Читать онлайн Девять месяцев из жизни, автора - Грин Риза, Раздел - 17 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Девять месяцев из жизни - Грин Риза бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.4 (Голосов: 25)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Девять месяцев из жизни - Грин Риза - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Девять месяцев из жизни - Грин Риза - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Грин Риза

Девять месяцев из жизни

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

17

Нет ничего хуже, чем изображать непринужденную беседу с толпой юристов, когда ты трезв как стеклышко. А они нет. Мне бы, конечно, не пришлось этого делать, если бы здесь была Стейси, но уже половина девятого, а она и не думает появляться. У нее, наверное, свидание с ее новым мужиком. Да-а-а. Трахаются, наверное, как свободные люди, без геморроя. Повезло заразе.
А я тем временем сижу в одиночестве за столом и уже десять минут увлеченно ищу что-то в своей сумочке, чтобы ко мне не приставали с разговорами. Выглядит это наверняка крайне глупо, потому что сумочка у меня размером со спичечный коробок, и разобраться в ее содержимом можно в десятую долю секунды. Эндрю, разумеется, нигде не видно. Он исчез двадцать минут назад, преследуя официанта с подносом мини-пиццы после неудавшейся попытки уговорить его оставить весь поднос у нашего стола. Сэр, моя жена на шестом месяце беременности и очень голодна; не могли бы вы оставить этот поднос здесь и принести в зал другой? Когда Эндрю понял, что парень не говорит по-английски, он даже попытался разыграть беременную карту по-испански, но тот прекрасно понял его намерения, помахал у него перед носом пальцем и удалился.
Я оглядываю комнату, чтобы найти хоть какое-нибудь развлечение, и краем глаза вижу, как у входа в зал гудит возбужденная толпа. Наверное, какая-нибудь знаменитость. На эти вечеринки каждый год приглашают парочку известных актеров, и весь вечер они ходят, облепленные почитателями. Не хотела бы я такой славы. Это, наверное, похоже на хроническую беременность. К тебе в любое время может подойти совершенно незнакомый человек, пристать с разговорами, трогать тебя, не спросясь, как будто вы с ним старые друзья. Ужасная жизнь, даже жалко их. Тем не менее мне тоже любопытно, я встаю и вытягиваю шею, чтобы рассмотреть, по поводу кого весь сыр-бор. В центре столпотворения я вижу немолодого и не очень привлекательного мужчину, которого я не знаю. Его спутнице, хорошенькой тощей платиновой блондинке, на вид лет семнадцать. Как типично.
Подождите. Что-то я торможу. Ей действительно семнадцать. И это Тик. Какого хрена она тут делает? Значит, я уломала ее порвать с Маркусом, чтобы она тут же связалась с гадким старикашкой? Надо с этим разобраться – хотя бы потому, что больше мне пока заняться нечем. Я начинаю проталкиваться сквозь толпу, чтобы подобраться к ней поближе. Она вальяжно прихлебывает шампанское, и видно, что выпила она уже достаточно. Мерзким учительским жестом я похлопываю ее по плечу:
– Тик?
Она резко поворачивается, но когда видит меня, расцветает:
– Миссис Стоун! Что вы здесь делаете?
Я кидаю многозначительный взгляд на бокал с шампанским, а потом подозрительно смотрю в сторону ее спутника:
– Я бы иначе поставила вопрос: а что ты здесь делаешь?
Она понимает, к чему я клоню, и смеется:
– Да это мой папа. Мамы сейчас в городе нет, и он взял меня с собой. Он не любит ходить на такие мероприятия в одиночестве.
Ну да, конечно. Папа. Я и забыла, что он тоже клиент фирмы. Тогда понятно.
– Ладно, а то я уже начала беспокоиться. – Окидываю ее женским оценивающим взглядом: – Кстати, ты выглядишь прекрасно. Платье потрясающее.
Платье у нее до пола, оно из серебристой сетчатой материи, и к нему прилагаются обалденные серебряные туфельки на жутких шпильках. Все это явно позаимствовано из маменькиного гардероба.
– Спасибо. Моя мама давно дружит с Джоном Гальяно. Это он для меня сделал.
Ошибочка.
– Да-да-да, – говорю я, убирая волосы со лба. – А мы с семейством Версаче вместе дачу снимаем, и они мне все время что-нибудь шьют.
Тик краснеет.
– Извините. Я не хотела, чтобы это так прозвучало. – Она наклоняется ко мне и шепчет: – Я слегка напилась.
Да ну! Серьезно? Думаю, я уже узнала больше, чем должна была, но спасибо за откровенность.
Ее отец вдруг замечает, что она разговаривает со мной, и берет ее под локоток:
– Виктория, представь меня своей знакомой. Французский акцент. Я и не думала, что он действительно француз. Собственно, я всегда считала, что его зовут Стивен, а Стефана он придумал, чтобы придать таинственности своему голливудскому имиджу. Этот город может запутать кого угодно.
– Папа, это миссис Стоун, консультант по высшему образованию из нашей школы.
Он оглядывает меня с головы до ног и улыбается:
– А, знаменитая миссис Стоун. Много о вас слышал. Значит, как я понимаю, вы собираетесь пристроить мою дочь в Нью-Йоркский университет?
Не-е-ет, это ты собираешься подписать большой жирный чек и пристроить свою дочь в Нью-Йоркский университет.
– Да, конечно. Приятно с вами познакомиться.
– Мне тоже. С вами обоими, да? – говорит он, махая головой в сторону моего живота. Хотя бы не трогает, и то спасибо.
Я улыбаюсь и кладу руку на живот.
– Ну, на самом деле, с нами полуторами, – говорю я и издаю звук, который, я надеюсь, будет воспринят, как милый радостный смех. В жизни не чувствовала себя так фальшиво.
– Да, впереди вас ждет много интересного, – говорит он, обнимая Тик за плечи. Она из него может веревки вить. Неудивительно, что мамаша стала такой стервой. Она, наверное, умирает от ревности, глядя на их отношения. – А как вы оказались на этой вечеринке? Ваш муж связан с этой фирмой?
Да, классический мужской шовинизм с французским акцентом.
– Нет, – говорю я. – Моя старая подруга по юридическому колледжу работает у них адвокатом и приглашает меня сюда каждый год. Надеется переманить меня обратно в юридический мир.
Он поднимает брови, изображая, что впечатлен услышанным, и поворачивается к Тик.
– Значит, и красивая, и умная. Виктория, я надеюсь, ты ценишь отношения со своим консультантом, она тебя многому может научить. – Седой мужик в смокинге пытается втиснуться между нами, Стефан ему кивает. – Дамы, прошу меня извинить. Меня ждут несколько джентльменов, которые, впрочем, явно не так интересны, как вы. Миссис Стоун, был очень рад с вами познакомиться.
Я собираюсь пожать его руку, но он берет мою и целует.
Очень по-французски и очень приятно.
Кто-то трогает меня за плечо, я поворачиваюсь и вижу Стейси.
– Что-то ты не спешила, – говорю я. – Я здесь уже с восьми.
– Извини, – говорит она, ослепительно улыбаясь всеми зубами. На ней нежно-розовое атласное платье с талией под грудью, из-за чего грудь выглядит неприлично огромной. – Задержалась.
Только тут я замечаю, что за ее спиной стоит мужчина, и его рука лежит на ее талии. И одет он в потрясающий костюм в тонкую полоску с маленьким нежно-розовым галстуком, который идеально подходит к ее платью. Хм-м-м.
– Стейси, – говорю я, – ты, наверное, помнишь, это Тик Гарднер.
Тик от восторга подпрыгивает вверх-вниз, как мячик. Надо почаще ее подпаивать. С ней намного легче иметь дело без ее любимого образа мрачного панка.
– Не может быть! – верещит она. – Так это ваша фирма? Мой папа – ваш клиент!
– Я знаю, – говорит Стейси. – Рада снова видеть тебя. Ты выглядишь... очень взрослой. – Я прочищаю горло и стреляю глазом в сторону ее мужика, Стейси в ответ стреляет глазом в меня: – Лара, Тик, это мой друг Тодд.
Тодд протягивает руку, и мы с Тик по очереди жмем ее.
– Я много слышал о вас, Лара, – говорит он.
– Сегодня это популярная тема, – хихикает Тик. Ладно. Деток на сегодня достаточно.
– Тик, ты нас извинишь? Нам надо поговорить. Она корчит недовольную мордочку, уходит в соседнюю комнату и пристраивается в очередь в бар.
– Значит, вы со Стейси познакомились в Мексике? Он кивает головой и делает глоток из бокала. Я уже говорила, как я ненавижу быть единственной трезвой из всей компании?
– Да, – говорит он. – На самом деле я даже не собирался туда ехать, но потом возникли какие-то проблемы, и на студии в последний момент решили, что будет хорошей идеей послать туда меня. Это судьба...
Он нежно смотрит на Стейси и сжимает ее руку. Бедный парень, он не понимает, во что вляпался. Он делает еще глоток и поворачивается обратно ко мне: – Стейси говорила мне, что вы сейчас в школе Бэль-Эйр. Насколько я знаю, непростое местечко, с амбициями. Вам, наверное, достается.
– Да, достается, детки все дерганые, родители все ненормальные, но это не так и плохо. Точно лучше, чем быть юристом.
– Да, интересно. Расскажите, детки ваши действительно такие наглые и порченые?
Ну почему в моей работе всех интересует именно это? Никому нет дела до того, чем я занимаюсь; всем интересно, как же я работаю с очень богатыми подростками. Как будто это чем-то отличается от работы с очень богатыми взрослыми. Мне всегда ужасно обидно за моих деток. Да, они наглые, но они мои детки. И если я буду отвечать на такие вопросы, это будет предательством.
– Знаете, – говорю я как бы между прочим, – они ездят на БМВ и носят дизайнерские тряпки, но большинство из них нормальные дети, которые к тому же работают как бешеные. На них давят со всех сторон. Такого прессинга в наши школьные годы не было. Сейчас я ни за какие деньги не согласилась бы стать подростком.
Тодд, судя по всему, не удовлетворен моим ответом, что меня весьма радует. Потом он начинает вызнавать, какой отраслью юриспруденции я занималась, дело кончается обсуждением тройственных слияний и возможности их аннулирования, и вскоре я начинаю лезть на стену. Знаете что? Он для Стейси – идеальная пара. Та же степень соприкосновения с реальной жизнью – где-то одна восьмая. На работе он наверняка проводит столько времени, что увидеть сына ему вряд ли удается.
– Извините, Тодд, – говорю я, прерывая его посредине предложения, – у меня на мочевом пузыре сидит младенец, и, как бы мне ни хотелось с вами поболтать, в туалет мне хочется еще больше, чтобы не пришлось писать на пол. Приятно было познакомиться.
– Без проблем, – говорит он. – У моей бывшей жены было то же самое. Двадцати минут не выдерживала. Я теперь знаю каждый туалет в городе.
– И я знаю. – Я машу ему рукой и иду к двери.
В туалете никого нет, и я пользуюсь возможностью задрать платье и поправить веревочку от стрингов, которая уже два часа врезается в мой геморрой. Ох. Вот так-то лучше. Туалет, впрочем, оказывается не совсем пустым – из кабинки для инвалидов в дальнем углу доносится какое-то сопение или всхлипывания. Я заглядываю под дверцу и вижу серебряные шпильки.
– Тик? – говорю я. – Это ты?
– Миссис Стоун?
– Да, это я. С тобой все в порядке? – Еще всхлип.
– Не совсем, – говорит она. – Я, кажется, выпила слишком много.
Нет, только не это.
Она отпирает задвижку, дверца распахивается и открывает моим глазам чудную картину: она сидит на полу, серебряное платье закатано до пояса, голова лежит на унитазе.
– Кажется, меня сейчас вырвет.
– Хорошо, – говорю я. – Хочешь, чтобы я позвала твоего папу?
Ее это предложение, похоже, пугает.
– Нет! Пожалуйста, не говорите ему. Он будет в бешенстве. Пожалуйста! Не могли бы вы со мной побыть?
Что? Не могла бы я побыть с ней? А она меня не путает с личным секретарем своей маменьки? Я потихоньку отхожу от кабинки:
– Знаешь, Тик, у меня с этим проблема. Когда кого-то тошнит, меня тоже начинает подташнивать.
Она жалобно смотрит на меня и, кажется, вот-вот заплачет.
– Пожалуйста, мне действительно не очень... – Тут она судорожно дергается и переваливает голову через край унитаза. Волосы облепляют ей лицо, и я слышу, как ее рвет.
Фу. Отвратительно. Когда она поднимает голову, с ее лица и волос свисают комочки блевотины. Я закрываю глаза, чтобы меня саму не вырвало. Ладно. А теперь пора отсюда выбираться.
– Тик, извини, мне очень жаль. Но я не могу. Ревет:
– Ладно, а не могли бы вы позвать Стейси? Мне нужно, чтобы кто-нибудь со мной посидел. Со мной раньше такого не было.
Она хочет, чтобы я позвала Стейси? Стейси? Хотела бы я знать, почему она решила, что Стейси будет с ней сидеть? Она не знает Стейси. Стейси ей быстро объяснит, кто она такая, если она не в состоянии удержать в себе все, что выпила.
– Поверь мне, Тик, Стейси не тот человек, который мог бы тебе помочь. Боюсь, будет еще хуже.
Она снова жалобно глядит на меня:
– Не думаю, что может быть хуже, миссис Стоун. Стейси будет как раз то, что надо.
Ладно, думаю я. Сама напросилась. Я иду к двери, берусь за ручку – и чувствую, как ребенок толкает меня под ребра. Или совесть. Блин.
Я не могу ее здесь оставить.
Ладно, Лара. Давай посмотрим на это с другой стороны. Через несколько месяцев у тебя родится ребенок, и тебе точно придется возиться и с блевотиной, и со всякой другой пакостью, так ведь? Так.
Нет – подождите минутку – не так. На самом-то деле я рассчитывала свалить эти проблемы на Эндрю. Ну и ладно. Бог с ним. Попробую сама.
Я набираю побольше воздуха, поворачиваюсь и иду к раковине. Достаю полотенце и мочу его в воде.
– Вот, – говорю я, протягивая ей полотенце. – Приложи к шее. Будет полегче.
– Спасибо, – говорит она.
Потом снова сгибается над унитазом, а я хватаю ее волосы и убираю с лица. Я чувствую в пальцах комки блевотины, но стараюсь о них не думать. Когда она заканчивает, я иду к раковине и приношу ей еще несколько мокрых полотенец, чтобы вытереть лицо.
– Думаю, я все, – говорит она. – Уже намного лучше.
– Отлично, – говорю я, вручая ей очередное полотенце. – Давай теперь посмотрим, что можно сделать с твоими волосами. – В корзиночке с туалетными принадлежностями, красиво уложенным флористом, я нахожу расческу и бутылочку ополаскивателя для рта и начинаю распутывать ей волосы, вытаскивая застрявшую дрянь.
– Ух, – произносит она, выплевывая очередную порцию ополаскивателя. – Не надо было мне есть эту пасту на обед. Розовый соус был такой жирный.
– Ладно, хватит, не искушай судьбу. Больше я не выдержу.
– Извините, – говорит она, улыбаясь.
Все крупные комки наконец изъяты, я беру еще одно мокрое полотенце и вытираю ей волосы, чтобы снять все, что там осталось. Закончив операцию, я кидаю полотенца в деревянную мусорную корзинку в углу комнаты, мою руки и усаживаюсь на пол в инвалидной кабинке. Тик лежит рядом, прижавшись щекой к мраморному полу.
– Вы ведь не скажете папе?
– Нет, – говорю я. – Не скажу. Но хотелось бы надеяться, что ты теперь знаешь свои границы. Ты девушка хрупкая, и не надо пить как футболист.
– Я знаю. Извините. Клянусь вам, я почти не пью. Мне это вообще не нравится. Я просто думала, что будет весело – тут все взрослые, платье красивое, и все такое.
– Знаю. Подростком я тоже когда-то была. – Я смотрю на нее и ностальгически вздыхаю. – У моих родителей был дом на побережье в Джерси, и каждый раз, когда они уезжали, я устраивала буйные вечеринки. Я ни разу не попадалась, пока кто-то из гостей не оставил в углу бутылку пива. Мама обнаружила ее через две недели. Боже, что она мне устроила!
– Вы любите свою маму? – спрашивает она.
Я отвечаю не сразу, потому что не совсем понимаю, как ответить.
– Люблю. Сейчас люблю. У нас был очень тяжелый период, когда мне было лет двадцать, но сейчас все хорошо. Тут, конечно, свою роль играет то, что она живет в трех тысячах миль отсюда.
– Вы с ней часто видитесь?
– Несколько раз в год. Наверное, она будет приезжать чаще, когда родится ребенок.
– Я бы тоже хотела видеться с мамой несколько раз в год. И чтобы она уезжала из города на более долгое время, чем пара дней. Две недели зимних каникул в одном доме – это слишком.
До чего, наверное, грустно, когда твой ребенок ненавидит тебя настолько, что не может выдержать двух недель совместной жизни. И как этого избежать, скажите на милость? Насколько я понимаю, большинство моих учеников ненавидят родителей, кроме самых больших тормозов и зубрил. Разве нельзя, чтобы и деточка была умная, и при этом любила тебя, или это взаимоисключающие понятия? Знаете, мне всегда хотелось видеть своего ребенка успешным и популярным, но теперь я уже не уверена. Может, тормоз лучше?
Открывается дверь, и в туалет входят две женщины. Я быстро захлопываю дверцу кабинки и прикладываю палец к губам, чтобы Тик молчала. Не хватало еще, чтобы пошли разговоры о беременной, сидящей на полу в туалете на пару с подростком, от которого несет блевотиной. Мы слушаем, как они обсуждают какого-то шестидесятилетнего коллегу, который бросается на все, что движется, причем делает это который год, а потом одна из них начинает говорить про Стефана.
– Ты видела Стефана Гарднера? Он с дочкой пришел. Это так мило, правда?
– Да. Я что-то читала про нее в «People» в прошлом году. Там был очерк о голливудских детях. – Она на несколько секунд замолкает, чтобы подкрасить губы. – Даже представить себе не могу, как это – быть дочкой какой-нибудь знаменитости. Наверняка они все балованные и испорченные.
Меня эти слова приводят в ярость. Я смотрю на Тик, почти ожидая, что она сейчас вскочит и рванется защищать свою честь, но она только закатывает глаза.
Когда женщины уходят, я чувствую, что надо что-то сказать.
– Тебя такие вещи не трогают?
– Уже нет, – говорит она. – Раньше я расстраивалась, но с этим же ничего не поделаешь. Люди могут думать, что хотят. Мне все равно.
Я вижу, что ей далеко не все равно, и решаю сменить тему.
– Что ты делаешь на Рождество? – спрашиваю я.
– Боже мой, – говорит она. – Как я ненавижу Рождество. – Она переваливается на спину и задумчиво пялится в потолок. – Обещайте мне, что, когда ваш ребенок подрастет, вы будете на Рождество устраивать настоящий веселый праздник.
– Я еврейка, – говорю я. – У нее не будет Рождества.
Тик удивленно смотрит на меня:
– Серьезно? Хорошо, тогда Ханука. Это не важно – главное, пусть будет для нее праздник.
– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я. – Праздник, а не... что?
– Праздник, а не тусовка с кучей знаменитых гостей, которые заняты только собой. Детский праздник, а не Жерар Депардье, наряженный Санта-Клаусом, и Дэниел Дэй-Льюис, распевающий колядки, пока ребенок сидит у себя в комнате и смотрит телевизор с няней.
Честно говоря, я бы сама напросилась на такой праздник, но я понимаю, какой это облом для ребенка.
– Ну, если учесть, что самый знаменитый человек, которого я знаю, – это ты, мне об этой проблеме можно не беспокоиться. Но спасибо за подсказку.
– Пожалуйста, – говорит она. – Без проблем. Она вдруг резко поднимается на ноги и распахивает дверцу:
– Ну все, можно идти. Папа, наверное, решил, что я его бросила.
Я встаю и поправляю платье на животе. Тик делает еще один здоровый глоток ополаскивателя, выплевывает в раковину и направляется к двери.
– Стоп, – говорю я. Со спины видно, что я пропустила кусок макаронины, когда вычищала тошнотину из волос.
Я подхожу к ней и вытаскиваю его.
– Ну вот, – говорю я. – Теперь как новенькая. Она стоит передо мной и кусает губу, а потом наклоняется и крепко-крепко обнимает.
– Спасибо, миссис Стоун, – шепчет она.
Вернувшись в зал, я обнаруживаю Эндрю, сидящего в одиночестве за коктейльным столиком в окружении четырех тарелок с едой.
– Ты где была? – спрашивает он. – Я уже час тебя ищу.
Бедный Эндрю. Помните, я говорила, что нет ничего хуже, чем болтаться в толпе юристов, когда ты трезв, как стеклышко? Это неправда. На самом деле нет ничего хуже, чем болтаться в толпе юристов, когда ты трезв и даже не юрист.
– Извини, – говорю я, усаживаясь напротив него. – Тик напилась, ее жутко тошнило в туалете, так что я решила побыть с ней немножко.
– Ты с ней... серьезно?
Он с недоверием смотрит на меня. Эндрю знает, что я не выношу блюющих людей. В прошлом году он чем-то отравился, и мне пришлось уйти из дому, потому что я не могла слышать этих звуков. Впрочем, чтобы восстановить справедливость, надо заметить, что Эндрю – самый громкий блевун, которого я когда-либо встречала. Он издает такие звуки, от которых просто некуда скрыться: реверберирует вся квартира, как будто его подключили к усилителю. Это невероятно омерзительно.
– Вот так, – говорю я, кивая, – Представляешь? Я даже руками трогала.
Он так улыбается, как будто я ему только что сообщила, что меня за выдающиеся достижения наградили пожизненной пенсией.
– Зайка, я так горжусь тобой. С Тик уже все в порядке?
– Да, думаю, нормально. Мне вдруг стало очень жаль ее. Она на самом деле такая... я не знаю, как сказать... такая одинокая. В этом возрасте кажется, что весь мир должен вращаться вокруг тебя. Мне лет до двенадцати в голову не приходило, что у моих родителей есть еще какая-то жизнь, кроме родительской. Хотя, думаю, у нее совсем другая ситуация. Она для своих родителей – как сноска в тексте. Они на нее обращают внимание, когда это удобно для них. Так грустно.
– Зайка, милая, – говорит он, ехидно ухмыляясь, – если бы я не знал тебя хорошо, я бы подумал, что ты на жалость давишь.
Я возмущенно пыхчу и делаю сердитое лицо.
– Как смел ты вымолвить сие богохульство! – говорю я. – Я не давлю на жалость. Временное размягчение, краткий момент слабости, не надейся.
Эндрю продолжает ухмыляться, а в это время за его спиной незаметно появляется Стейси. Она ловит мой взгляд, прикладывает к губам палец, а потом резко наклоняется и хватает у Эндрю из-под носа последний яичный рулетик.
– Эй! – кричит Эндрю, разворачиваясь к ней. – Горовиц, сама найди себе еду. Она мне нелегко досталась.
– Извини, Дрю, кто смел, тот и съел.
Она находит себе стул и подсаживается к нашему столику, а Эндрю подтаскивает тарелки поближе к себе и устраивает баррикаду из рук, чтобы Стейси было не дотянуться.
– Ну, – говорит она мне, – и как тебе понравился Тодд?
– Очень понравился, – говорю я. – Он милый, он хорошо одевается, и, кажется, он умный. Еще я думаю, что он говнюк порядочный, и что раз ты притащила его сюда, значит, у вас все серьезно, – многозначительно смотрю на нее, надеясь на полноценный ответ.
Она закатывает глаза:
– Я притащила его сюда, чтобы было с кем поболтать, кроме вас и людей, которых я вижу на работе каждый божий день. Но он ведь душка, правда? А что он умеет делать языком!
Эндрю забывает про баррикаду и гневно хлопает ладонями по столу.
– Я обязательно должен это слушать? – говорит он. Стейси делает молниеносное движение, хватает пирожок с крабами и кидает его себе в рот. Стейси у нас шустрая девочка.
– Эй! – опять кричит Эндрю, сверкая глазами. Стейси театрально воздымает руки, изображая полную невиновность.
– Я не виновата, что ты такой предсказуемый, – говорит она. – Ой, смотрите, вон Лиз Херли пришла! – Эндрю крутит головой, а Стейси хватает с подноса кусочек мяса и, задушевно улыбаясь, встает из-за стола. – Даже слишком легко.
До Эндрю наконец доходит, и он уже ничего не говорит, он рычит.
– Ты уходишь? – спрашиваю я.
– Ага. Тодд на эти выходные забирает ребенка, а няня может только до часа.
Эндрю тупо смотрит то на меня, то на нее.
– Ребенка? Какого ребенка? – говорит он. Мы не обращаем на него никакого внимания.
– Я надеюсь, ты понимаешь, что делаешь, – говорю я.
– Я тебе уже говорила, – говорит она. – Все под контролем.
На следующее утро после вечеринки я понимаю: этот день – явно не мой. Плохой день. Бог с ним, если бы он выдался плохим из-за того, что у меня жуткое похмелье и мигрень, но ведь мы все знаем, что вчера мои отношения с алкоголем ограничились вдыханием винных паров из унитаза, в который блевала Тик. Нет. Это плохой день, потому что я чувствую себя жирной тушей с геморроем. Вокруг ходят красивые тощие тетки в красивых вечерних платьях в облипочку, а я как корова. И я знаю, что единственный способ разделаться с этим ощущением – это забыться в хорошем магазине. Есть ведь счастливые люди, которые борются с депрессией с помощью обжорства, пробежки по парку или излияний в дневник; единственная терапия, которая действует на меня, – операции с кредитной карточкой.
Разумеется, этой проблемой, как и всеми остальными, я обязана маме. Она все время работала, и у нее не было ни времени, ни желания печь мне булочки-пирожки. Когда я приходила из школы, расстроенная своими детскими неприятностями, она никогда не предлагала мне заесть переживания чем-нибудь вкусненьким. Никогда. Обычно это происходило так: «Бедная, как ты расстроилась. Давай пойдем купим тебе новые туфли. Тебе сразу станет лучше». После чего мы прыгали в машину и ехали в какой-нибудь большой магазин, а когда отец приходил домой, тщательно прятали от него покупки.
Впрочем, она была права: мне всегда становилось лучше. Как можно оставаться в плохом настроении, если завтра идешь в школу в чем-нибудь новеньком? Тем не менее вы видите, как эта родительская стратегия привела меня к полномасштабной взрослой проблеме. Особенно в том, что касается укрывания покупок от того, кто за них платит.
В общем, когда я вчера ездила на Беверли-драйв за лифчиком без лямок, я случайно оказалась около «Горошины в стручке» и увидела в витрине огромную надпись «Сезонная распродажа» и с тех пор только о ней и думала. Все утро я уговаривала себя и призывала к здравому смыслу: зачем покупать новые шмотки, если носить я их буду всего три месяца? Но моя машина сама подъехала к магазину, остановилась и выкинула меня перед дверью, где я и стою теперь, трепеща, как наркоман в предвкушении дозы.
Я потрачу не больше трех сотен.
Я вхожу внутрь и тут же понимаю, что дело плохо. Брючки, которые в мой последний приход стоили сто пятьдесят баксов, теперь идут за тридцать пять. Свитера – со скидкой 75%. И разумеется, свежеприбывшая весенняя коллекция, а в ней есть чудные, чудные капри от «Чайкенс», которые я хочу, и бежевые, и серенькие.
Продавщица обнаруживает меня, когда у меня на руке уже висит несколько вещей. Моя старая добрая подруга Шерри.
– Здравствуйте, – говорит она. – Я надеялась, что вы зайдете на распродажу!
Еще бы, думаю я. Конечно, надеялась.
– Я смотрю, вы уже нашли «Чайкенс». Мы только что получили прекрасные вещи. Кстати, вы прекрасно выглядите. Какой у вас срок – месяцев восемь?
О-о-о. Не надо так. Это жестоко.
– Нет, – говорю я, стараясь не заплакать. – Седьмой только начался.
Шерри жалобно попискивает, прекрасно понимая, что никаких комиссионных она от меня сегодня не дождется. Но она не знает, с кем имеет дело. Возможно, своим глупым вопросом она даже облегчила свою участь.
– Послушайте, – говорю я, стараясь, чтобы это звучало так же враждебно, как я себя чувствую. – Буду с вами откровенна. У меня сегодня тяжелый день, и я хочу все сделать сама. Вопрос не в вас – я сделаю покупку и оставлю комиссионные, но я совсем не в настроении с кем-либо общаться.
– Без проблем, – говорит Шерри, вся такая улыбчивая и понимающая, как будто слышала это уже тысячу раз. – Я прекрасно понимаю. У всех у нас бывают плохие дни. Если я понадоблюсь, я буду у кассы.
Bay. Держит удар. Мне приходит в голову, что такие ситуации обязательно должны быть упомянуты в инструкции для персонала. Если покупательница просит оставить ее одну, делайте, как она говорит, но не принимайте это на свой счет. Постарайтесь понять, что у нее, возможно, впервые появился геморрой или вполне объяснимый упадок духа. Боже мой. У них тут гении работают, в этой «Горошине в стручке».
Предоставленная наконец самой себе, я тащу охапки одежды в примерочную, уверяя себя, что на самом деле я не собираюсь их покупать, а просто хочу их примерить, чтобы посмотреть, как они будут смотреться. Но только я собираюсь задернуть шторку, как из соседней примерочной появляется женщина в моих джинсах «Севен». И вы, надеюсь, понимаете, что теперь я по всем законам обязана провести расследование и посмотреть, как я по сравнению с ней выгляжу. По сравнению с ней я выгляжу как слон. Она маленькая и тоненькая, живота практически не видно. На вид – месяца четыре. Салага. Ладно, думаю я. У меня преимущество в три месяца. Это греет душу.
Салага видит, что я на нее смотрю, и начинает боевые действия.
– Вам не кажется, что они маловаты? – спрашивает она.
Хм-м. Сильно, но мимо. Впрочем, для начала прекрасно.
– Нет, – говорю я. – Они на вас прекрасно сидят.
– Потому что это размер S, и я боюсь, они мне скоро будут малы.
Я гляжу на нее с ностальгической улыбкой, вспоминая первые четыре месяца беременности, и решаю поделиться с юной протеже своей мудростью.
– У меня есть такие, – говорю я. – И я помню, когда я покупала их, S сидели прекрасно, но я сразу решила купить и S, и М и не ошиблась. Я очень рада, что я взяла М, потому что S на меня уже не влезают. У вас какой месяц, четвертый, наверное? – Она выглядит несколько озадаченно, и мне остается надеяться, что я не слишком ошиблась. Я веду честную игру, клянусь вам.
– Нет, – говорит она. – Вообще-то шестой. Я и сама не знаю почему, но у меня даже живота почти не видно.
Поражение. Полное. Тем не менее я решаю пойти против своих инстинктов и остаться милой и любезной, потому что проигрывать тоже надо красиво. Улыбаюсь честной открытой улыбкой:
– Тогда вам действительно надо купить эти. Вы в них потрясающе выглядите.
Я. еще раз улыбаюсь и позорно удаляюсь в свою примерочную. Хорошо хоть есть куда. Единственное, что мне остается, – это спрятаться и не показываться на глаза, пока она не уйдет. Ничто не заставит меня выйти отсюда и встать рядом с ней к зеркалу, чтобы она чувствовала себя красавицей за мой счет. Ни за что.
Ох. Вот и я оказалась на месте Коротышки.
Слава богу, я притащила в примерочную сотни четыре разных предметов одежды, так что мне есть чем заняться, чтобы убить время. Я раздеваюсь и смотрю на себя в зеркало. Омерзительно. Просто омерзительно. Талии нет, сиськи покрыты голубой венозной сеточкой, пространство, которое было между ляжками, исчезло без следа, а от лобка к пупку тянется полоска густых черных волос. Я не представляю, как Эндрю может хотя бы смотреть на меня, не говоря уже о том, чтобы спать со мной. Таким людям надо медаль давать. Я начинаю мерить вещь за вещью, периодически поглядывая под дверь, не ушла ли моя шустрая противница, но она все еще там. И похоже, Шерри крепко на нее насела, потому что я все время слышу ее щебетание про то, какие у нее тонкие руки и что она явно больше не будет набирать вес. Предательница. Все на продажу. Я опять готова разреветься, и на этот раз серьезно, потому что мне становится ясно, что мне теперь придется сделать то, что должна сделать любая уважающая себя женщина: купить все.
Как только Салага уходит, я тащу к кассе всю кучу (в два захода), и, когда кассирша спрашивает, помогал ли мне кто-нибудь, я, разумеется, отвечаю, что нет, никто не помогал. Ради бога, неужели они думают, что после всего, что было, Шерри хоть что-нибудь от меня получит! Кассирша пищит своей машинкой, считывая цены, и сопровождает каждую вещь комментарием на тему, какое все дешевое.
Пик. – А этот свитер всего шестьдесят долларов. А был двести! – Пик. – Бог ты мой! Юбочка у нас сегодня получается тридцать девять девяносто девять!
Когда все сказано и сделано, на табло кассы вылезают красные электронные цифирьки – $1514.76.
Мать-перемать... Это больше чем три сотни. Это нехорошо. Я начинаю искать выход из положения и почти впадаю в панику. Глубокий вдох. Глубокий вдох. Хорошо. Три сотни я могу взять с «Американ-Экспресс», которую мы используем вместе с Эндрю. Три сотни я могу объяснить. А вот что делать с остальными девятью – это уже проблема. Я смотрю на шмотки, потом на кассиршу.
– Я, наверное, отнесу некоторые из них обратно, – говорю я.
Она кивает, и мы вдвоем начинаем пересматривать мою кучу.
– Как насчет этого? – говорит она, вытаскивая ярко-розовую кашемировую маечку на бретельках.
– Нет, – говорю я. – Мне она нравится. И она такая дешевая.
– Эти? – Она достает черные брюки с разрезами на каждой штанине почти до колена.
– Нет, нет, нет, – говорю я. – Это мои любимые. Скорее, вот эти, вельветовые, как вы думаете? – спрашиваю я.
Она прикладывает руки к сердцу и смотрит на меня:
– Что вы, эти надо брать. За двадцать пять долларов, даже если вы их всего один раз наденете, все равно это того стоит.
Она права. Она, безусловно, права. Мы просматриваем каждую вещь в куче и не находим ничего, с чем я могла бы расстаться. Похоже, на этот раз мне придется применить мое секретное оружие. Я достаю из бумажника вторую кредитную карточку.
– Вот, – произношу я, тряся головой от отвращения. – Снимите триста долларов с «Американ-Экспресс», а остальное вот с этой.
Я не могу поверить, что я это делаю. Я просто не могу поверить, что я использую свою кредитку для экстренных ситуаций. Эндрю даже не подозревает, что она у меня есть. Я ее использую только для тех трат, которые он все равно не поймет (типа золотых туфелек за пятьсот долларов или светло-розового летнего пальто из ягнячьего пуха, которое, конечно, несколько неуместно в Лос-Анджелесе, но слишком шикарно, чтобы не купить), но последний раз такое случалось почти два года назад. Однако отчаянные времена требуют отчаянных мер. А потом я уж постараюсь найти способ, как перекачать деньги с нашего накопительного счета.
Если Эндрю узнает, у меня будут серьезные неприятности. Так что, пожалуйста, никому. Он не должен узнать.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Девять месяцев из жизни - Грин Риза

Разделы:
12345678910111213141516171819202122232425

Ваши комментарии
к роману Девять месяцев из жизни - Грин Риза



Было легко и весело его читать! По крайней мере тем, кто прошел эти 9 месяцев - мой рекоменд
Девять месяцев из жизни - Грин РизаЯ
3.05.2012, 13.07





Бред
Девять месяцев из жизни - Грин РизаНИКА*
1.09.2013, 21.51








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100