Читать онлайн Девять месяцев из жизни, автора - Грин Риза, Раздел - 1 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Девять месяцев из жизни - Грин Риза бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.4 (Голосов: 25)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Девять месяцев из жизни - Грин Риза - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Девять месяцев из жизни - Грин Риза - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Грин Риза

Девять месяцев из жизни

Читать онлайн

Аннотация

Ларе тридцать, и у нее есть все для счастья: любящий муж, прекрасная работа, “Мерседес-convertible”, дом в Лос-Анджелесе, собака и две подруги. Но муж Эндрю уверен, что Ларе нужен еще и ребенок. Про детей Лара знает, что они ненавидят родителей, стоят много денег и жизнь после них становится другой – НЕ жизнью. У Эндрю другое мнение: или у них будет ребенок, или...
Взвесив все “за” и “против”, Лара решается забеременеть. В конце концов, быть беременной – не так и страшно. Или же нет?


Следующая страница

1

В последний день учебного года у меня всегда бывает одно и то же ощущение. Оно, наверное, похоже на чувства свежевыпущенного зека, когда тот переступает порог тюрьмы, – будто сердце сейчас взорвется от предчувствия полной свободы, и при этом нет никакой уверенности в том, что не проснешься завтра на своей тюремной койке. Есть, конечно, разница – вряд ли воображение зека греет перспектива неспешных экскурсий по магазинам в рабочее время и утренних занятий тайским боксом в полупустом зале, – но тем не менее... И в моей прошлой студенческой жизни, и в нынешней реинкарнации в качестве миссис Стоун, консультанта по поступлению в высшие учебные заведения, я всегда любила последний день учебного года.
На других работах последнего дня просто не существует. В моей недолгой юридической карьере (от которой у меня осталась только глубочайшая ненависть к сточасовой рабочей неделе, туго набитой воодушевляющими темами типа «Проект предварительного соглашения о займе под залог недвижимости нежилого фонда») такой вещи, как последний день, и быть не могло – если не считать счастливого дня увольнения. Каждый двадцатичетырехчасовой период плавно перетекал в следующий, частенько без захода домой, а стопки бумаг на моем столе становились все выше и выше, пока весь мой кабинет не обрастал стогами неразобранных документов. Отпуск никак не менял ситуации. Я не в состоянии расслабиться и спокойно отдыхать, если знаю, что каждый день, когда я валяюсь у бассейна, приносит новый стожок бумаг на мой стол, и в следующие выходные я буду до утра разбирать завалы, накопившиеся за жалкие пять дней отпуска. Нет, такой дивной вещи, как последний день, в реальной жизни просто не существует. Поэтому меня очень радует, что я уже давно не в реальном мире. Мир, в котором я теперь живу, называется система образования. Даже еще лучше – система элитного частного образования, что переводится как хорошая зарплата, короткий рабочий день, никаких занудных формальностей и, разумеется, Последний День.
И вот я закрываю дверь своего кабинета и выхожу в восхитительный июньский лос-анджелесский полдень. Ласковое солнышко и целых три месяца свободы впереди – так и хочется запрыгнуть в машину, не открывая двери; но, во-первых, на мне туфли на семисантиметровых шпильках, а во-вторых, я все-таки не тот человек, который запрыгивает в машину, не открывая двери. К тому же я замечаю стайку учеников, болтающихся у школьной парковки. Подходя ближе, я слышу, как они обсуждают планы на время, оставшееся перед отъездом на учебу, – кто едет в Калифорнийский технологический, а кто – в Европу, где, как думают их родители, они будут «учиться», или, как думают и сами детки, и я, и колледж, – оттягиваться с такими же провинциальными американскими лоботрясами, которым для резюме нужна «учеба за рубежом». Ну и, разумеется, выпивка, которую можно приобретать без удостоверения личности.
Не будь сегодня последний день учебного года, я бы им обязательно помахала и поздоровалась, но мое законное лето уже несколько минут как началось, и мой интерес к юным мерзавцам равен нулю. Поэтому я как ни в чем не бывало прохожу мимо, делая вид, что никого не вижу, хотя они стоят метрах в шести от моей машины. Однако этот номер не проходит.
– Здравствуйте, миссис Стоун, – это Марк, один из моих подопечных. – Хорошая машина. А вы крышу опустите?
У юридического периода моей биографии все-таки имелись свои плюсы: денег у меня было значительно больше, чем свободного времени, чтобы их тратить. В итоге у меня скопилась сумма, достаточная – для того, чтобы делать такие покупки, как будто я все еще юрист, хотя моя нынешняя зарплата раза в три меньше, чем была тогда. Так что машина, о которой говорит Марк, – это двухместный «мерседес»-кабриолет, и я обожаю ее до смерти. В принципе, преподавателю не стоило бы ездить в школу на такой броской машине, но в школе Бэль-Эйр это не проблема. На школьной парковке рядочками стоят куда более дорогие модели «мерседесов» – их некоторые наши детки получают на свой семнадцатый день рождения.
Я смотрю на Марка и обдумываю варианты ответа. Крышу я опускаю крайне редко – в основном из-за того, что так до конца и не освоилась в роли «дамы-в-кабриолете-с-развевающимися-по-ветру-длинными-волосами». На парковке и на светофоре я смотрюсь шикарно, но как только скорость переваливает за три мили в час, волосы тут же облепляют лицо и пачкаются в блеске для губ. Я опробовала все варианты установки ветрового стекла, поставила еще одно за своим сиденьем, но каждый раз все заканчивалось картинкой из «Семейки Адамс»: братец Оно за рулем шикарной машины. Один раз даже попыталась замотаться шарфиком, как Джеки Кеннеди, но я выглядела ужасно смешно и стащила его с головы, не успев выехать из гаража, потому что на улице стоял сосед, и я не могла появиться перед ним в огромном старом шарфе, завязанном под подбородком.
Однако сегодня я чувствую, что готова позволить себе любые вольности. К черту блеск для губ, думаю я, лето, свобода, и загорать я буду без лифчика.
Я смотрю Марку прямо в глаза:
– Именно это я и собираюсь сделать. А теперь разрешите откланяться на ближайшие несколько месяцев.
С этими словами я прыгаю в машину, нажимаю кнопку, которая автоматически опускает крышу в багажник, и оставляю Марка со товарищи в облаке пыли. Аста ла виста, детки, думаю я.
Как каждый нормальный житель Лос-Анджелеса, я тут же беру мобильник и звоню. Пришло время выйти на связь с моим матримониальным подельником. После двух звонков он снимает трубку:
– Эндрю Стоун, слушаю.
– А я уже все, – объявляю я. – Надеюсь, ты очень завидуешь?
– Ужасно завидую. Мои поздравления. Ты нас сегодня встретишь на аджилити?
К сожалению, это красивое слово означает не школу по фанк-йоге и не секс-тренинг у нью-эйджевцев. Мой муженек говорит о занятиях на собачьей площадке, которые он посещает с Зоей, нашим трехлетним терьером пшеничного цвета. На случай, если вы не являетесь упертым собачником, поясняю: аджилити – это соревнования, на которых собаки носятся как угорелые по полю, утыканному барьерами, лесенками, тоннелями, сетками и прочими смертоносными устройствами. Рядом с ними с той же скоростью должны нестись хозяева (в нашем случае – Эндрю), чтобы информировать собачку, куда бежать дальше и что при этом делать. Эндрю уверяет, что занимается аджилити ради развлечения, но это полная фигня, потому что Эндрю ничем не занимается только для развлечения. Он считает это настоящим спортом и относится к нему очень серьезно. Он даже купил пластиковую сетку, растянул ее в гостиной и три раза в неделю скачет через нее вместе с Зоей. По-моему, он лелеет тайную надежду, что тренер выберет его своим ассистентом. Я отклеиваю волосы от губ:
– Встречу я вас, встречу. Собственно, я уже еду. Одно время я ходила с ними на аджилити каждую неделю, но потом его перенесли на субботу утром, а в субботу утром я бегаю в парке со своей подругой Стэйси, и в итоге бег победил. Но сегодня у них показательные выступления, и я хочу поболеть за Зою. Думаю, для поддержания уверенности в себе собакам тоже периодически нужны радостные вопли болельщиков.
– Прекрасно, – говорит он. – Сейчас я тут закончу, и скоро увидимся. Целую.
– Целую, – говорю я. – Пока.
Я заканчиваю разговор и собираю разметавшиеся по лицу волосы, пытаясь увязать их в хвостик, при этом рулю локтем и набираю номер своей подруги Джули.
– Але!
– Привет, Джул, это я. Ну так как, мы сегодня обедаем?
Джули – одна из моих ближайших подруг, каковой факт продолжает удивлять меня все семь лет нашего знакомства. Людей, настолько не похожих друг на друга, надо еще поискать. Если я всегда была мизантропом и циником, Джули – самый благостный, доброжелательный и позитивно настроенный человек на планете. Все эти дурацкие тесты про наполовину пустую и наполовину полную бутылку коньяка написаны про нас с Джули. И жизнь у нее всегда была позитивная и благостная, и ничего плохого с ней никогда не случалось. Вообще-то я терпеть не могу таких людей и никогда не отказывала себе в удовольствии похихикать у них за спиной, так что у меня нет никакого достойного объяснения, почему я могу спокойно переносить ее благообразность и позитивность. Единственное, что приходит в голову, – это инстинкт, который лучше меня понимает, чего мне не хватает, и он тянет меня к Джули, как малокровного к парному мясу.
Последние три недели мы с Джули, как всегда по пятницам, собирались пойти куда-нибудь пообедать (вместе с мужьями, но это не считается, потому что они усаживаются друг против друга и разговаривают про бизнес), но Джули каждый раз отменяла мероприятие. В первую пятницу она плохо себя чувствовала, в следующую она ужасно устала, потом она обедала с родителями. Я бы подумала, что это вранье, если бы не была полностью уверена, что она просто психологически не способна врать.
– Ой, Лара, привет! Извини, что так вышло на той неделе. Сегодня обязательно встретимся.
– Да ну, что же случилось? Ничего получше на сегодняшний вечер не подвернулось?
– Перестань, ты же так не думаешь... Когда ты хочешь пойти?
– Не знаю. В пять мы идем с Зоей на аджилити, потом надо будет закинуть ее домой и покормить. Честное слово, иногда с этой собакой чувствую себя то ли мамашей, то ли тренером сборной. Давай в семь, пойдет?
– Отлично. До встречи.
Я заезжаю в парк и пробираюсь к самому дальнему концу парковки, откуда хорошо видно, что собачники все еще устанавливают полосу препятствий. Терпеть не могу устанавливать полосу препятствий. Первые несколько занятий я им помогала, но только потому, что мне неловко было сидеть, когда они таскали всякие тоннели и барьеры. А потом я поняла, что если приходить минут на десять попозже, то заниматься этим не придется. Пока они заканчивают, я достаю зеркальце и в течение нескольких минут пытаюсь пальцами распутать колтуны, образовавшиеся на моей голове. Когда я вижу, что устанавливается последний барьер, я беру из багажника одеяло и неспешно иду через поле.
Эндрю с Зоей нигде не видно, так что я расстилаю одеяло подальше от всех и с удовольствием плюхаюсь на него. У меня нет никакого желания общаться с маньяками аджилити. Насколько я знаю, Эндрю – единственный представитель от мужчин в этом виде спорта. Все остальные – толстые лесбиянки средних лет, одержимые своими собаками и беззастенчиво использующие их как замену детям, которых у них никогда не было. Бамперы их машин украшают наклейки типа «Со мной едет моя шелти» или «Моя собака – почетный студент собачьей школы Западного Лос-Анджелеса», и одежду они покупают по одному каталогу, специализирующемуся на шмотках с картинками и надписями про все существующие породы собак. Одна дамочка как-то заявилась на занятия, чуть ли не рыдая по поводу потерянной сережки в виде немецкой овчарки. Как хотите, но для меня это слишком. Я, конечно, нежно люблю свою Зою, и все такое прочее, но делать ее лейтмотивом своего гардероба – увольте.
Не успев обдумать, как бы мне поаккуратнее избежать зрительного контакта с кем бы то ни было, я слышу голос Эндрю:
– Лара! Лара!
Я поднимаю глаза и вижу Зою, несущуюся ко мне на всех парах. Она лает как бешеная, а за ней несется Эндрю, ухватившись за поводок в тщетной попытке не дать собаке вырвать его руку из плеча.
– Зоя, тихо, тихо, к ноге! Зоя, к ноге!
Я так до сих пор и не знаю, зачем он с таким упорством притворяется уверенным, что собака понимает команду к ноге или что она будет выполнять ее, если вдруг все-таки чудом понимает. Боже мой, это же терьер. Терьеры не подчиняются командам. Когда Эндрю добегает до меня, он уже еле дышит.
– Клянусь, я когда-нибудь надену этой собаке заглушку.
Я оглядываюсь по сторонам:
– Ты хотел сказать – намордник?
Он смотрит на меня и пару секунд раздумывает. Я его явно смутила.
– То есть это так называется? – спрашивает он, и я киваю головой. – Серьезно?
Я закатываю глаза. Эндрю за всю жизнь прочел не больше двух книг, и в результате с трудом говорит по-английски. Он на самом деле умный мужик, но об этом никто не догадается, услышав его речь, потому что он постоянно путает и слова, и целые фразы. Я встаю и забираю у него поводок:
– Эндрю, оставь в покое бедную собачку. Она просто хочет поздороваться со своей мамочкой.
Услышав это, Зоя подпрыгивает и повисает на мне, получая в ответ тысячу поцелуев. В соответствии с нашим ритуалом приветствия она яростно вылизывает мне все лицо и рот.
– Здравствуй, пуся, здравствуй, мой хороший, скучала по своей мамочке? Мамочка скучала по своей девочке, вот какая у нас девочка красивая...
Праздник любви продолжается минут десять, на протяжении которых Зоя машет хвостом с такой скоростью, что начинаешь думать, не взлетит ли она. Если бы мне удалось освоить этот источник энергии, я бы смогла обеспечить электричеством небольшой город.
В это время раздается голос нашего дрессировщика – гигантской женщины по имени Джин, которая натаскивала свою собаку голосовыми командами, потому что с таким весом с собакой не побегаешь:
– Прошу внимания! Посмотрели еще разок на полосу препятствий и построились. Сегодня мы занимаемся в основном прыжками, так что удостоверьтесь, что у вас достаточно питьевой воды для собак.
Эта речь приводит Эндрю в такое возбуждение, что я боюсь, что он сейчас сорвется с места и поскачет через барьеры.
– Йессс! – свой восторг он сопровождает героическим киношным жестом. – У Зои прыжки лучше всего получаются, – шепчет он мне. – Это прекрасно!
Я снисходительно киваю и плюхаюсь обратно на одеяло, а Эндрю бежит строиться.
Первой бежит маленькая пекинесиха по имени Ди-Джей. У нее такая длинная шерсть, что кажется, будто она плывет по траве. Ее хозяйка по имени Би-Джей – огромная непропеченная булка, чей вид вызывает опасение, что при каждом ее шаге будет трястись земля. Би-Джей одета в трикотажное поло с изображением пекинеса там, где у нормальных людей нарисована лошадь или аллигатор, спортивные шорты цвета хаки и белые носки с вышитыми на них пекинесами (или пекинесихами?). Ди-Джей стартует, и, пока Би-Джей с пыхтением и кряхтеньем трусит рядом, собака грациозно перелетает через первые два препятствия, но на третьем путается и поворачивает не в ту сторону. Эндрю не может удержаться от комментариев:
– Это плохая выучка. У Ди-Джей все отлично получается, только Би-Джей ее все время путает. Она передние повороты делает, когда надо делать задние.
Я изображаю понимающую улыбку и киваю головой, чтобы продемонстрировать свою заинтересованность.
На протяжении забега трех следующих собак я совсем теряю нить событий и отдаюсь мечтам о бледно-розовой юбке с оторочкой из белого шитья, которую я видела в витрине «Барнис» и которая явно будет моей первой покупкой в эти летние каникулы. Я уже начинаю представлять, как восхитительно она будет смотреться с белой сумочкой от Гуччи, что я себе прикупила к четвертой годовщине нашей свадьбы, но меня грубо прерывают вопли Эндрю, привлекающего мое внимание к соревнованиям.
Я включаюсь в реальность и вижу, что пришла их очередь бежать. Эндрю расположился метрах в десяти перед Зоей, которая сидит у первого барьера, сгруппировавшись, как пловец перед прыжком. Не отрывая глаз от хозяина, она напряженно ждет его команды. Наконец Эндрю готов и машет ей рукой:
– Хорошо, Зоя, пошла!
Моя маленькая пшеничная принцесса срывается с места, будто ею выстрелили из пушки, и, должна вам сказать, прекрасно бежит. Она перепрыгивает через все барьеры, поворачивает направо, когда Эндрю показывает направо, поворачивает налево, когда Эндрю показывает налево, пролетает все препятствия, как мячик от пинг-понга, добегает до Эндрю и садится у его ног в ожидании заслуженной награды со вкусом орехового масла. Я лопаюсь от гордости и бешено аплодирую, как будто ее сейчас возьмут в высшую лигу.
Когда Зоя расправляется со своей наградой, оба бегут ко мне. Я катаюсь по траве в обнимку с Зоей, а Эндрю топчется вокруг в ожидании своей доли комплиментов.
– Ну, ты видела, видела? Как бежала, а? Я ведь здорово ее натаскал, да?
– Прекрасно натаскал, милый. Вы оба просто великолепны. Вас пора на телевидении снимать.
Могу поспорить, что он считает это лучшим комплиментом, который я могла бы ему отвесить.
– Ты серьезно так думаешь?
– Совершенно серьезно, – говорю я, и он расплывается в улыбке.
Мне остается только завидовать – вряд ли кому-нибудь с такой же легкостью удастся ублажить меня. А жаль, это облегчило бы жизнь нам обоим.
Занятия окончены, мы забрасываем нашу звезду аджилити домой и направляемся прямо в ресторан. Джули и Джона еще нет, вечер выдался чудесный, и мы ждем их на улице. Через несколько минут Джон выруливает к входу в ресторан, и Джули выходит из машины. Насколько я люблю Джули, настолько же меня раздражает – то, как она одевается. Всегда такая аккуратная и адекватная, стиль «Энн-Тэйлор-встречается-с-Лорой-Буш». Ей не хватает нормального женского чутья. Ну, вы понимаете, что я имею в виду – бесконечные жемчуга, джинсы на талии, которые сидят ровно на талии, немыслимое количество костюмов-двоек, педикюр по последней педикюрной моде. И волосы. Волосы у нее всегда одинаковые. Идеально ухоженные, оптимально подстриженные, сияющие, натурального каштанового цвета и непременно уложенные. Она вечно выглядит так, будто идет на званый обед или на заседание попечительского совета.
Пока Джули подходит к тому месту, где мы стоим, я успеваю быстро окинуть ее оценивающим взглядом (собственно, так делают все женщины независимо от того, насколько близкие отношения связывают их с объектом этого взгляда, – и не надо притворяться, что вы так не делаете). Оглядев ее с головы до ног, я не могу не отметить, что выглядит она несколько полновато. Блузка на животе сходится с трудом, да и вся она какая-то слегка раздутая. Впрочем, в остальном все как обычно. Поэтому я делаю то, что делает любая хорошая подруга в такой ситуации: мы целуемся, я говорю, что она прекрасно выглядит, и спрашиваю, не похудела ли она. Джули смотрит на меня так, будто я сказала что-то совсем уж глупое:
– Нет! Ты что, смеешься? – Я вижу, как они переглядываются с Джоном. – На самом деле мы хотели вам кое-что сообщить. – Она делает драматическую паузу – Я беременна. У нас будет ребенок!
Беременна! Моя первая мысль – так, ну теперь понятно, почему толстая. Вторая мысль – черт, теперь она все время будет говорить о детях. Я издаю радостный вопль и кидаюсь ее обнимать:
– Боже мой, как здорово! Поздравляю! Как я за тебя рада! И какой у тебя срок?
– Сегодня – четыре месяца. Я просто умирала как хотела рассказать тебе, но это надо было сделать при встрече. А мы уже месяц не виделись.
Четыре месяца! Я перенастраиваю параметры своего критического взгляда и снова смотрю на ее живот. Я знаю множество людей, у которых есть дети, но, не считая кузины, которую не видела уже десять лет, мне никогда не доводилось общаться с беременными. Четыре месяца, по моим понятиям, – это много, а она совсем не выглядит беременной. Она выглядит так, будто на ней блузка на размер меньше. Мне ужасно интересно: это нормально, или это обычное везение Джули? Но спрашивать не хочется.
Я смотрю на Эндрю, который весь расплылся в улыбке и обнимается с Джули и Джоном, будто провожает их в дальнее странствие. Я слышу, как скрипят мозги в его маленькой головке, и надеюсь, что там не возникают всякие глупые идеи. Должна признаться, детский вопрос – это больное место в наших отношениях, потому что он хочет детей, а я нет. Точнее, он думает, что хочет, а я знаю, что не хочу. Собственно говоря, что он вообще знает о детях? Начнем с того, что у него просто нет ни одного знакомого моложе пятидесяти, у которого были бы дети, и вся информация о детях, которой он обладает, исходит из кино и телевизора и – приходится ему напоминать, когда об этом заходит речь, – является художественным вымыслом. Ну да, я понимаю, это круто, когда какая-нибудь кинозвезда отплясывает в спальне с парочкой пятилетних ангелочков, распевая умильную песенку в щетку для волос вместо микрофона, но так не бывает.
Что касается меня, я-то с детками работаю каждый день. С настоящими, из реальной жизни, испорченными, наглыми детками, которым никто никогда не говорил «нет». И я вижу, что происходит с их родителями. Эти несчастные – я уверена – когда-то были вполне нормальными людьми и имели вполне нормальную жизнь, а потом просто исчезли, растаяли, сократились до двухмерной картинки под названием «родители». Они каменеют от ужаса при мысли, что ненаглядное чадушко может их возненавидеть, и превращаются в скулящих и хныкающих неврастеников, которые ни на секунду не допустят, что деточка в чем-то не права, и сожрут с потрохами каждого учителя, завуча и директора, лишь бы их, не дай бог, не разубедили в этом. Или они становятся настолько безучастными и беспомощными, что приходят в ужас, когда им напоминают, что у них есть дети, особенно когда эти самые дети подожгут сортир в отеле во время выпускного вечера или организуют преступный синдикат по подмене результатов выпускных экзаменов. В общем, вы сами понимаете, насколько я горю желанием все бросить и заняться выращиванием собственных детей. Все, что я говорила, конечно, касается подростков, и перед этим надо будет еще пройти через первые зубки, первые шаги и первый класс. На все это уходит столько времени и сил, а я и так, знаете ли, весьма занятая девушка.
К тому же должна честно признаться: я не люблю детей. Они шумные, грязные, ничего не могут делать сами, и большинство из них – просто противные. Да, представьте, именно так я и считаю. И не надо мне говорить, что, мол, появится свой ребенок и все будет по-другому – я в этом совершенно не уверена. Я просто не в состоянии представить себя с ребенком. По крайней мере сейчас.
Я, конечно, не утверждаю, что все так и останется. Я постоянно обещаю Эндрю, что когда-нибудь я созрею, а пока хочу еще немного понаслаждаться своей жизнью, прежде чем на нее будет претендовать кто-то еще. Согласно моей теории, мое материнское естество само мне подскажет, когда я буду готова, и в один прекрасный день я обнаружу, что сижу у телевизора и хлюпаю носом от рекламы подгузников. Пока еще такого не было. Но когда-нибудь случится. Я так думаю. Наверное.
Правда, Эндрю и слышать не хочет о моей теории. С тех пор как в прошлом месяце мне стукнуло тридцать, он меня просто умучал этой детской тематикой и, похоже, прекращать не собирается. Ну конечно, ему же надо с кем-то играть – это, по-моему, главная причина, по которой он так рвется завести ребенка. Он ведь сам практически ребенок. Почему так категорично? Хорошо, вот вам навскидку, не по порядку, а что первое в голову пришло:
1. Он не выносит вкус алкоголя (ему, правда, нравятся ведерки со льдом для охлаждения вина, но он в курсе, что я никогда, нигде, ни при каких условиях не позволю ему заказать вино в ведерке), поэтому, когда мы выбираемся пообедать с друзьями и все заказывают вино, Эндрю берет горячий шоколад.
2. Он состоит в девятнадцати «мужских» софтбольных
type="note" l:href="#fn1">[1]
клубах, он называет свои биты по именам (Черный Гром, Верняк и Убийца), а иногда, перед большой игрой, спит с ними.
3. Самый любимый на всем белом свете магазин Эндрю называется «Сода Поп Шоп». Серьезно. Заведует этим безалкогольным раем чокнутая негритянка в кучеряшках, которая знает про содовую абсолютно все, и Эндрю может болтать с ней часами про историю имбирного эля или целебные свойства шипучки из корнеплодов. Домой он после этого приходит в полнейшем возбуждении от новой содовой, которую ему не терпится попробовать, а покупает он ее целыми упаковками, потому что одна бутылка Чистой Радости со Вкусом Голубики и Сливок его не удовлетворит.
Продолжать надо? Я понятия не имею, как так получилось, что мы оказались вместе, но получилось, в общем-то, неплохо.
То есть очень даже неплохо, пока дело не доходит до детской темы. Ему не дают покоя сладкие мечты о том, как он пойдет с деточкой в кино смотреть какую-нибудь голливудскую пакость, на которую я отказываюсь с ним ходить, и как они будут устраивать дегустации новых видов содовой, и как они в воскресенье пойдут в зал игровых автоматов поорать и покривляться у какой-нибудь дурацкой японской игрушки, причем все это ему нужно сейчас.
Можете себе представить, как на него подействовали новости от Джули/Джона. Я вдруг осознаю, что начинаю очень, очень нервничать.
Наш столик готов, и, пока мы усаживаемся, я понимаю, что мне придется изобразить хоть какой-нибудь интерес к Джулиной беременности. Уровень моих познаний в области деторождения колеблется где-то в районе нуля, и я совсем не в настроении пополнять их прямо сейчас. Но Джули – моя подруга, для нее это серьезно, так что, подозреваю, мне придется побыть милой-хорошей. Я быстренько генерирую стратегию: если детская тема приблизится к невыносимому уровню, я переключусь на незаметное подслушивание мужских разговоров. Отлично, думаю я, у меня хотя бы есть план.
Я вытаскиваю салфетку из-под фужера и стелю ее на колени.
– Ну, – спрашиваю я, – и как ты себя чувствуешь? Это действительно так ужасно?
Джули чуть не взлетает со стула в предвкушении того, как она мне все сейчас расскажет:
– Что ты! Я себя потрясающе чувствую! Вначале уставала ужасно, но по утрам совсем не тошнит.
– Нисколько не удивительно.
– Но когда я была у врача на той неделе, я там встретила одну женщину в приемной, так ее тошнило все девять месяцев. Она все время носила с собой чашечку, чтобы сплевывать в нее, потому что ее тошнило даже от вкуса собственной слюны.
Это, наверное, самое омерзительное, что я когда-либо слышала, и я тут же делаю соответствующее выражение лица.
– А на странную еду тебя тянет?
– Да не очень. Хлеба я стала есть больше, чем обычно, вот, по-моему, и все.
Поехали. Джулия начинает припоминать каждый белок, жирок и углеводик, который она употребила за последние четыре месяца, но на это мне хватит и одного уха, а другим я могу послушать Эндрю, который ведет мужскую версию моей игры с Джулией.
– Ну, и во сколько, ты думаешь, тебе обойдется ребенок? – В этом весь Эндрю. Сразу к деньгам. Я вижу, что Джон слегка озадачен: наверное, эта сторона детского вопроса еще не обдумывалась.
– Не знаю, – говорит Джон. – Ну, что там – одежда, вещи всякие, частная школа...
Эндрю в полном недоумении, и я точно знаю почему. Ему просто в голову не придет, что можно что-либо делать без детального расчета расходов, равно как без анализа затрат/результатов. Когда у нас будут дети, я не удивлюсь, если он составит на них бизнес-план.
– Подожди, я не понял, – говорит Эндрю. – Ты еще не составил сводной таблицы или хоть каких-нибудь расчетов?
Предсказуемый поворот. Иногда меня пугает, насколько легко я могу читать его мысли. Про сводную таблицу я, правда, еще не подумала. У Эндрю странная мания составлять сводные таблицы всего на свете. Он составил подробную таблицу, когда мы женились, когда мы перестраивали дом и даже когда у него возникли проблемы с гольфом – по непонятной причине у него не получался правильный замах, и помочь могла только сводная таблица. Это не его вина, честное слово. Он, видимо, уже родился маньяком тотального контроля. Он искренне верит, что все жизненные проблемы можно решить, препарировав их в ровные колонки Экселя.
Джон смотрит на Эндрю и говорит, что нет, он не составил сводной таблицы на своего нерожденного ребенка, и я вижу, что Эндрю разочарован. Не сомневаюсь, что он хотел попросить копию.
Я теряю интерес к мужикам и переключаюсь обратно на Джули.
–...а на завтрак я себе омлетик сделала. Знаешь, забавно: моя сестра смотреть на яйца не могла, когда беременная ходила, а у меня ничего такого с едой нет. Наверное, у меня все-таки девочка. Все говорят, что с девочками чувствуешь себя не так ужасно, как с мальчиками.
Я чувствую, что от меня ожидается восторг по поводу такой удачи, и я его тщательно изображаю. А еще я чувствую, что мой восторг должен выразиться в соответствующих расспросах. Вот проблема. Мой запас беременных вопросов весьма ограничен, и он быстро иссякает. В этот момент перед моими глазами проносится дивный образ розовой юбки от «Барнис». Первое, что я сделаю завтра утром, – пойду и куплю ее. И тут я понимаю, что это подарок свыше. Отлично, думаю я. Можно спросить ее про одежду. Гениально.
– А ты уже купила одежду для беременных?
Учитывая напряженное состояние пуговиц на блузке, ответ на этот вопрос я уже знаю, но так как Джули не работает и, соответственно, большую часть времени проводит в размышлениях, как лучше потратить Джоновы деньги, я также знаю, что эта тема прекрасно оживит разговор.
– Нет, – говорит она и выглядит при этом несколько удрученной. – Я примеряла кое-какие вещи пару недель назад, но они были еще слишком велики. А сейчас, наверное, уже пора. – Она смотрит на свой живот. – Не могу дождаться, когда пузо будет заметно и всем станет видно, что я беременна.
Я делаю удивленные глаза.
– Серьезно? – Я даже не скрываю своего скептицизма. Честное слово, не понимаю, как кто-нибудь может хотеть, чтобы пузо было заметно. Как только это происходит, любая женщина становится похожей на шарик на ножках.
– Ты смеешься? К беременным все так хорошо относятся, столько внимания... Мои сестры говорят, что это было лучшее время в их жизни.
Это ужасно. Я так больше не могу. Пора проверить, как там Эндрю с Джоном.
–...обдумать сроки страховки. Хотя я тут слышал про варианты плана пожизненного страхования, когда можно вносить до двадцати пяти тысяч с налоговыми льготами...
Тьфу. Быть мужчиной, наверное, ужасно скучно. К тому же я не совсем поняла, как подействовала на Эндрю сегодняшняя новость. Интересно, он спрашивает Джона из любопытства или потому, что уже приступил к построению собственных планов? Надеюсь, первое.
Обратно к Джули. Поправка. Обратно к моей подруге Джули, которая беременна. Я смотрю на нее и на этот раз говорю действительно то, что думаю.
– Не могу поверить, что ты беременна. Просто не могу поверить.
– Я знаю, – говорит она. – С ума можно сойти, да? Я буду чьей-то мамой.
Это точно. Можно сойти с ума. Потому что это значит, что я буду лучшей подругой чьей-то мамы. Я буду тетей Парой. Фу. Звучит отвратительно.




Следующая страница

Читать онлайн любовный роман - Девять месяцев из жизни - Грин Риза

Разделы:
12345678910111213141516171819202122232425

Ваши комментарии
к роману Девять месяцев из жизни - Грин Риза



Было легко и весело его читать! По крайней мере тем, кто прошел эти 9 месяцев - мой рекоменд
Девять месяцев из жизни - Грин РизаЯ
3.05.2012, 13.07





Бред
Девять месяцев из жизни - Грин РизаНИКА*
1.09.2013, 21.51








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100