Читать онлайн Девять месяцев из жизни, автора - Грин Риза, Раздел - 13 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Девять месяцев из жизни - Грин Риза бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.4 (Голосов: 25)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Девять месяцев из жизни - Грин Риза - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Девять месяцев из жизни - Грин Риза - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Грин Риза

Девять месяцев из жизни

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

13

Итак, вся школа знает, что я беременна. На прошлой неделе Линда объявила об этом на собрании, а сегодня на консультации по составлению резюме я рассказала своим деткам. Но деткам все равно. Их интересовало только, буду ли я здесь на будущий год. Впрочем, после урока ко мне подошел Марк, чтобы спросить, не этим ли объясняется то, что произошло во время нашей с ним встречи. И был явно обрадован, услышав, что да, именно этим. Это был единственный вопрос от детей. Они слишком озабочены своими собственными маленькими драмами, чтобы беспокоиться о моих.
В отличие от учителей. Как только они узнали, тут же накинулись на меня с расспросами. Все поголовно, до последнего историка-почасовика, у кого когда-либо были дети, стали вдруг моими лучшими друзьями. А когда ты рожаешь? Мальчик или девочка? К какому доктору ходишь? Сколько ты прибавила в весе? Последний вопрос меня особенно взбесил. Да вы что, девушки, хотелось мне сказать, совместное ползание по лесу на факультетском соревновании по ориентированию еще не означает доступа к сугубо конфиденциальной информации о моем весе, договорились? Для протокола (и не стесняйтесь, пользуйтесь, если окажетесь в аналогичной ситуации): я сообщаю людям, что набрала «достаточно», потому что такой ответ является совершенно не удовлетворяющим, смутным и достаточно стервозным, чтобы дать понять, как мне не нравится вопрос, но при этом он не слишком стервозный, чтобы совсем не отдалить от себя вопрошающих.
Боже мой, что они мне понарассказывали! Вы бы не поверили. Вчера, например, я сидела в учительской, думала о чем-то своем, и тут вошла целая толпа преподавателей иностранных языков. Наверно, мое присутствие вдохновило их на ностальгические воспоминания о своих беременностях, и они завалили меня скучнейшими и тупейшими историями про икоту и кислотный рефлекс, а потом разговор перешел на обсуждение, кто сколько прибавил в весе. Сначала она говорили только о себе:
Я была жирной, как корова. С первым я прибавила сорок килограммов, и больше их уже не сбросила.
Ой, это ерунда. Я так раздулась, что полгода не влезала ни в одни туфли. Все время ходила в спортивных тапочках, потому что больше ничего было не надеть.
Да что вы говорите! У меня задница так выросла, что было непонятно, спереди у меня ребенок или сзади.
Но потом они переключились на меня. Зачинщица – кажется, это была француженка – внимательно осмотрела меня и сказала: Лара, а у вас, я смотрю, задница еще не выросла? После чего попросила меня повернуться, чтобы можно было получше рассмотреть. Повернуться, чтобы они оценили размеры моей задницы! Разумеется, я отказалась, сказав что-то типа «я пока не заметила изменений». Но нет, она на этом не успокоилась; ей надо было найти хоть что-нибудь, к чему можно придраться, так что она мерзко разулыбалась и сказала: Ой, у вас и лицо пополнело. По лицу можно сразу сказать, что вы беременны. Я не поверила своим ушам – она сказала, что у меня лицо толстое? Вам это не кажется слегка грубым? В общем, к моим волнениям о толстых руках прибавились волнения о двойном подбородке и хомячьих щеках. Честное слово, у некоторых людей просто нет никакого представления о рамках дозволенного. Им бы стоило поучиться у детей, как быть амбивалентным и незаинтересованным.
Кстати, об амбивалентных детках. Тик теперь блондинка. Платиновая. Если бы не скрипящие солдатские ботинки и чудовищная сумка, я бы ее не узнала, когда она вошла ко мне в кабинет. Хотя выглядит это шикарно. Она теперь напоминает панковскую Мерилин Монро, и это смотрится куда лучше, чем гнусный черный цвет ее предыдущего готического стиля.
– Мне нравится, – говорю я ей. – Тебе так очень идет.
Она улыбается:
– Спасибо. Надеюсь, сочинение вам понравится не меньше, чем волосы.
Она протягивает мне через стол два листка печатного текста.
Молодец, что принесла, пора. Крайний срок подачи предварительных заявлений – пятнадцатое ноября, то есть через три дня, и я несколько недель вытряхивала из нее хотя бы набросок сочинения. Я совершенно не была уверена, что она успеет вовремя собрать все, что надо, но, похоже, ей это удалось. Конечно, если сочинение не окажется совершенно неприемлемым и нам не придется следующие три дня переписывать его с чистого листа. Ощущения подсказывают, что могут быть два варианта – либо она сильно удивит меня, либо полностью разочарует. По крайней мере тема хорошая. Никакой фигни типа «Великий Гетсби» или «О, как я восхищаюсь своей бабушкой». Задание было «Расскажите нам о человеке, месте или событии, которое имеет для вас особое значение, и объясните почему». Как только я его увидела, я поняла, про что ей надо писать, а когда рассказала свою идею, она пришла в дикий восторг. Я надеюсь, что она эту идею не испортила. Я даже не могу подсчитать, сколько раз я находила для них потрясающие темы для сочинений только для того, чтобы они их окончательно испоганили.
Кладу листочки на стол и достаю красную ручку. Тик покусывает нижнюю губу.
– Я не знаю, как вышло... – говорит она.
– Тсс, – говорю я. – Дай мне прочитать.
Сочинение для Нью-Йоркского университета. Виктория Гарднер
Я никогда не забуду тот день, когда мы переехали в наш новый дом. Мне тогда было четырнадцать, хотя мои родители начали строить и отделывать этот дом с тех пор, как мне исполнилось двенадцать. Мама день и ночь носилась как одержимая, решая, какого цвета должны быть занавески и какой камень использовать для кухонных столов. В старом доме моя комната была похожа на капсулу машины времени из 1986-го. Там оставалась вся моя детская мебель, а стены были оклеены обоями со зверюшками. Я не могла дождаться, когда я въеду в свою новую комнату, я мечтала о том, как буду ее отделывать и раскладывать там все вещи, которые люблю, пока она не станет безошибочно, на все сто процентов моей.
Когда мы в тот день въехали во двор дома, я уже дрожала от нетерпения. Я ворвалась в дом, побежала вверх по лестнице к комнате, которая будет теперь моим убежищем, моим оазисом, моей крепостью. Я распахнула двери и, к своему удивлению, увидела, что комната уже отделана и обставлена. На полу лежал толстый розовый ковер, стены расписаны бордюром из тюльпанов пастельных тонов. Кровать под балдахином на четырех белых столбиках была застелена розовым лоскутным одеялом в оборочках, сверху висел кружевной полог. В углу комнаты стояло старинное плетеное кресло-качалка, покрытое той же тканью, что и одеяло, а на двух стенах висели рисунки в рамках, изображающие девушек с букетами цветов.
Помню, что я подумала: наверное, произошла ошибка. Если это моя комната, где же тогда темно-бордовые стены, где мои раритетные постеры ранних панк-групп типа «Ramones» и «SexPistols»? Где моя огромная подушка, чтобы сидеть на полу, и ярко-зеленое пластиковое кресло, и деревенский коврик начала прошлого века, о котором я так долго мечтала? Может, это комната для гостей, а моя где-то в другом месте? Может, дизайнер перепутал клиентов и привез сюда вещи для другого дома? Я даже не могу сказать, что мне это не понравилось – и комната, и мебель были очень милые, – просто это была не моя комната. Но когда я сбежала вниз, чтобы найти маму, я выяснила, что никакой ошибки нет. Комната наверху предназначалась для меня. И в этот момент я поняла, что мама ничего обо мне не знает.
Я умоляла ее послать все вещи обратно и разрешить мне оформить комнату самой, но она об этом и слышать не желала. Тогда я поняла, что, если я хочу сделать эту комнату своей, мне надо найти творческое конструктивное решение. Следующие несколько месяцев я носилась по блошиным рынкам и музыкальным магазинам, обшаривала бесконечные гаражные распродажи и приобрела неплохой набор живописных кистей. Собрав все, что нужно, я приступила к работе. Первым ушел кружевной полог, и на его место я водрузила огромный баннер группы «BlackFlag», который приобрела за пять долларов на распродаже в музыкальном магазине. Розовый ковер я покрыла тремя белыми циновками, частично покрасив их в темно-бордовый цвет. Целую неделю я потратила на то, чтобы превратить каждый тюльпанчик на стене в череп со скрещенными костями, а для обивки кресла-качалки сшила вместе несколько футболок с символикой старых рок-групп. Наконец, девочки с цветочками перешли жить под кровать, и на стенах поселились те, кого я люблю, – мои друзья, моя группа и другие музыканты, которые меня вдохновляют.
Когда все было готово, я осмотрелась и поняла, что мне есть чем гордиться. Мама была в бешенстве, когда увидела результат, но по крайней мере теперь она знает, кто я. Оглядываясь назад, я думаю: даже хорошо, что мне не позволили оформлять мою комнату с самого начала. Потому что теперь она отражает не только то, какая я есть, но и то, какой меня хотели видеть моя мама и другие, то, чего они от меня ждали. Вначале эта комната была полной противоположностью моему характеру, но сейчас она ясно показывает не только то, чем я являюсь, но и то, чем я не являюсь. И в мире нет места, которое значило бы для меня больше, чем моя комната.
Я заканчиваю читать, и в глазах у меня стоят слезы. Тик напряженно смотрит на меня, ожидая реакции.
– Вы думаете, надо еще доработать? – спрашивает она.
– Нет, – говорю, я мотая головой. – Написано идеально. Честно и без прикрас. Одно из лучших сочинений для колледжа, которые я когда-либо читала. Оно оригинальное, оно творческое, оно раскрывает тему, и оно многое говорит о твоем характере. Просто великолепно. Ты прекрасно поработала.
– Серьезно? Вам понравилось?
Если серьезно, то мне так понравилась, что я просто не знаю, что сказать. Никогда бы не поверила, что она сможет написать что-то подобное. И это ребенок, у которого по английскому языку были твердые «С» весь прошлый год.
– Прекрасное сочинение, – говорю я. – Ты, оказывается, можешь хорошо писать. Я не ожидала.
Она заливается румянцем.
– Ну, вообще, вы знаете, я много читаю, и тексты для группы всегда писала я... У меня, наверное, чутье на эти вещи. – Она с облегчением вздыхает. – Я так рада, что вам понравилось. Я на самом деле волновалась, когда несла его вам.
– Тик, – говорю я. – Можно один вопрос? Она кивает головой:
– Конечно.
– Ты специально завалила CAT в прошлом году? – Она отводит взгляд, и я знаю, что ответ «да». – Почему? – спрашиваю я. – Зачем ты это сделала?
– Я не знаю, – говорит она. – Это была идея Маркуса. Я все знала, но обещала ему, что напишу неправильные ответы. Я тогда страшно злилась на маму, и мне хотелось чем-нибудь ее достать. Про колледж я тогда вообще не думала, ну, вы помните?
Я киваю.
– И как ты думаешь, в этот раз ты лучше сдала? – спрашиваю я. – Потому что сейчас тебе нужны результаты значительно выше прежних, чтобы у нас был хотя бы шанс поступить. Сочинение у тебя великолепное, но и самое великолепное сочинение не поможет, если годовые оценки и результаты CAT не будут на должном уровне.
Тесты она пересдавала на прошлой неделе. И если результаты будут выше одной тысячи трехсот, да еще с таким сочинением, думаю, я смогу их уломать не обращать внимание на прошлогодние результаты. Должно сработать и то, что она подает предварительное заявление. Требования к ним не такие строгие, и к пятнадцатому декабря уже будет известно, берут ее или нет. Что, надо признать, послужит также и моим целям, потому что только после этого я смогу скорректировать свои планы на будущий год.
– Однозначно, – говорит она. – Я уверена, что лучше.
– Хорошо, – говорю я. – Дай мне знать, когда получишь результаты, а заявление, думаю, уже можно посылать. Кстати, какие у тебя отметки в этой четверти?
– Думаю, нормальные. В основном «В», только по тригонометрии, кажется, будет «С». Сложно очень.
О нет. «С» не подходят. «С» мне никак не помогут. Я мотаю головой:
– Тебя нельзя иметь «С», Тик. Я говорила тебе, что отметки в этой четверти принципиально важны. Если в университете увидят, что в выпускном классе у тебя такие оценки, они решат, что ты не слишком заботишься об учебе. Особенно после твоих прошлогодних баллов. Ты должна суметь показать им, что прошлый год был исключением, а не правилом. Так что давай-ка подтяни отметки, хорошо? Никаких «С».
Надеюсь, это звучало достаточно убедительно.
– Хорошо, хорошо, – говорит она. – Я постараюсь.
Просто поверить не могу, что моя судьба – в руках шальной семнадцатилетней девицы с проблемами по математике. Как я могла дойти до такого?
Она встает, рывком набрасывает на плечо свою стокилограммовую сумку и молча смотрит на меня с полминуты.
– Ты что-нибудь еще хотела спросить? Она кивает головой в сторону моего живота:
– Вы думаете, будет мальчик или девочка?
Ах да. Я забыла, теперь все знают про мою беременность.
– Не знаю, – говорю я. – Думаю, мальчик, но это, наверное, потому что я хочу, чтобы был мальчик.
Я не понимаю, почему я с ней такая честная. Я никому этого не говорила. Даже Эндрю.
– Серьезно? – говорит она с некоторым удивлением. – А я представляла вас с девочкой.
Я мотаю головой:
– Нет, девочки меня пугают. Посмотреть только на тебя и твою маму... Мне бы не хотелось иметь такие отношения.
Она издает звук, похожий и на смех, и на вздох одновременно.
– У вас с дочкой все будет нормально. Если бы моя мама была, как вы, наши отношения были бы совсем другими.
Хм-м. Может, и не такая уж она амбивалентная. Я сегодня о ней много чего нового узнала, согласитесь. И, честно говоря, она мне начинает нравиться. У нее жесткий юмор, который я люблю, и она не настолько категорична, как мне показалось вначале. Совсем наоборот. Она оказалась значительно более восприимчивой, чем большинство сопляков из ее класса. Мне кажется, что она чувствует себя неловко из-за того, что у нее такой отец, что у них так много денег, и ее тянет к богемной тусовке, типа «материальные-ценности-меня-не-волнуют». Могла бы, например, ездить, как все остальные детки, на БМВ – собственно, если бы хотела, то ездила бы и на «роллс-ройсе», – но она ездит на «фольксвагене-жуке» 1978 года. Честное слово, менее претенциозного подростка я в Лос-Анджелесе не видела. Дело явно идет к тому, что она станет моим любимым учеником этого года.
Но я не могу себе позволить сказать что-нибудь подобное вслух. Если она будет думать, что я ей симпатизирую, она будет пытаться извлечь из моего отношения пользу. Этот урок я выучила уже в первый год работы в школе, когда задружилась со всеми своими детками и дала им свой домашний телефон, а потом пошли звонки в любое время дня и ночи и рассказы о ссоре с бой-френдом и проблемах с родителями. Один милый ребеночек позвонил мне, чтобы я забрала его с вечеринки, потому что он обдолбался и боится показаться папе. После этого я решила вести себя с ними суперстрого и без соплей, соблюдать дистанцию, не спускаясь с заоблачных высей своей крутости. Бывает нелегко, зато теперь они меня больше уважают. К тому же это позволяет им чувствовать гордость за свои невероятные достижения, раз уж я их похвалила или хотя бы улыбнулась.
– Ну, – говорю я, – если бы да кабы, кто знает? Если бы твоя мама была, как я, ваши отношения могли бы быть еще хуже.
Тик улыбается и откидывает лезущую в глаза платиновую прядку. Она видит меня насквозь. Я знаю.
– Да, может, и так. Но у меня четкое ощущение, что у вас будет девочка, так что вам лучше с этим свыкнуться. – Она перекидывает сумку на другое плечо и идет к двери. – До свидания. Увидимся.
– До свидания, – говорю я. – И давай исправляй свои «С».
Она выразительно выпучивает на меня глаза и выходит.
Вернувшись домой, я обнаруживаю на автоответчике задыхающийся голос Джона.
– Привет, это Джон. Джули хотела, чтобы я тебе позвонил. Сегодня в четыре утра начались роды, а двадцать минут назад она родила. У нас девочка! Ее зовут Лили Мишель, три килограмма четыреста двадцать граммов. На десять дней раньше, представляешь? Если хочешь к нам зайти, мы в палате 3204. Ладно, созвонимся. Пока!
О боже. Джули родила. Наша Джули теперь мама. Джули только что рожала. Я представляю себе Джули, белую как простыня, в гнусной больничной рубахе, идеальная прическа в клочья, корчится на этой круглой подушке с дыркой посередине и проклинает Джона за то, что он довел ее до жизни такой. Нет, это слишком хорошо, чтобы такое пропустить. Я еду прямо сейчас.
Двадцать минут спустя я бреду по коридорам родильного отделения в поисках палаты 3204. 3226, 3230, 3234 – по-моему, я не там ищу. Возвращаюсь обратно к лифту и направляюсь к параллельному коридору. На этот раз мне не надо даже смотреть на номера палат – издалека видна огромная толпа, заполнившая весь коридор. Семейство Джули и семейство Джона в полном сборе – человек пятьдесят, на первый взгляд, – плюс съемочная группа.
По коридору ползут чудовищные кабели, все утыкано лампами, а когда я подхожу ближе, то вижу, как один из операторов снимает Джулину бабушку, которая трещит без умолку про то, что это у нее внук номер семь, а семь у нее счастливое число, потому что, когда она играет в Лас-Вегасе, она всегда ставит на семь черное, хотя черное в данном случае ни при чем, важно, что семь... Ущипните меня. Я не верю. Они действительно записались на это сраное шоу. Надо немедленно отсюда выбираться.
Я пытаюсь развернуться и незаметно смыться, но в меня вцепляется Джулина младшая сестра. На ней толстый слой косметики, а волосы выглядят так, будто их укладывал горячими щипцами стилист Долли Партон в «Стальных магнолиях».
– Лара! Джон сказал, что ты к нам едешь. Представляешь, их все-таки выбрали в шоу! Это так здорово! – Если я ничего не путаю, Джулина сестра позиционирует себя как актрису, что должен подтверждать рекламный ролик тампонов «Плэйтекс», шедший три года назад. Подозреваю, что она пришла сюда с явным намерением засветиться в кадре. Это могло бы объяснить ее прическу.
– Да, – говорю я. – А я и не знала. Джули говорила, что подавала заявку, но я не ожидала, что съемки действительно будут.
– И я тоже! – пищит она. – Это выяснилось всего несколько дней назад. Лара, которая собиралась сниматься, передумала в последний момент, и они позвонили Джули и сказали, что ее могут взять, если начинать съемки прямо сейчас. Представляешь, они снимали вечеринку перед родами только вчера! Слава богу, она не начала рожать раньше, а то не хватило бы материала на целую передачу.
Да уж. Слава богу. Только я собираюсь спросить, что за «вечеринка перед родами», как появляется Джон, видит меня и подходит. Изо рта у него торчит жвачка в форме сигары.
– Приветик, – говорит он, целуя меня в щеку – Круто, а? Я теперь папа, и меня снимают для шоу.
– Да, – говорю я. – Мои поздравления. Как там Джули?
– Сейчас уже все хорошо. Можешь зайти и сама посмотреть, если хочешь. Ребенка пока унесли.
Я продираюсь сквозь толпу, стараясь не наступать на провода, приклеенные скотчем к полу, и толкаю дверь в палату. Джули выглядит совсем не так, как я предполагала. Прическа, конечно, идеальна, и очаровательная пижамка в цветочек, и сама она розовая и здоровая, и ни одной резиновой подушки с дыркой посередине в пределах видимости не наблюдается. Зато в углу сидит странная женщина с телевизионной камерой. Блин. Знала бы, что тут будут камеры, хотя бы блеск для губ положила.
Мы здороваемся, целуемся, и я усаживаюсь на краешек кровати.
– Здравствуй, мамочка, – говорю я. – Значит, Лили Мишель? Очаровательно.
– Спасибо, – говорит она, улыбаясь. Глаза у нее немного стеклянные – похоже, она еще не совсем отошла от наркоза. – Мы назвали ее в честь моего дедули Макса.
Я помню дедулю Макса. После смерти бабушки он переехал к родителям Джули и тихо умер во сне около года назад. Ему было девяносто два или что-то около того. Все, что я о нем помню, – он не любил надевать свою вставную челюсть, и мама Джули каждую неделю заказывала для него детское питание.
Кстати, вот это я и имела в виду, когда говорила, как люди мошенничают с именами. Не только я парюсь. Даже Джули с Джоном этим озаботились.
– Ладно, – говорю я. – О хорошем поговорили. Теперь ты мне все должна рассказать. Это было ужасно?
Джули кидает взгляд на операторшу и расплывается в улыбке:
– Да нет, ничего такого уж страшного не было. Они мне с самого начала дали обезболивающие, и после этого все было как в тумане. Джон сказал, что потуги у меня были сорок пять минут, но мне кажется, намного меньше, а потом все и кончилось. А, ну да, они мне в какой-то момент дали кислород, потому что у меня гипервентиляция начиналась, когда головка пошла. Но эпизиотомию применять не пришлось, доктор мне все время массаж делал, так что я не разорвалась. В общем, ничего такого ужасного. – Она снова кидает взгляд на операторшу, делает мне знак, чтобы я нагнулась пониже, и понижает голос до шепота: – Если уж хочешь про ужасное, – я накакала прямо на стол. Прямо при Джоне, съемочной группе и всех остальных. Вот это меня несколько смутило.
Несколько смутило? Да я бы умерла, если бы я такое сделала при Эндрю, не говоря уж об абсолютно незнакомых людях. У нас с Эндрю довольно специфическая ситуация с посещением ванной комнаты. Ни один из нас не пойдет туда в присутствии другого. Мы эту тему даже не обсуждаем.
Все началось, когда мы еще учились в колледже. Я проводила у него каждую ночь, но утром всегда старательно выдумывала предлог, чтобы зайти домой и спокойно покакать в одиночестве. Я уж не знаю, что он обо мне думал, но и сам поступал примерно так же. Только он обычно удирал в какую-нибудь пиццерию на углу в три часа ночи в дикий мороз, объясняя это тем, что захотелось колы.
К тому времени, когда я к нему окончательно переехала, ситуация накалилась до предела, и после пары недель страшнейших колик и спазмов Эндрю решил, что больше он так не может. Он пошел и купил книжку для приучения детей к горшку под названием «Все какают» и подарил мне ее как бы на новоселье. Подписал, в красивую бумажку завернул. Я была в шоке, но, по крайней мере, это был первый шаг к созданию договора Стоуна-Левитт «О ванной комнате», который я составила в своей первый год работы в юридической фирме и который мы оба подписали. Кровью. В договоре значилось следующее:
ПРИНИМАЯ ВО ВНИМАНИЕ, что Эндрю Стоун и Лара Левитт (далее именуемые «Пара») настоящим признают, что они в равной степени озабочены проблемами, связанными с какашками и каканъем;
и ПРИНИМАЯ ВО ВНИМАНИЕ, что Пара желает заключить данное соглашение, единственной целью которого является установление процессуальных норм для случаев каканья члена Пары (в дальнейшем именуемых «Случаями Каканья»);
ИСХОДЯ ИЗ ЭТОГО, Лара соглашается с нижеследующими положениями договора:
1) По поступлении просьбы от какающей стороны некакающая сторона незамедлительно должна переместиться в помещение, расположенное вне зоны слышимости ванной комнаты (каковое помещение должно быть заранее оговорено сторонами до наступления Случая Каканья); а также…
2) Какающая сторона не обязана информировать некакающую сторону о наступлении Случая Каканья. Просьба покинуть помещение, где находятся обе стороны в настоящий момент, должна служить указанием на скорое наступление Случая Каканья; а также…
3) По завершении Случая Каканья некакающая сторона не должна входить в ванную комнату, в которой имел место Случай Каканья, до тех пор, пока не получит разрешения от какающей стороны. В случае, если какающая сторона обратится к некакающей стороне с просьбой «никогда» не входить в ванную комнату, некакающая сторона должна отказаться от своих прав на данную ванную комнату до наступления: а) следующего утра, или б) разрешения какающей стороны в соответствии с пунктом 3 данного Договора.
Подписывая данный Договор, стороны тем самым обязуются следовать всем положениям и условиям данного Договора в соответствии с законами штата Калифорния.
Лара Левитт
Лара Левитт, член Пары
Эндрю Стоун
Эндрю Стоун, член Пары
Надо ли говорить, что накакать на стол в присутствии Эндрю – вариант, не подлежащий обсуждению. Это самоочевидная истина, которую я вношу в свою декларацию о независимости. Я не накакаю на стол в присутствии моего мужа. Никогда. Ни при каких условиях.
Я смотрю на Джули, которая покраснела как помидор.
– Ты накакала на стол? – ору я. Упс. Я не ожидала, что это выйдет так громко. Понижаю голос: – А Джон что-нибудь сказал?
– Нет, он сделал вид, что ничего не заметил, хотя я знаю, что заметил. Но доктор сказал, что это все время случается. А Джон забудет, я уверена.
Не хочется ей говорить, но я с этим категорически не согласна. Когда видишь свою жену с коленками, притянутыми к ушам, пытающуюся выжать из промежности что-то размером с арбузик, – это одно; а когда видишь свою жену с коленками, притянутыми к ушам, пытающуюся выжать арбузик, а вместо этого выжимающую из себя какашку, – это совсем другое, и такое вряд ли скоро забудется, если забудется вообще.
– Да-а-а, – говорю я, пытаясь скрыть – неуверенность в голосе. – Конечно, забудет.
Повисает неловкая пауза, и я решаю сменить тему:
– Ну что ж, со съемками, я смотрю, тебе все удалось.
Джули улыбается и машет рукой операторше:
– Еще как! Я так волновалась. Кстати, покажут уже скоро. На следующей неделе – съемки у нас дома, потом неделю-две будут монтировать, так что Мэгги – это наш продюсер, она, кажется, уже ушла, – сказала, что все увидим где-то в конце января. Лара, ну согласись, это же так здорово!
Никогда не соглашусь, но если женщина час назад родила, надо хотя бы постараться сделать соглашающийся вид.
– Ну, я рада, что тебе понравилось. Ты счастлива, и это прекрасно.
Вот. Я все-таки могу быть милой-хорошей.
– А как прошла вечеринка перед родами? – спрашиваю я.
Джулия тут же расплывается в счастливой улыбке.
– Ой, я тебе сейчас покажу. Потрясающе! Тебе тоже надо это сделать. – Она тянется к столику у кровати и достает большой белый конверт. – Ну, давай открывай.
Я открываю и вижу штук пятнадцать фотографий разного размера – от тех, которые можно носить с собой в бумажнике, до серьезных портретов на стенку. На некоторых только Джули, на других они вместе с Джоном. И на всех – гигантское пузо, в то время как остальные части тела таинственно задрапированы во что-то прозрачное и струящееся. Придется все это просмотреть.
На первой – черно-белый портрет в профиль: Джули, полуобнаженная, в своей прозрачной тряпочке, задумчиво созерцает горизонт, ее выгнутая дугой спина и выпяченный живот напоминают фигуру на носу старинного корабля.
Затем анфас в полный рост: Джули, все еще в тряпочке, лежит на боку, обняв руками живот и взирая на него с улыбкой Девы Марии.
Потом два кадра вдвоем с Джоном: на одном тот же ракурс в профиль, но с коленопреклоненным Джоном, прильнувшим головой к ее животу, и оба мечтательно пялятся на горизонт.
А следующая – просто шедевр: Джули сидит на стуле, Джон на полу у ее ног, спиной к камере, лицом к Джулиному животу. Джонов палец выписывает что-то по ее гигантскому пузу (честное слово, я это не придумала) – наверное, «папа любит тебя». Джули благообразно взирает на него сверху вниз, нежно обняв рукой за плечо.
Я старательно делаю спокойное лицо, чтобы скрыть тот факт, что мне все это кажется омерзительным и неприличным. Закончив просмотр, я поворачиваюсь к Джули.
– Они такие... – я судорожно подыскиваю подходящее слово, – уникальные!
Джули расцветает:
– Конечно, уникальные! И снято великолепно. Женщина, которая снимала, – она еще и режиссер программы, так что она очень понятно объясняла, чего она от нас хочет. В общем, это было потрясающе. Я дам тебе ее телефон, когда домой приеду.
Да, да, да. Именно этого мне и не хватало – запечатлеть самый омерзительным период своей жизни. Большое спасибо. Я уже много лет как ввела полный запрет на съемку себя на всех праздниках-вечеринках, а если я все-таки попадаю в кадр, то эти снимки реквизируются и рвутся на кусочки, как, например, было на первом курсе, когда я решила, что мне очень пойдет перманент.
Наша беседа прерывается стуком в дверь, и в палате появляется медсестра с маленькой Лили Мишель в застекленной больничной коляске. Она паркует коляску около Джулиной кровати, и я заглядываю внутрь. Более подходящее имя трудно было придумать. Она выглядит один в один как Джулин дедуля Макс: вся сморщенная, кривоморденькая и лысая, без зубов, разумеется. Мне тут же приходит в голову, что этим, возможно, и объясняется еврейская традиция называть детей в честь покойных родственников: младенцы выглядят точно так же, как старики незадолго до смерти. Может быть, тысячи лет назад они считали, что покойная родня реинкарнируется в младенцах, и во избежание путаницы давали им такие же имена? Не смейтесь, вполне вероятно.
Вслед за медсестрой в палату вваливается вся Джулина свита (в лице Джона, его родителей и родителей Джули), а за ними толпа папарацци (в основном Джулины сестры, Джоновы сестры и Джоновы бабушки-дедушки), фотокамеры щелкают ежесекундно, три видеокамеры жужжат в готовности запечатлеть каждую секунду жизни Лили Мишель с настоящего момента и до конца жизни. Чувствуя, что Великий Момент близок, операторша вылезает из угла и включает огромную слепящую лампу, а все присутствующие группируются у кровати вокруг меня и Джули. Я понимаю, что не заслуживаю такого почетного места, поскольку я единственная здесь – не член семьи. Это как на свадьбах у друзей: лучше не привлекать к себе лишнего внимания и не усаживаться в первый ряд с молодыми. Я встаю и, нагибаясь, чтобы не столкнуться с бесчисленными камерами, проползаю в дальний угол комнаты, где смогу наблюдать Великий Момент с подобающего для неблизкого родственника расстояния.
Все замерли, взоры обращены на медсестру, которая достает младенца из коляски и под щелканье вспышек торжественно вручает Джули. Младенец пялится на нее несколько секунд, а потом, вполне, кажется, удовлетворившись окружающей обстановкой, припадает к Джулиной груди.
Очень душещипательно. Джон рыдает, Джули рыдает, их родители рыдают, их сестры рыдают, даже операторша, похоже, тоже готова пустить слезу. Джон наклоняется над кроватью и целует в макушку сначала Джули, потом Лили, так что теперь и у меня комок в горле. А еще у меня ощущение, что Великий Момент неожиданно превратился в Жутко Великий Личный Момент, к которому я точно не имею никакого отношения, и мне ничего не остается делать, кроме как пробраться к двери и незаметно выскользнуть из палаты.
По коридору носятся взад-вперед медсестры и посетители, пищат разнообразные электронные устройства. Этот шум и суета мгновенно приводят меня в чувство. О боже, думаю я. Даже не верится, что этот шмальц довел меня до слез.
Может, я еще не совсем безнадежна?




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Девять месяцев из жизни - Грин Риза

Разделы:
12345678910111213141516171819202122232425

Ваши комментарии
к роману Девять месяцев из жизни - Грин Риза



Было легко и весело его читать! По крайней мере тем, кто прошел эти 9 месяцев - мой рекоменд
Девять месяцев из жизни - Грин РизаЯ
3.05.2012, 13.07





Бред
Девять месяцев из жизни - Грин РизаНИКА*
1.09.2013, 21.51








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100