу навестить Ивону.
— Я думала… — Голос Марты срывается.
— Просто хотел поговорить с ней наедине. Марта танцующим шагом подходит к мужу.
— Как это мило. Правда, Ивона? Разве это не мило, что Томчик решил тебя навестить? О чем же я не должна узнать?
У Ивоны и Томаша одновременно вырывается возглас:
— Марта, пожалуйста!
Их голоса, сливаясь, звучат неприлично заговорщически.
— Ах, какая солидарность! Нет, это я прошу, пожалуйста! О чем я не должна узнать?
— Марта! Взгляни на нее! — Томаш стоит уже рядом с Мартой.
Но она больше не обращает внимания на больную Ивону, неподвижно лежащую на кровати. Марта пододвигает стул, садится, свободно кладет ногу на ногу. Она как никогда хорошо выглядит. Парикмахер сделал ей завивку. Ее слегка подкрашенные глаза блестят, на щеках появился румянец.
— Может, я не должна узнать о том, что ты трахнул ее двадцать лет назад? Об этом я не должна знать, Ивонка? А ты, Томочка, думаешь, что я об этом не знала?
Томаш кладет руку ей на плечо:
— Марта! Пожалуйста, пойдем домой. Здесь не место для подобного разговора.
— Нет, дорогой. — Марта сбрасывает его руку, как надоевшую муху. — Это самое подходящее место для такой беседы.
Марта говорит совершенно спокойно. Она смотрит Томашу прямо в глаза.
— Если бы у тебя было хоть немного такта, ты бы возразил. Или хотя бы сказал, что не трахнул ее, а занимался с ней любовью, или что-нибудь в этом роде…
— Марта, я…
— Да замолчи ты, глупец! — Марта повышает голос, не замечая, что Ивона вздрагивает от ее крика.
Марта видит только мужа, которому она наконец может сказать о том, что ей было давно известно. — Ты думаешь, я об этом не знала? Я жила с этим двадцать лет. Я знала, что в тебе это сидит. Но ты не можешь с ней быть!
Тогда Ивона слабым голосом просит:
— Уйдите отсюда. Это не мое дело.
И Марта, словно только сейчас заметившая, что они с Томашем не одни, оборачивается к кровати:
— Нет, это твое дело!
— Нет, дорогая. — Ивона не хочет отказываться от своего права на покой. — Это не мое дело.
— Если можно… — неловко пытается заявить о своем присутствии Томаш, — мне бы хотелось это прояснить. С вами обеими.
— Нечего тут прояснять. — Ивона подтягивает к груди одеяло.
— Так это правда? — спрашивает Марта на выдохе. Всю жизнь она надеялась, что, если дело дойдет до объяснения, Томаш станет все отрицать.
— Оставьте меня в покое. Просьба Ивоны звучит мольбой. Женщины смотрят друг на друга. Голос Томаша, как всегда, спокоен:
— Это правда. Да, Марта, во время забастовки, в институте, с нами произошел этот… случай. — Глядя на Ивону, он тихо добавляет: — Прости.
— За что? Это правда…
— Атмосфера или бог знает что… — Томаш, опустив глаза, неподвижно стоит перед Мартой.
Ивона переводит взгляд с него на нее, ее тонкие, измученные руки со следами от иглы венфлона
type="note" l:href="#FbAutId_1">[1]
, вынутой на дневной перерыв, крепко сжимают пододеяльник. Сейчас!
— Я тебя любила. И все. Я боролась.
— Со мной? — Марта поднимает голову, ее бесконечно удивленный взгляд встречается со взглядом Ивоны, в глазах обеих таится боль.
— Не с тобой, а за Томаша. — Ивона не отводит взгляда от карих глаз. Пусть знает. — Я его любила.
— Но… — Томашу вновь хочется напомнить о своем присутствии, но женщины не обращают на него внимания.
— Я проиграла. — Ивона замечает, что уголки губ Марты начинают дрожать. — Поэтому и уехала.
— Вот оно что. Она уехала. Сколько лет можно думать о случившемся?
Марта смотрит то на Томаша, то на Ивону.
— Ничего и не случилось. — Ивона безразлична. Она сказала все, что хотела.
— Случилось. — Для Томчика существует только Марта. — Как ты могла выйти за меня замуж и не признаться, что все знаешь?
— Это было твое дело. Ваше дело! — Марта резко встает. — Что я должна была сказать? «Знаю, что ты на мне женишься от тоски по ней»?
— Что ты говоришь? — Голоса Томаша и Ивоны вновь звучат одновременно.
— Очень интересная встреча, вы не находите?
— Столько лет… Ты ни слова не сказала… — Томаш обращается к жене.
— Но ведь и ты обещал быть честным! — Марта отбрасывает волосы назад.
— Я сдержал слово.
— А она? — Взмах руки по направлению к кровати.
— Ивона для меня не существует! Это было давно… Я тебя любил, не хотел потерять! Ивона уехала. Прошлое не могло быть настолько важным, чтобы разрушить настоящее! Я был с тобой искренен. Всегда. Это ты была нечестна.
— Да?
— Ты знала, но никогда меня не спросила. А я все эти годы боялся тебя ранить ничего не значащими для нас воспоминаниями. Тебя это тяготило, Марта.
— Ты, наверное, шутишь? — Голос Марты ядовит. — Я? Я — виновата? Не уверена, правильно ли поняла… — Марта замечает, что Ивона хочет что-то сказать, поэтому с угрозой во взгляде обращает к ней лицо. — Нет, нет, молчи, ты так замечательно умеешь говорить, что мы можем забыть, о чем речь. — И, поворачиваясь к мужу, спрашивает: — Так это я виновата?
— Ты все знала и никогда ни о чем не спросила. У тебя было серьезное преимущество, Марта. Чистосердечие нас объединяло, не правда ли?
Объединяло?
— Я все эти годы пытался доказать тебе…
— …что сможешь о ней забыть?
— Он никогда меня не забывал. — Они не видят ее, Ивоны, наверняка не видят. — Невозможно забыть того, кого никогда не помнил.
— Ивона больше не существует для меня, Марта. Речь идет о нас.
Нет, неправда. Марта смотрит на пестрое белье на кровати, но словно не видит Ивону.
— Как ты смеешь это говорить? — негодует Марта. — Как ты смеешь приходить сюда и говорить, что она для тебя не существует? Ты, негодяй… Ты!.. Как ты можешь в ее присутствии так говорить? Она не заслуживает, чтобы с ней обращались подобным образом! Если бы не она…
— Оставьте меня, черт побери, в покое наконец! — набравшись сил, старается их перекричать Ивона.
— Я уважаю Ивону и восхищаюсь ею. Но люблю я тебя, Марта. И не хочу тебя терять. Она знает об этом. Я не могу осчастливить вас обеих. Я сделал свой выбор, но, боюсь, мне не удастся тебя, Марта, сделать счастливой. Никогда. И Ивона тут ни при чем. Я думал, что-то изменилось, особенно в последнее время. Но я не должен был тебе доверять. — Томаш выдерживает взгляд Марты, затем подходит к кровати, берет руку Ивоны, целует вялую ладонь. — Спасибо тебе за все. Спасибо. До встречи.
— Уходишь? — Марта стоит в дверях, преграждая путь. — Так просто ты не уйдешь!
Томаша пробирает дрожь от тихих слов Ивоны:
— Марта! Позволь ему уйти!
Ласковым движением он отстраняет Марту. В его глазах печаль.
— Увидимся дома. Может, тогда нам удастся поговорить. Наверное, уже пора.
— Лапоть, вот ты кто! — Марта отступает, освобождая ему путь.
Томаш выходит, Марта резко захлопывает за ним дверь.
— Этот лапоть — твой муж. — Ивона рассержена на Марту.
— Ну и что?
— Я жалею о том, что он выбрал не меня. — Ивона с усилием приподнимается на локте. — К сожалению, он выбрал не меня. Ты любого уморишь, лишь бы все было по-твоему. Ты не слышишь, что он говорит, потому что все должно быть так, как решила ты.
Марта медленно приближается к ее кровати:
— Отвратительная сцена! И мне пришлось в этом участвовать! Когда я тебя защищала…
— Я не нуждаюсь в твоей защите, Марта. — Ивона печальна. — Уже нет. Мы знаем, как все было. Прости, что так произошло. Но я уехала. Уехала, как только узнала, что он меня не хочет. — Плачет. — Что вам еще от меня нужно? Я ведь уехала. Уехала, уехала! Оставьте меня в покое хоть теперь…
Ивона всхлипывает, неловко вытирает глаза, отворачивается от света и Марты, натягивает на себя одеяло. Сейчас она спрячется, и никто ее не найдет.
Марта смотрит на нее, мгновение неподвижно стоит у дверей. Не слышно ни звука. Затем она медленно подходит к кровати.
— Ивона?
Но та не отвечает. Марта наклоняется к ней, приподнимает одеяло:
— Ивона?!
— Не втягивайте меня в ваши дела, пожалуйста… Я уже… Марта срывает с Ивоны одеяло:
— Посмотри на меня!
И Ивона смотрит. Приподнимается. Ее ресницы еще влажны.
— Тебе недостаточно того, что я уехала? — Ивона требует ответа.
Марта вновь замечает в Ивоне ее чертову жертвенность, но отказывается принять ее:
— У тебя опять начинают расти крылья?
— Ты, идиотка! — Уже без слез. — Я это не для тебя сделала! Я сделала это для себя! Я хочу остаться одна, оставь меня!
Теперь Марта должна отвернуться и уйти, потому что Ивона наглухо закрыта одеялом и говорить что-то еще бессмысленно.
Вечер
Марта наклоняется над спящей Ивоной, ставит в вазу букет цветов, осторожно подходит к умывальнику. В зеркале — бледное лицо. Сестринская шапочка сжимает виски. Наполнив вазу водой, Марта закрывает кран. Вынимает из волос невидимки, несколько раз поворачивает голову — волосы рассыпаются. Марта поднимает руку и привычным движением отбрасывает их назад — на аккуратных ногтях переливается перламутровый лак. Марта осторожно ставит вазу на столик. Скатерть снова ниспадает до пола, но это не может помешать мыть пол.
— Спим? Очень хорошо… Сон очень полезен. — Марта говорит негромко. Приближается время приема лекарств.
Ивона потягивается.
— Сон оздоравливает.
Марта склоняется над ней, подтягивает ее за плечи, взбивает подушку.
— Сейчас поправим подушку, будет удобнее лежать. — Голос Марты звучит профессионально тепло. — Сменим постельное белье.
Ивона тяжело падает на подушку.
— Уже лучше. Удобно? Наверное, нам стало удобнее.
На простыне эти мерзкие крошки. Один взмах руки — и постель готова вновь принять беззащитное тело.
— Зачем снова начинаешь? — Ивоне трудно говорить. — Хочешь все испортить? Что тебе от меня нужно?
— Спокойно, все будет хорошо, не волнуйся…
— Что будет хорошо? Что будет хорошо? Может, тебе и будет хорошо, но не нам…
— Боже, я не хотела тебя обидеть!
— Тогда не обращайся ко мне покровительственным тоном. Я это ненавижу, ненавижу. Оставь себе нежности, прибереги их для других пациенток, а я — это я. И это неуместное безмятежное выражение лица! — Ивона повышает голос, почти кричит. — И это твое «все будет хорошо», «все хорошо»… Все хорошо, Алина, Сралина, а что это тут у нас? Мы описались, сделали под себя… Чудно. Нет! Не мы, только я. Исключительно я. Мы были плохо воспитаны, подглядывали в окна, нам было больно. Нет! Дорогая сестра, это я! Это я лежу, а не мы. Это я таращусь в потолок, я корчусь от боли, и не мы были вынуждены ночью звать сестру, чтобы она сделала укол! Тебя здесь в тот момент не было! Только я!
Марта, потрясенная этим взрывом, отходит. Сейчас напряжение переместится в живот, там и останется. Снова она сделала что-то не так. Затем спокойно говорит:
— Хорошо. Можешь плюнуть мне в лицо. Я — кретинка. Ты права. — И происходит чудо: то, что должно было пробраться в живот, исчезает, она легка как перышко, никакой опасности.
Конечно, я права. — Ивона смотрит на Марту исподлобья, но больше не кричит. — Разве это я задаю тебе дурацкие вопросы? Обращаюсь к тебе во множественном числе? Мы вчера приготовили обед? Наш муж немножко вчера сглупил? Ходили мы в гости?
— Ты права! — Марта кричит, но в животе — пустота.
— Я знаю, — отвечает Ивона и замолкает. Тогда Марта решается:
— Прости. Плохо себя чувствуешь?
— А почему я должна себя плохо чувствовать? Ну что на это скажешь? Марта вновь путается:
— Лежим?
— Угадай.
Неправильно. Нужно по-другому.
— Тебе что-нибудь нужно?
— С чего ты это взяла? Я себя великолепно чувствую. — Ивона саркастически усмехается. — Лежу себе пятую неделю. Рукой шевельнуть не могу. С трудом встаю. Но мне замечательно. Капельница. Чистая постель. Божественно! Хочешь поменяться?
— Ты раздражена, но я тебя понимаю. — Самое главное — не дать себя спровоцировать.
— Правда? — Голос Ивоны звучит более привычно.
— Да, понимаю.
Теперь взгляд Ивоны внимателен и кажется незнакомым. Марта не знает, как ей себя вести. Она ждет.
— Можешь для меня кое-что сделать?
— Все, что хочешь, — кивает Марта с облегчением.
Тогда Ивона с трудом приподнимается, ее белая ладонь тянется к тонкой трубочке, благодаря которой в ней все еще теплится жизнь.
— Отключи, — просит она, показывая на капельницу.
— Я не могу! Лекарство должно поступать до двадцати двух часов. — Марта жалеет, что слишком поспешно пообещала сделать «все».
— Я хочу встать. На секунду. Пожалуйста. Марта зажимает прозрачную змейку:
— И что теперь?
— Помоги мне. — Ивона протягивает ладонь, Марта хватает ее. Делая над собой усилие, Ивона встает и медленно опускает ноги с кровати.
— Что ты делаешь? — Марта крепко держит Ивону.
— Господи, ты мне поможешь или нет?
— Хочешь встать? — Вопрос глуп, потому что Ивона уже поднялась. Она едва держится на ногах, прозрачный проводок от капельницы не пускает ее, она делает пару шагов в сторону стула.
— Поправь все, пожалуйста…
Ах вот в чем дело. Марта стряхивает простыню, заправляет края под матрас, берет за два конца пододеяльник и расправляет в нем одеяло, взбивает подушки.
— Так? — Вопросительно смотрит на Ивону. — Удобно будет лежать?
Она готова помочь ей лечь, но Ивона, показывая рукой на кровать, говорит:
— А теперь ложись.
— Что?
— Ложись.
— Ты с ума сошла?
— Пожалуйста, ляг.
Марта послушно вытягивается на кровати.
— Вот кислородная трубка. А вот капельница. Удобно? — Неловкими движениями Ивона кладет ей кислородную трубочку под нос и прикрепляет правую руку к кровати ремнем.
Марта не сопротивляется. Кровать удобная, после тяжелого дня ее мышцы наконец расслабляются.
— Да. Хорошо.
— Лежи. Сделай вид, что тебе удобно.
Марте не нужно притворяться — она устала и блаженствует в постели.
— Да? — Она устраивается удобнее и больше не двигается.
— Вот именно.
— Сколько мне так лежать? Кто-нибудь может войти. Ивона накидывает на себя халат и подает ей руку.
Марта снимает зажим с прозрачной трубочки, и капельки снова начинают проникать в вену. Ивона переставляет подставку для капельницы ближе к креслу и садится рядом с Мартой.
— Никто не войдет. Всем известно, что здесь ты. Делай вид, будто не можешь двигаться. Закрой глаза.
Ивона опирается на поручень кровати. Тяжело дыша, она пытается освоиться в новой позе. Постепенно сердцебиение успокаивается, унимается дрожь в ногах.
Увидишь, что значит так лежать, — говорит она тихо, — и быть не в состоянии ничего сделать. Поймешь, какое это удовольствие. Последнее. Ты полежи, Марта, а я посижу рядом. Пусть у тебя немеет рука, позвоночник, заболит поясница.
Дыхание Марты ровно и спокойно. Ивона смотрит на нее и продолжает:
— А потом поговорим. Когда кислород закончится. Зато полезно. И тогда, может быть, мы поймем друг друга… Потому что другого выхода у нас нет. И возможно, ты больше не будешь входить с вопросом «лежим?». Потому что я вынуждена лежать, верно? — Ивона, не слыша ответа, поднимает голову и замечает, что Марта спит.
У Ивоны возникает желание ее толкнуть, сбросить с кровати — пусть знает… Но она замирает, вглядываясь в Марту. Ее передник сбился, а правая нога неудобно подогнута. Зрелище это вызывает у Ивоны сострадание. На щеках Марты длинная тень от ресниц. Ивона, собрав все свои силы, приподнимается, подтягивает одеяло и аккуратно накрывает Марту. Затем вновь садится рядом. Из капельницы в Ивону медленно перетекает жизнь.
— Ты не знаешь… — шепчет Ивона. — Может, это и хорошо…
Поздний вечер
— Господи! — Марта пытается вскочить, но не может — ее рука привязана к кровати. — Который час? Я заснула! Ивона!
Ивона насмешливо смотрит на Марту, пытающуюся отстегнуть ремень:
— Я здесь.
— Капельница! — внезапно вспоминает Марта, и в ее глазах отражается ужас.
Ивона с гордостью протягивает ей руку:
— Все в порядке. Я обо всем позаботилась.
— Прости… Я была так измучена…
Марта помогает Ивоне лечь и с нежностью накрывает ее.
Ивона улыбается:
— Отдохнула?
— Ну… — Может, сказать правду? Ивона протягивает руку:
— Помоги мне.
Марта обхватывает ее за плечи, удобно усаживает. Ивоне хочется сидеть, а не лежать.
— Что же ты вытворяешь, что ты делаешь? — Какой стыд, что она уснула!
— Ты не можешь знать. — Ивона смотрит в темноту палаты. — И я не могу знать.
— Знать? Что?.. — Марта старается, но не может понять.
Ивона не вдается в объяснения. Уложила ее — но ведь больна не Марта. Сидела рядом, но сиделка не она. Весь эксперимент — к черту.
Марта смотрит на часы — начало одиннадцатого.
— Уже поздно. Прими лекарство, тебе станет лучше. Будешь спать… Спокойной ночи… — Говоря это, Марта укладывает звонок рядом с ладонью Ивоны, поправляет одеяло, а когда больная закрывает глаза, моет посуду, гасит свет, выходит, но дверь прикрывает не до конца, так, что свет из коридора просачивается в палату через небольшую щель. Она оборачивается в дверях и мягко произносит: — Приду завтра…
Глаза Ивоны закрыты, может, она уже спит. Марта тихонько опускает ручку и в тот момент слышит:
— Марта? А что, твой муж нас немножко вчера одурачил?
Похоже, Ивона улыбается.
Утро
— Все.
Марта наклоняется и убирает судно. Ивона укладывается поудобнее. Тени под глазами увеличились, глаза запали еще глубже.
— Это так унизительно…
— Что ты говоришь… Вот увидишь, все будет в порядке… Начали делать уколы. Так и должно быть. Через пару дней тебе станет лучше… — Голос Марты звучит убедительно. Сказывается опыт.
— И никаких воспоминаний, — жалуется Ивона.
— Перестань. Прекрати так говорить! Еще не все потеряно!
Но Ивона не слушает. Ей хочется говорить.
— Глупость, когда говорят, будто вся жизнь проходит перед глазами. Ночью я до отупения молюсь: только бы не болело, лишь бы перестало болеть! Как я могла докатиться до этого! Думать только о том, чтобы не болело! Чтобы мне сегодня удалось нормально сходить в туалет. Пусть бы только сегодня! Почему я раньше не знала о том, что обычный стул — это огромное, поразительное счастье?
— Пожалуйста… — Марта нежно дотрагивается до ее щеки — кожа сухая и тонкая.
— Не проси меня! Почему все мои желания свелись к одному — нормально ходить в туалет? Почему мне так больно?
Марта ощущает эту боль, нужно сделать обезболивающую инъекцию. Боль пройдет. На мгновение.
— Подожди. Я сделаю укол!
Марта вскакивает, наклоняется за судном и быстро выходит из палаты. Ей необходимо поговорить сврачом.
Полдень
Сегодня Марта принесла книгу. Дома читать или здесь, в палате, какая разница? Ивона спит. Марта переворачивает страницу за страницей, затем откладывает книжку.
— Ты все время здесь была? — Марта вздрагивает от голоса Ивоны.
— Нет… Да… — улыбаясь, отвечает она. — Ивона?
— Что?
Марта опускает руку в карман свитера, красивый светло-коричневый свитер обтягивает ее бедра.
Я пришла тогда… Я не знала, что Томаш будет… Я пришла, чтобы вернуть тебе чек.
Ивона смотрит ей прямо в глаза:
— Ты ничего не можешь от меня принять?
— Могу… — Марта сжимает чек в вытянутой руке. — Но… То дежурство не стоило так дорого. Я не хочу этих денег…
— Ладно. — Ивона протягивает руку. Их ладони соприкасаются.
— Давай. — Ивона забирает чек. — Тебе не жаль?
Марта набирает воздуха и с шумом его выдыхает.
— Жаль. Жаль. Чертовски жаль! Столько денег! Еще как жаль. Но зато сейчас мне гораздо лучше. Теперь мне хотелось бы кое-что у тебя попросить.
Ивона кладет чек на столик.
— Вон там лежит… — указывает пальцем на ящик в столике. — Здесь…
Марта достает перстень, переливающийся в свете солнца, внимательно рассматривает его.
— Этот перстень был предназначен для меня.
— Но подарен он был мне.
Марте это известно. Ничего не поделаешь.
— Ты не хочешь мне его отдать, потому что он тебе дорог?
— Из-за элементарного злорадства.
— Ты не хочешь мне дать то, что я прошу у тебя. Тебе хочется давать мне только то, что ты считаешь нужным.
Ивона кивает:
— Весьма близко к истине.
Марта должна объяснить, о чем идет речь.
— Может, он меня интересует именно потому, что дорог тебе…
Ивона протягивает руку, забирает у Марты перстень и надевает на безымянный палец. Он болтается, как обруч.
— Спадает со всех пальцев… А на большом я не могу его носить.
— Очень красивый.
Ивона наклоняется и кладет перстень на место в ящик.
— Я не хочу отдавать его тебе, Марта.
Ивона близка к обмороку. Марта не должна этого допустить.
— Эй, ты здесь? Ты тут? — удается непринужденно произнести ей.
— Я здесь, но я уже очень слаба. Что говорит доктор Саранович?
— Саранович? — Марта застигнута врасплох — она не ждала этого вопроса.
— Ты его видела? — На лице Ивоны безразличие.
— Доктора Сарановича? Он, наверное, еще не приехал.
— Я слышала его голос в коридоре.
Ах дьявол! Нужно немедленно что-нибудь придумать, ответить, не делая паузы, не обдумывая, не позволяя Ивоне говорить.
Может, он и вернулся, но откуда мне знать, что он говорит. — Марта замечательно вошла в роль, ложь звучит естественно. — Ты что, думаешь, что я целыми днями баклуши бью? Я на части разрываюсь. Давно не было такого ужасного дежурства. Помнишь, я тебе говорила о пациентке, которую привез муж и бросил на кровать? Самоубийца чертова. Я просила: оставьте венфлон. Но доктору, конечно, виднее. «Убрать, завтра выписываем». А у нее давление упало. Мы с Басей носимся, доктор бежит, но…
— Это та, которая из-за мужа отравилась?
— Хм… У нас даже в глазах потемнело. — Марта делает глубокий вдох. Не останавливаться, не переставать говорить. — Бася только и объявляет: «Сто на шестьдесят, восемьдесят на сорок, шестьдесят на тридцать». А пациентка: «Я умираю». Затем: «Сорок на ноль». Если бы был венфлон, можно было бы дать… Когда я могла Сарановича о чем-то спрашивать?
— Марточка…
— А потом еще две диабетические комы, процедуры.
— Марточка… — взывает к ней Ивона.
Боже, только не сейчас! Марта еще больше страсти вкладывает в свои слова.
— Ах, представь, в наше отделение пришел на работу некий Пилат. Забавная фамилия, правда? За мной стоит молодой врач, Яцек, из гинекологии и шепчет мне на ушко: мол, у нас такая смертность, что только Библия нам и поможет.
— Марточка…
— Но я тебе обещаю, завтра сразу же…
— Марточка, мне нужно тебе кое-что сказать… — Ивона улыбается, но не радостно, а грустно. Тогда Марта понимает: что-то случилось, о чем ей неизвестно, и как она смешна с этим рассказом о Пилате.
— Он здесь был? — Марта не в состоянии справиться со страхом.
— Нет, — тихо отвечает Ивона.
Марте нужно скрыть тревогу. Она не секунду отворачивается к окну, затем вновь смотрит на Ивону.
— Вот видишь, — говорит она уверенно. Ивона усмехается и делает глубокий вдох.
— Я делала анализы в Париже, поэтому и вернулась…
Тишина. И в это мгновение Марта вдруг отчетливо понимает, что происходит. Она закрывает рукой лицо, затем встает, подходит к окну, потом возвращается и тяжело опускается на кровать. Ей недостает смелости, чтобы посмотреть Ивоне в глаза. Тяжелеют плечи, ноги, все тело.
— Почему? — вырывается у нее с болью.
— Я тебе иногда верила… Что некому изучить анализы… Что все у меня…
— Ну почему, почему? — Марта в отчаянии. Все ее старания оказались бессмысленными.
— Ты надеялась. Ты не знала, что я умираю. — Ивона говорит спокойно, так, что каждое слово отзывается в Марте болью. Ведь она знала. — Я делала вид, что тоже ничего не знаю.
— Я с самого начала все знала, — вырывается у Марты. Вернуть слов нельзя, поздно.
Ивона улыбается, в ее глазах пляшут огоньки, знакомые Марте с детства.
— В некотором смысле это хорошо. Марта смотрит на нее с удивлением:
— Мы можем больше не возвращаться к разговору о Сарановиче.
Нужно что-то сказать, немедленно что-то сказать, стучит в голове Марты, и вот уже готова новая реплика:
— Но это еще не значит, что…
— Конечно, Марта. — Ивона обрывает ее. — Это ничего не значит. Совершенно. А я совсем… У меня осталось очень мало времени. Я знаю это потому, что постоянно хочу спать. Иди, Марта, иди, я хочу спать…
И Марта в очередной раз встает и идет по темно-зеленому линолеуму к дверям. Ивона лежит неподвижно.
День
Ивона с радостью смотрит на Марту. Она красива, действительно красива. Ей очень идет новая прическа. И хорошо, что она перестала носить брюки из «платяного шкафа тети-провинциалки». У нее прекрасные глаза, необычный «мышиный» цвет волос. Три светлые пряди замечательно оттеняют основной тон. Глядя на Марту, Ивона принимает трудное решение и закрывает глаза.
— Я боюсь умирать, — тихо говорит она, не открывая глаз. Ждет.
Молчание, дыхание Марты ускоряется.
— И я этого боюсь, — произносит Марта и, поразившись собственным словам, хочет убежать, но бежать ей некуда. Она смотрит на Ивону, и в ее глазах видит благодарность.
— Ведь уже ничего нельзя сделать, да?
— Всегда есть надежда. — Марта громко сглатывает.
— Не бреши, сестра. — Интонация противоречит смыслу сказанного. — Ничего ведь уже нельзя сделать, правда?
— Все, что можно было сделать, сделано. В больничной палате звонкая тишина.
— Нет для меня спасения?
— Всегда есть надежда, — мертвым голосом повторяет Марта.
— На чудо?
— На чудо.
Ивона вытягивает руку. Марта поспешно принимает ее. Ивона слабо пожимает ладонь Марты.
— Спасибо тебе, — шепчет она распухшими губами, благодарность угадывается и в этом пожатии.
Марта теряет над собой контроль:
Я так боюсь, сестричка.
— Боюсь, сестричка… — повторяет Ивона и сжимает ее ладонь. — Мне иногда кажется, я не вынесу этого страха. — Ивона сворачивается калачиком, ее голос едва слышен, Марта вынуждена нагнуться над ней. — Чтобы сразу… А потом думаю: хорошо, что еще не конец… Когда светит солнце… Но солнце встает независимо от всего, верно?
— Да.
— И будет всходить после моей смерти. — Взгляд Ивоны обращен к окну. Сквозь ветки раскидистого каштана сочится свет. Пожелтевшие листья дрожат на ветру. — Как будто ничего не произошло. После смерти родителей… После их смерти в моей жизни не было ничего святого. А в твоей тоже?
Ивона смотрит на Марту, и в той поднимается волна давнего возмущения. Нужно поправить постель, одеяло, подушку. Лучше ничего не говорить, потому что спокойствие хрупко…
— Марта! Я тебя спросила: а в твоей тоже? Марта?
Почему Ивона не оставит ее в покое? Но обида жжет все сильнее, лицо Марты становится злым.
— Как ты можешь? Как можешь меня спрашивать, что для меня свято?
— Не понимаю, — реагирует Ивона, ей действительно непонятно. Пришло время высказаться.
Марта, стоя возле кровати, склоняется над Ивоной и стискивает поручень так сильно, что, кажется, металл вот-вот погнется.
— Как ты смеешь говорить «тоже»? Ты забыла, что это я ухаживала за мамой, мыла ее, страдала вместе с ней, это я отзывалась на каждый крик, я все это видела!
— Но я… — пытается протестовать Ивона, но Марта не позволяет. То, что клокотало в ней, выливается мощным потоком, который она не в состоянии остановить.
— Снова воспользуешься деньгами? Конечно, благодаря твоим средствам мы могли покупать дорогие лекарства. Но это все. А по сути — ничего! Я выла от отчаяния! Я видела, как она угасает день за днем. А она даже тогда не обращала на меня внимания и ощущала лишь твое отсутствие. Мне приходилось без конца слушать рассказы о тебе, о том, как было, когда была ты. Ты, ты, ты! — Марте не хочется, чтобы в ее голосе звучала горечь, но скрыть это не удается. — Она тосковала по тебе, а я держала ее за руку…
Ивона удобнее усаживается на кровати, откладывает трубку с кислородом и пытается что-то сказать:
— Марта!
Но Марта резко оборачивается к ней:
— Нет! Не прерывай меня! Ты надеялась, мне не хватит смелости высказать, все, что я думаю? Все оплевать! Надругаться надо всем! Всегда ты! Такая замечательная! — Голос Марты звучит пискляво и несерьезно: — «Бери с нее пример, дорогая. Почему ты не одеваешься так же элегантно, как Ивона? Ивона — одаренный ребенок, видишь, какая она смелая, никогда не боялась рисковать. Я так счастлива, что Ивона устроила свою жизнь. Ивона очень старательная. Она добьется выдающихся успехов». — Марта размахивает руками, словно стоит на сцене и рассказывает многочисленным зрителям о чем-то важном. Затем поворачивается к стулу и приторным, неестественным голосом добавляет: — «Но хорошо, что ты трудолюбива. А у Ивоны есть фантазия, вы видели, что она сделала в своей комнате? Ивона — яркая, но мы и тобой гордимся, детонька». — Марта приближается к Ивоне, теперь ничто не мешает смотреть ей прямо в глаза. — Даже когда тебя не было рядом, тебя было слишком много… А ты не приехала… — Невидяще глядя на Ивону, Марта повторяет: — А ты не приехала…
— Марта, я…
Но Марта отходит от кровати. Она обращается не к Ивоне, а к целому миру:
— Ты не приехала! Даже на похороны. А что с Ивоной, все мысли об Ивоне, для Ивоны. Ивона? — Голос Марты становится насмешливым. — Мамочка, Ивона не приедет, потому что ей не оплатят дорогу. Потому что, если она приедет, то не сможет выехать, вернуться на свою новую родину, au revoir
type="note" l:href="#FbAutId_2">[2]
! И к Петру. Она не сможет вернуться. Поэтому здесь только я. Я, которая всегда была менее любимой, сижу с тобой и не боюсь, что буду чего-то лишена. К сожалению. Только та, менее дорогая, сидит рядом с тобой и слушает восторженные слова об Ивоне. — Интонация Марты неожиданно меняется. — Мама, прости, что я не Ивона. Мы могли бы поменяться местами, потому что я приехала бы к тебе с конца света, меня бы не испугало введение военного положения. Наша деловая Ивона тоже не боится, она ведь такая отважная. Ей, вероятно, невыносима мысль о том, что ты умираешь, мама. Она всегда была мужественной. Она просто не может смириться с тем, что ты умираешь. Поэтому здесь только я. Столько людей умерло у меня на руках, мамочка. Ты не расстраивайся. Я как-нибудь справлюсь. Я всегда справлялась. К тому же я привыкла. Я же сама выбрала эту профессию. Хотя мне хотелось порадовать тебя, мамочка. Вот я тебе все и высказала. — Ее голос ломается, мгновение она колеблется, но, преодолев неуверенность и все еще кипя от злости, она возвращается к кровати. У нее сейчас достаточно сил, чтобы, глядя в эти голубые утомленные глаза, наконец сказать правду. — Не играй со мной! Не сейчас! Это один из твоих любимых приемов! Сейчас ты такая несчастная, что тебе ничего подобного нельзя говорить, да?
Но Ивона ее не видит. Тогда Марта еще раз в отчаянии повторяет:
— А когда еще у меня будет возможность тебе это высказать, когда?
Ивона не отвечает. Марта, наклонившись над ней, трясет ее за плечи:
— Ответь мне!
В ту же секунду она замечает, что Ивона не может дышать — кислородная трубочка лежит рядом. Трясущимися руками Марта вставляет ее в нос Ивоне, увеличивает подачу кислорода, берет ее руку и проверяет замирающий пульс.
В умелых руках Марты спасительный шприц. Уверенным жестом она вводит в вену Ивоны иглу с животворной жидкостью.
— Спокойно, Ивонка. — В ее голосе звучит ответственность и нежность. — Спокойно… секунду… уже лучше, малышка… Сейчас станет лучше, потерпи, горе мое… Дыши, дыши, вот так…
Марта убирает шприц, всматривается в лицо Ивоны. Та открывает глаза, жадно вдыхает.
— Нет… — Ивона делает рукой движение, словно отгоняет мух.
— Боже, что я сделала… — Марта потрясена. — Я не в состоянии вынести это напряжение…
— Нет… не останавливайся. Продолжай… Пожалуйста.
— Прости меня, не знаю, что на меня нашло, все неправда. Это подло с моей стороны…
Ивона с каждой секундой набирается сил и уже тверже произносит:
— Нет… Я никогда не думала… Тебе, наверное, было так страшно. Ужасно.
— Нет. Я от злости это сказала, я вовсе так не думаю.
Думаешь, слава Богу, думаешь. Марта, прости меня, что тебе пришлось мне это сказать…
Марта вдруг чувствует, что в ней поднимается волна ненависти. Каждой частичкой своего тела она ощущает, как незнакомый холод наполняет ее. Она отходит от окна и бросает в сторону кровати и испуганной Ивоны леденящие душу слова:
— К сожалению, я тебя ненавижу. Даже сейчас ты хочешь быть лучше? Не ощущаешь зуда над лопатками? Может, у тебя начали расти крылья? Господи, как же я тебя ненавижу!
— Заткнись и дай мне сказать!
— Ты заплатила за дежурство, чтобы все было как дома, и неплохо заплатила! Но сейчас я не собираюсь тебе подыгрывать! Ничего не выйдет! Ничего! — Она вспоминает, как Ивона во время того памятного, хорошо оплаченного дежурства сказала: «Моя сестра писается в штанишки», — и передразнивает ее: «Прости меня, сестренка, за то, что я была отвратительной мерзавкой, высмеивавшей тебя на каждом шагу!» Скажи это, пока еще можешь говорить!
Ивона кашляет, но Марта спокойно смотрит, как сестра сама нажатием на рычаг пытается увеличить поступление кислорода. Она наблюдает за тщетными усилиями Ивоны, но не подходит, а замирает в напряженном ожидании, словно от этого зависит ее жизнь.
— Прости, прости, прости, — отрывисто произносит Ивона, а Марта продолжает стоять. Но на смену злости приходит грусть.
— В чем я перед тобой провинилась, что ты так чудовищно надо мной издевалась? — Марта смотрит на каштан за окном, одинокий осенний каштан, который вскоре сбросит на зиму листья и будет выглядеть зловеще с раскидистыми голыми, кривыми ветвями.
— Я тебе завидовала. — Марту настигают твердые, неожиданные слова Ивоны. — Вот и все.
Марта чувствует себя так, словно получила сильный удар в живот. Она не может справиться с изумлением…
— Ты???
— Это я тебя ненавидела. — Ивона говорит так, будто оглашает общеизвестный факт. — Ненавидела этот твой порядок… Ненавидела то, что с тебя, мерзавки, должна была брать пример. Я на голову вставала, чтобы завоевать уважение. Мои тетрадки никогда не были образцовыми. И я ни одного чертова стихотворения не помнила наизусть. Пыталась выучить «Отца зачумленных»
type="note" l:href="#FbAutId_3">[3]
, чтобы наконец… «Три раза луна возвращалась…»
— Обновлялась, — машинально поправляет Марта. — «Обновлялась с тех пор, как здесь, средь песков, я разбил свой шатер…»
Ивона с горечью усмехается:
— Вот видишь? — умолкает она на секунду, затем продолжает: — «Приехал сюда я с детьми и женою, грудного младенца кормила жена…»
— «Три сына, три дочери были со мною…» — Марта делает шаг в сторону кровати.
— «А ныне земле вся семья предана», — произносит Ивона с печальной улыбкой.
В пустой больничной палате их голоса звучат напевно, в унисон. Марта приближается к кровати.
— И я не умела играть на пианино. Потому что мне медведь на ухо наступил. «Марта, дорогая, сыграй нам что-нибудь. — Затем наш папа шепотом, словно сообщая что-то конфиденциальное, добавлял: — Нашей Ивоне медведь на ухо наступил». А ночью я просыпалась от кошмара, в котором медведь топтал мои расплющенные уши… Мне хотелось умереть…
Ивона замолкает, но Марта не сердится на нее. Вскоре Ивона отворачивается.
— Так как там дальше? «Три раза луна обновлялась…»
— «Возвращалась»… — сбивается Марта и замечает свет в глазах Ивоны.
Они обе улыбаются.
— Причешешь меня? Посмотри, как я выгляжу… — Ивона говорит уже смелее.
Марта берет расческу и проводит ею по тонким волосам Ивоны. Они стали более темными, почти как у самой Марты, только утратили блеск. Она закрепляет пряди на затылке Ивоны.
— Так они не будут попадать сюда… — Она вновь вставляет в нос Ивоны кислородную трубочку. — А то дежурство? Такая глупость… Чтобы было, как дома, за деньги? Зачем?
— Ты не хотела со мной разговаривать. Это был единственный способ что-нибудь тебе сказать.
— Но не услышать. — Марта не может больше сдерживаться.
— Ты согласилась… А могла ведь и отказаться. Но ты согласилась.
Точно, так и было. Надо признать.
— Ну да. — Дежурство — неплохой предлог, чтобы побыть вместе.
Ивона показывает на сок. Марта наливает в две чашки, одну подает Ивоне. Ей нельзя пить сок, но никто не может ей запретить делать это.
— Томаш мне сказал… — Ивона смотрит на нее с грустью. — Почему не ты? Почему не ты?
В животе Марты появляется напряжение.
— Что он тебе сказал?
— Почему у вас нет детей.
Марта подносит чашку к губам. Размышляет, что ответить.
— Потому что я…
— Почему не ты сказала мне об этом? Так она ей и скажет!
— Меня трясло. От тебя с твоей беременностью. Ты решилась на аборт. Я бы жизнь отдала, чтобы забеременеть… от него. — Она передразнивает Ивону: «Дорогая Марта, я лежала в больнице, не могу приехать, мне сделали операцию…»
— Да, у меня была операция, дорогая Марта. — Голос Ивоны наполнен печалью. — Я не могла приехать… Сначала лежала четыре месяца с поднятыми ногами, дорогая Марта, с зашитой шейкой, но не удалось, дорогая Марта…
Марта смотрит на нее и понимает. С горечью все понимает. Она должна как-то объяснить:
— Ты написала: «Мне сделали операцию…»
— А что я должна была тебе написать? Тебе, которая решила, что в этом мире дети рождаться не должны, потому что он слишком жесток? — Теперь Ивона передразнивает Марту: «Дорогая Ивона, мы решили отказаться от мысли иметь детей. Мы не можем позволить появиться на свет новому человеку и тем самым обречь его на страдания. Нужно быть ответственными…» Как я тебя не любила, Марта! Я не могла приехать… Я лежала в тот момент с задранными вверх ногами… Не могла…
— Как я тебя проклинала! — Голос Марты полон скорби. — Операция! Я бы все отдала… — И через мгновение, словно бросаясь с головой в омут, она спрашивает: — Ты его чувствовала?
Ивона не понимает:
— Что?
Марта ласково, с детской наивностью повторяет:
— Ты его чувствовала? Скажи…
— Да… — закрывая глаза и отдаваясь во власть воспоминаний, улыбается Ивона.
— Как это было?
— Такое… бульканье.
— Бульканье?
— Да. Бульканье. Шевеление. Переворачивание… Но в основном бульканье…
Марта повторяет как зачарованная:
— Бульканье…
— Щекотно было…
— Щекотно?
— Да, щекотно… Так необычно… Щекотка и урчание…
— Урчание…
Голос Ивоны становится тверже:
— Не получилось. — Она добавляет: — Потом Петр ушел.
— Ты же его сама бросила! — напоминает Марта.
— Коль скоро он ушел, я должна была его бросить!
Марта снова зла, теперь на Петра:
— Сукин сын!
— Марта!
Ивона ее останавливает? Еще раз повторяет:
— Сукин сын, я сказала.
— Какие ты выражения употребляешь! — Смех в глазах Ивоны теперь редкость.
— Прости, — говорит Марта и, делая гримасу, добавляет: — Обычный хрен.
— Марта?!
— Что? Ты думала, я таких слов не знаю? Я от Петра узнала, что ты и Томаш тогда… Петр пришел ко мне, думал, я что-нибудь предприму, ведь он… — Марта с иронией заканчивает фразу: — так тебя любит! Сволочь!
— Он тебе рассказал? — На лице Ивоны отражается досада. — Точно, сукин сын! Жаль, я об этом не знала…
— Жаль, что… — Марта замолкает.
— Жаль? — Ивона выжидающе смотрит на нее.
— Что ты не вернулась, — быстро отвечает Марта, словно боясь, что голос ее выдаст.
— Я вернулась, — шепчет Ивона.
— Не вернулась раньше… Но я все равно рада, что ты вернулась.
— Я тоже. — Ее глаза закрываются, а голова клонится набок.
Марта берет ее за руку. Ивона спит. Это теперь часто случается.
— Ивона?
Ивона не отвечает, ее рука бездвижна. Марта прикрывает ее одеялом, опускает изголовье и осторожно гладит по щеке.
— Бедненькая моя, я рада, что… За окном медленно темнеет.
Ночь
Марта заглядывает в палату:
— Эй, это я! Я!
Ивона смотрит на нее:
— Я — Сосна, я — Сосна. Прием.
Марта подходит к кровати, улыбаясь, целует Ивону в щеку.
— Я совершенно забыла! Бог мой, сколько лет! Прием.
— Это мы придумали. — Голос Ивоны так слаб, что Марте приходится угадывать, что она говорит.
— Ну уж нет! Это наш класс! — Пододвигая стул поближе, Марта имитирует мужской голос: — Четвертые классы остаются в школе и осуществляют подготовку к автоматной атаке! И поддерживают связь с первыми классами, находящимися на стадионе!
— Четвертые классы пользуются радиостанцией в классе, а первые на стадионе, несмотря на то что на улице май! — Ивона пытается говорить громче, но ей не удается.
— Тот май долго будут помнить!
— И помнят!
— Это Шляпа придумал пароль для связи! Ты знаешь, что он стал программистом?
— «Ты отличаешься от прямой тем, Шляпа, что она бесконечна!» Он окончил институт?
— Да! А я так хотела учиться в вашем классе.
— Сидим, не шелохнувшись, всматриваемся в эту коробку, вдруг слышим: «Я — Сосна, я — Сосна. Вызываю Кочан. Прием!»
— Ой, мамочка, как же мы смеялись!
Улыбка исчезает, лицо Ивоны искажает гримаса боли:
— Если бы немного…
Марта вскакивает, с состраданием спрашивает
— Что сделать?
— Не знаю. Если положишь мне под ноги… Марта мгновенно складывает одеяло и кладет его под колени Ивоне.
— Нет, не так… Выше, выше. — Ивона нетерпелива. — Ты меня слышишь! Под колени… Может, мне станет легче… Прости…
— Я к твоим услугам.
С лица Ивоны медленно исчезает напряжение. Она старается справиться с болью, спрашивает:
— Как дела?
Марта чувствует, как трудно ей говорить.
— У нас все в порядке.
— У нас… мы… — повторяет Ивона. — Всегда множественное число… — Она скорее обращается к себе, чем к Марте. — Ваш брак, ваш дом, ваше настоящее, прошлое, будущее… А я всегда была одна…
Марта наклоняется над ней:
— Теперь ты не одна. Я с тобой.
Ивона извивается в судорогах.
— Укол? — спрашивает Марта.
Ивона крепко сжимает зубы, потом выдавливает:
— Нет, еще нет. Еще немного…
Может, Ивона и перетерпит боль, но для Марты это невыносимо. Она резко вcтаtт:
— Подожди, сейчас я сделаю укол. Ивона удерживает ее движением руки:
Нет, пока не надо… Я еще немного потерплю… чуть-чуть… Нет, не уходи, пожалуйста, не оставляй меня… Ничего не говори… Почему так происходит? Ведь моя боль никому не передается… Это неправильно… Подержи меня за руку.
Марта садится и послушно берет в руки почти прозрачную ладонь Ивоны, ласково ее поглаживает. Лицо Ивоны становится мертвенно-бледным от боли.
— Пожалуйста! Если ты и способна терпеть, то я не в состоянии это вынести! Разреши мне сделать этот чертов укол, потому что я больше не могу! Пожалуйста! — Голос Марты, наполненный мольбой, разбивается о стены.
У кровати — тканый ковер с вытертыми краями, ягоды калины, неумело очерченные листья.
Ивона утвердительно кивает. Марта поправляет венфлон.
— Потерпи, Ивонка, дорогая моя, потерпи, попытайся заснуть. Я завтра к тебе приду с самого утра или останусь здесь. Да, останусь. Я отдохнула. Томаш написал другу письмо в США, он что-нибудь придумает. Там должны быть какие-то лекарства, о которых нам неизвестно. Могут быть неапробированные препараты, должно же быть что-то, что тебе поможет…
Ивона приоткрывает глаза.
— Мне уже лучше… Расскажи мне что-нибудь… — просит она тихо.
— Что? Сказку?
— Почему ты работаешь именно в отделении геронтологии?
Марте нужно наклониться над ней, чтобы расслышать вопрос.
— Почему именно в геронтологии? — неуверенно повторяет она, словно смысл вопроса не дошел до ее сознания.
— Я никогда тебя об этом не спрашивала… Марта отводит взгляд от измученного лица Ивоны, выпрямляется.
— Ты знаешь, я им нужна. — Марта стесняется своих слов и пытается разъяснить: — Не я лично, конечно, а просто кто-то. Потому что это самое важное — ждать, надеяться. Сначала страх и радость, еще неизвестно… Но в конце, когда уже ясно, все становятся нетерпеливыми. Уже? Еще? Когда? Они не хотят быть одни. Им уже тяжело быть наедине с собственным… ну, понимаешь, со всем этим…
Ивона едва заметно кивает.
— А ты смотришь на эти лица… И в каждой паре мутных глаз видишь тень былого восхищения, которого больше не будет. В каждой морщинке видишь след молодости. Прошедшей. В каждых губах — поцелуи… Только теперь они не могут… Они не могут больше выносить своей оболочки, которая диктует им послушание… Но ведь это они. Их руки неспокойны, суетливы… А я вижу, как эти пальцы гладили макушки детей, ласкали любимых… Потому что я не хочу бояться. — Марта смущенно поднимает взгляд, в глазах Ивоны видит слезы.
— Мои картины… — Ивона говорит с трудом. Марта недоумевает: почему сестра говорит о себе?
Марта негодует, а Ивона смотрит на нее с нежностью и повторяет:
— Мои картины не стоят того, что делаешь ты. Никто не скажет о них ничего… подобного тому, что ты говоришь о своей работе… В ней красота и доброта. Я хотела что-то создать, а ты действительно создаешь.
Марту вдруг охватывает волнение. Она не может ответить, а лишь целует Ивону в щеку. Та берет ее руку в свою. Они смотрят друг другу в глаза: голубые в карие.
Марта дотрагивается до губ сестры:
— Бог мой, какая сухая кожа! Где крем?
— Здесь. — Ивона кивком показывает направо. На цветном пододеяльнике лежит маленькая шкатулка, незаметная среди красных цветов.
— Подожди, я тебе смажу лицо. — Марта осторожно втирает крем в лицо Ивоны.
— Ты меня кремируешь, если что?.. — Ивона с закрытыми глазами, послушно отдается в руки Марты.
Горло Марты вновь сжимает спазм, но она пытается улыбнуться:
— А меня только после смерти, а не «если что…»
— Спасибо…
Взгляд Ивоны мутнеет, Марта откладывает крем и начинает бить ее по щекам. Все сильнее и сильнее.
— Ивонка, Ивонка, посмотри на меня! — Слава Богу, Ивона возвращается. — Посмотри на меня! Я принесу тебе «Княжну Джаваху»
type="note" l:href="#FbAutId_4">[4]
. Помнишь, как нам мама ее читала? Теперь я тебе буду читать, как тогда. И не нужен мне твой перстень! — горячо говорит Марта. — Ивонка, так не должно быть, мы что-нибудь придумаем, не уходи, пожалуйста, не уходи!
Ивона с усилием шепчет:
— Я знаю, ты тогда за мной шла…
— Когда? — Марта тонет в глазах Ивоны.
— Тогда… На кладбище… Поэтому я не боялась. Марте хочется плакать, тыльной стороной ладони она вытирает глаза.
— Это я их подговорила, чтобы тебя проверить. А сама умирала от страха за тебя. Вот и пошла следом за тобой, чтобы быть спокойной…
Губы Ивоны подрагивают, но звука нет. Марта не сводит с сестры глаз и наконец слышит шепот:
— Двадцатку…
Марта не понимает, что Ивона хочет сказать, тогда та, собирая последние силы, произносит:
— Двадцатку. Ты должна мне двадцатку. — Она с трудом протягивает Марте руку. — Я дала Котве двадцатку. С процентами.
Марта чувствует, как по ее телу волнами разливается тепло: от живота к рукам, голове, даже к пальцам ног.
— Ты не спрашиваешь о Томаше, — говорит она.
— Нет. Я не должна…
Ивона угасает. Марта видела такое тысячи раз. Едва теплящийся огонь, разгорающийся последней вспышкой и мгновение дрожащий. Но свеча догорела, внизу вместо воска — металл.
— Пожалуйста, прошу тебя! — заклинает Марта. Может, еще раз удастся, может, ангел повременит и не задует пламя, хотя его присутствие отчетливо ощущается. — Господи, пожалуйста, что я должна сделать? — Если закрыть Ивону своим телом, возможно, он ее не заметит. Нужно заколдовать, обмануть судьбу. — Послушай, Ивонка, хочешь, я возьму отпуск? У меня шесть недель неиспользованного отпуска, вместе мы что-нибудь придумаем, мы всегда что-нибудь придумывали… Пожалуйста, прошу тебя… — Марта вдруг ощущает пронизывающий холод и понимает, что больше не сможет сдерживать слез.
Ивона открывает глаза и с любовью смотрит на Марту. Та умолкает. Уже поздно, теперь главное не проронить ни слова.
— Я так устала… — Слова Ивоны слабы, как паутиновая нить. — Так устала… Не плачь… Все подходит к концу, все проходит… Сделай мне укол, еще один… и иди… Не сиди со мной… Поцелуй меня… Позволь мне уйти, сестренка, позволь мне уйти…




Предыдущая страница

Ваши комментарии
к роману Заявление о любви - Грохоля Катажина


Комментарии к роману "Заявление о любви - Грохоля Катажина" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100