Читать онлайн Вайдекр, автора - Грегори Филиппа, Раздел - ГЛАВА 18 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Вайдекр - Грегори Филиппа бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.14 (Голосов: 37)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Вайдекр - Грегори Филиппа - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Вайдекр - Грегори Филиппа - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Грегори Филиппа

Вайдекр

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ГЛАВА 18

Но мне пришлось проснуться. Я была завалена работой, и не находилось никого, кто бы сделал ее за меня. Мне пришлось проснуться, встать, одеться, выйти к завтраку, сесть напротив Джона, видеть Гарри и Селию на предназначенных им по праву местах, и обмениваться с ними любезностями. А затем подняться в контору, достать из стола счета и думать, и думать над ними, пока не заболит голова.
Счетов была бездна. Я не могла понять, откуда они взялись и как от них освободиться. Сначала мы задолжали мистеру Левеллину. Затем испортилась погода, среди овец начался падеж. Потом коровы заразились какой-то болезнью, и много телят родились мертвыми. И я взяла у банкиров взаймы под новые пшеничные поля. Но пока пшеница не поднялась, мне пришлось заложить земли Селии. Выплачивать эти долги было очень тяжело. Я молилась, чтобы урожай пшеницы был таким обильным, чтобы мне никогда больше не пришлось брать взаймы. Чтобы амбары были переполнены зерном, которое я могла бы продавать и продавать, пока все долги не исчезнут, будто их никогда не было. Я отшвырнула от себя счета, как нерадивая вышивальщица отбрасывает свою работу, и вздохнула.
Я вынуждена была нести эту ношу одна. Я не осмеливалась признаться Гарри, как глубоко мы увязли, только вскользь упомянув, что мы заложили одно поле и маленькую ферму, чтобы выплатить по закладной. Я не могла рассказать Гарри, что я беру взаймы, чтобы платить жалованье слугам, покупать семена, чтобы противостоять банкротству, которое уже стоит за нашими плечами. Ничего этого я не осмеливалась сказать Гарри, и я чувствовала себя такой одинокой. План, придуманный Ральфом для разорения Гарри, оказался роковым для меня. В моей великой битве за землю, в битве за то, чтобы увидеть себя и своего ребенка хозяевами, я все поставила на урожай.
И если его не будет, я погибну.
И не я одна. Селия, Гарри, Джон и дети также будут разорены. Мы исчезнем, как исчезают все банкроты. В лучшем случае мы сможем купить маленькое хозяйство в Девоне, или Корнуэлле, или, возможно, в чертовой Шотландии. Там, где земля стоит дешево. И я больше никогда по утрам не буду видеть холмы Вайдекра. Никто не назовет меня «Мисс Беатрис» с любовью в голосе. Никто не назовет Гарри «Сквайр», будто это его имя. Мы будем чужими. Здесь наша семья живет и охраняет эту землю со времен норманнов. Там мы станем никем.
Я вздрогнула и опять придвинула к себе счета. В первую очередь я должна оплатить те из них, которые поступили от торговцев Чичестера. Я совсем не хотела, чтобы Селия узнала от повара или прислуги, что нам отказали в поставках. К ним я добавила счета от кредиторов, которые должны быть оплачены в этом месяце. Они принадлежали мистеру Левеллину, банку, лондонским ростовщикам и нашему поверенному, который одолжил мне сотню фунтов на покупку семян. Здесь же оказался счет от торговца овсом, который мы не выращивали, и от торговца сеном. Теперь, когда нам принадлежало мало лугов, нам приходилось покупать сено, а оно стоило бешеных денег. Наверное, имело смысл продать некоторых лошадей, но я знала, что едва на рынке появится первая лошадь из Вайдекра, как все поймут, что это сигнал о бедствии, и на нас обрушится шквал кредиторов. И мелкие счета погребут под собой истекающий кровью Вайдекр.
Я не имела денег, чтобы оплатить даже самые ничтожные счета, и чувствовала, как кредиторы собираются вокруг меня словно стая волков. Я знала, что должна освободить от них и себя, и Вайдекр, но не знала как.
Последние счета я сложила в одну стопку. Сюда относились те, которым придется ждать. Винные торговцы, которые знали, что стоимость вина в наших кладовых превышает их счета. Кузнец, работавший на нас с тех пор, как стал подмастерьем. Сапожник, столяр, шорник — все эти маленькие люди, которые могут только просить, но ничего не могут требовать. Даже если я не заплачу им, они не будут угрожать мне.
Итак, передо мной лежали три аккуратные стопки. Я швырнула их в ящик стола. Мне не требовалось перебирать их, я и так все время о них помнила. Даже ночью, когда мне снились странные люди, говорящие с городским акцентом: «Подпишите здесь, подпишите там». Я одна несла эту ношу, надеясь только на старых добрых богов Вайдекра, которые пошлют солнце и теплый ветер на нашу землю и сделают ее золотой, а меня — свободной.
Я позвонила и приказала приготовить Ричарда к прогулке. Я не могла больше сидеть взаперти. Я не могла показывать нашу землю Ричарду, как показывал мне ее папа, с бесподобной уверенностью хозяина, но вывезти его на прогулку я еще могла. Эта земля пока принадлежала мне.
Личико моего ребенка сияло, как всегда. Из всех детей, которых я когда-либо видела, Ричард был самым добродушным. Но и безусловно, самым избалованным, я признавала это. Если Джулия в его возрасте целыми часами спокойно сидела в коляске, то Ричард норовил вылезти из нее. Джулия могла полдня играть одной игрушкой, а Ричард все время выбрасывал ее и поднимал отчаянный рев, если она тут же не оказывалась у него снова. Подобный трюк он проделывал часами, и выдержать это могли только очень хорошо оплачиваемые слуги. Он был избалованнейший ребенок. И очень хорошенький. И он обожал меня.
Поэтому я радостно бросилась к нему, крепко сжала его в объятиях и засмеялась от счастья при виде его восторга. Когда няня уселась в коляску, я передала Ричарда ей, удостоверившись, что она крепко его держит, вручила малышу погремушку и села напротив них.
Соррель неторопливо поскакала по подъездной аллее, и Ричард грохотом погремушки приветствовал приближающиеся деревья, солнечные пятна на траве, пролетающих птиц. С каждой стороны погремушки были прикреплены серебряные колокольчики, и от их звона Соррель тревожно оглядывалась и прядала ушами. Так мы добрались до дороги на Лондон и остановились, пропуская дилижанс. Ричард весело помахал своей погремушкой, мужчина, сидящий наверху, помахал в ответ, и, развернув коляску, мы отправились в обратный путь. Небольшая прогулка. Но когда вы любите ребенка, ваш мир сужается до размеров его маленьких радостей и крохотных островков счастья. Ричард дал мне это.
Мы уже приближались к повороту подъездной дороги, когда Ричард вдруг поперхнулся. Раздался смешной звук, совсем непохожий на его обычный кашель с открытым ртом. Давясь, он стал хватать воздух губами. Я натянула поводья, и лошадь встала. Мы с няней тревожно глянули друг на друга, и она испуганно выхватила из рук Ричарда погремушку. Одного из звонких серебряных колокольчиков на ней не хватало. Ричард проглотил его, и теперь он задыхался, пытаясь набрать в грудь воздуха.
Коляска даже накренилась, когда я схватила ребенка и плашмя бросила на свои колени. Не знаю, как это мне пришло в голову, но я сильно стукнула его по спине, а затем схватила за ножки и перевернула вниз головой, возможно, вспомнив его появление на свет и тот задыхающийся звук, который он издал при этом.
Ричард пронзительно вскрикнул, но никакого серебряного колокольчика не выпало. Я почти бросила его няне и, занеся над лошадью кнут, закричала:
— Где доктор Мак Эндрю?
— В деревне, с леди Лейси, — выдохнула она и прижала Ричарда к своему плечу.
Его хриплое дыхание становилось все более болезненным. Было невыносимо это слышать. Он давился и перхал, но эти усилия почти ничего не давали. Ему не хватало воздуха. Мой мальчик умирал, здесь, в моей коляске, на земле Вайдекра, солнечным утром.
Я хлестнула Соррель кнутом, и она, низко пригнув голову, перешла в дикий галоп. Коляска раскачивалась и переваливалась, как лодка, но я все погоняла и погоняла лошадь. Ветер бил в мое лицо, я едва могла что-нибудь видеть. Но один взгляд на малыша сказал мне, что воздух не достигает его легких. Его губы стали почти синими, и он уже едва покашливал.
— Где в деревне? — проревела я сквозь грохот копыт и скрип раскачивающейся коляски.
— У викария, я полагаю, — взвизгнула миссис Остин, ее лицо было белым, как воротник, от страха за Ричарда и за себя в такой сумасшедшей скачке.
Мы вихрем ворвались в деревню, и тут я услышала, как хрустнула шея курицы, неожиданно попавшей под колесо коляски. Я натянула поводья так сильно, что копыта Соррель почти зарылись в землю, бросила их миссис Остин и выхватила у нее Ричарда. Уже поздно. Слишком поздно. Он больше не дышал.
Я побежала по садовой дорожке к дому, тельце моего сына безжизненно болталось на моих руках, веки были такими же синими, как его губы, маленькая грудная клетка не поднималась. Дверь распахнулась, и показалось испуганное лицо доктора Пирса.
— Где Джон? — сказала я.
— В моем кабинете, — ответил викарий. — Что случи…
Я распахнула дверь, в комнате были Селия, миссис Мерри, старая Марджори Томпсон, склонившиеся над столом. Но я видела только Джона.
— Джон, — выговорила я и протянула ему тельце моего сына.
Он никогда не прикасался к нему, хотя ребенку исполнился почти уже год. Но сейчас, одним быстрым взглядом окинув синие веки и губы ребенка, Джон выхватил Ричарда у меня из рук и положил его на стол. Тельце оставалось неподвижным, головка упала в сторону, будто он уже был трупом. Джон сунул руку в карман жилета и достал серебряный перочинный ножик, который всегда носил с собой.
— Что? — односложно спросил он.
— Серебряный колокольчик от погремушки, — ответила я.
— Крючок для туфель, — обратился Джон к Селии, и затем, сильно запрокинув голову моего ребенка, так что натянулась кожа, он разрезал ему горло.
Мои колени подогнулись, и я упала в кресло. На мгновение мне пришло в голову, что муж убил моего сына, но затем я увидела, как он засовывает трубку доктора Пирса в образовавшуюся дырочку, и я услышала вздох. Джон разрезал дыхательное горло Ричарда, и тот смог дышать.
Я спрятала лицо в ладонях, но потом сквозь пальцы взглянула на Джона, заглядывающего в открытый рот Ричарда и властно, как опытный эдинбургский хирург, протягивающего руку к Селии.
Лихорадочно порывшись в сумочке, она достала перламутровый крючок для ботинок и маленький вышивальный крючок. Она положила первый в протянутую ладонь Джона и встала рядом с ним. Ни секунды не колеблясь, она взяла головку Ричарда в свои руки и придержала ее так, чтобы трубка не мешала. Его губы опять порозовели. Джон, низко наклонившись, пробовал просунуть в крохотное горло крючок. Позади меня внезапно скрипнули ботинки доктора Пирса, будто он неожиданно подпрыгнул от представшего его глазам ужаса.
— Слишком большой, — выпрямляясь, сказал Джон. — Что-нибудь поменьше?
Без слов Селия отняла одну руку от головы Ричарда и подала Джону вязальный крючок. Он улыбнулся, не отводя глаз от моего сына.
— Да, — сказал он. — Отлично.
Миссис Мерри, которая прежде насмехалась над ученым доктором из Эдинбурга, Марджори Томпсон, завзятая деревенская сплетница, доктор Пирс и я, — все в комнате затаили дыхание, Джон просунул крохотный серебряный крючок в горло Ричарда. Только он и Селия казались спокойными в этой атмосфере страха, царившей в комнате.
Послышалось тонкое, неуместное треньканье. Это колокольчик ударился о молочный зуб Ричарда и затем показался сам, подхваченный крючком Джона.
— Сделано, — сказал Джон, достал из кармана шелковый платок, вытянул трубку из горла моего ребенка и ловко перевязал платком его шею. Ричард закашлял, засопел и вдруг тяжело, с трудом заплакал.
— Можно мне? — спросила Селия и после одобрительного кивка Джона взяла моего сына на руки и прислонила его к плечу. Она укачивала его и шептала любящие слова, пока тот плакал от испуга и боли в горле. Рядом с его кудрявой головкой ее лицо, казалось, светилось гордостью и любовью, и она встретила взгляд Джона сияющими глазами.
— Вы были молодцом, — сказал он, разделяя с ней свой триумф. — Мы бы потеряли его, если бы вы не вспомнили о другом крючке.
— Это вы были молодцом, — ответила Селия, и в глазах ее светилась откровенная любовь. — Ваша рука не дрогнула. Вы спасли ему жизнь.
— У вас есть лауданум? — спросил Джон доктора Пирса, не отводя глаз от сияющего лица Селии.
— Нет, только немного бренди, — ответил доктор Пирс, глядя на них двоих так же внимательно, как каждый из нас.
Джон поморщился.
— Ну, ладно, — сказал он. — Малышу оно потребуется, у него шок.
Он бережно, как отец, взял ребенка из рук Селии и поднес к его губам стакан. Ричард вертелся, но Джон уверенным жестом придержал его головку и влил в горло несколько капель. Малыш сразу задремал, и когда Селия взяла его обратно, он уже почти спал.
Для них двоих это был волшебный момент, но тут Джон повернулся ко мне и чары оказались разрушены.
— У тебя тоже шок, Беатрис, — холодно сказал он. — Хочешь бокал ратафии? Или портвейна?
— Нет, — мой голос звучал безжизненно. — Мне ничего не нужно.
— Вы подумали, что потеряли его? — спросила миссис Мерри. — Он был таким бледным.
— Да, — опустошенно отозвалась я. — Я думала, что потеряла его, следующего сквайра. И тогда все, что было сделано, напрасно.
В комнате повисло гнетущее молчание. Все обернулись ко мне. Каждый повернул ко мне ошеломленное лицо, будто я была экспонатом на выставке уродов.
— Ты думала о нем как о сквайре? — недоверчиво спросил Джон. — Твой ребенок умирал у тебя на руках, а ты думала о том, что твоя работа была сделана впустую?
— Да, — ответила я. Я смотрела в пустой камин, и мне не было дела до того, что они подумают. Мне больше ни до чего не было дела. — Если бы он умер, кто бы пришел в Вайдекр? Майорат принадлежит им обоим. Я все поставила на них.
Я спрятала лицо в ладонях и затряслась в беззвучных рыданиях, но никто не протянул ко мне успокоительные руки. Никто не сказал доброго слова.
— Ты расстроена, — наконец произнесла Селия, но ее голос был холоден. — Я приехала в карете. Поезжайте в ней домой. Джон довезет меня в вашей коляске. Отправляйся домой, Беатрис, положи Ричарда спать и отдохни сама. Ты не знаешь, что говоришь. У тебя шок.
Я позволила Селии проводить меня до кареты, с нами села миссис Остин. Затем Селия возвратилась обратно, и кучер Бен отвез меня домой. Теплое тельце Ричарда покоилось у меня на руках.
Когда за окнами кареты замелькали зеленые деревья подъездной аллеи, я вспомнила взгляд, которым обменялись Джон и Селия, когда он похвалил ее сообразительность, а она его опыт. Когда она произнесла: «Ваша рука не дрогнула», это предназначалось не только для его ушей. Она хвалила его как первоклассного доктора. Она дала понять всем в этой комнате, и таким образом деревне и остальному миру, что доктор Мак Эндрю лучший доктор, который когда-либо был в графстве. Она возвратила Джона обществу. То, чего он не добился бы никогда, Селия совершила в одно мгновение.
Пусть люди с моей подачи твердили, что его слабость и пьянство убили мою мать. Но я, когда мой ребенок был в опасности, помчалась за помощью именно к нему. Я ворвалась к Джону с сыном на руках, я назвала его «доктор», а не «мистер». И это говорило само за себя, и ни у кого не вызывало сомнений, его опыт и умение спасли жизнь моего ребенка.
Карета подкатила к ступеням крыльца, и Страйд, открывая дверцу, был поражен, увидев меня, а не Селию.
— Леди Лейси приедет позже в моей коляске, — мне стоило громадных усилий выговорить эти слова. — Произошел несчастный случай. Пожалуйста, пришлите кофе ко мне в комнату. Я не хочу, чтобы меня беспокоили.
Страйд, как всегда бесстрастно, кивнул и провел меня в холл. Я медленно пошла к себе, даже не взглянув на няню Ричарда. Она знает, что его надо сразу положить в кроватку. И проследить за ним, пока он спит. Он не нуждается сейчас в моей заботе. Между нами сейчас существовал барьер. Я поняла — и я громко объявила это всем, — что мой сын, мой любимый сын, дорог мне только как наследник Вайдекра.
Я могла любить тень от ресниц на его щеках, его кудрявые волосики, его сладкий, сладкий запах. Но когда я решила, что он умирает, первое, что пришло мне в голову, это Вайдекр.
Вайдекр. Похоже, что он довел меня до сумасшествия. Я закрыла за собой дверь, легла на спину и замерла. Я слишком устала, чтобы остановиться и подумать. Подумать, что же я делаю. Удивиться, что же со мной стало, если я забочусь о Вайдекре, в то время как умирает мой сын.
На столике возле моей постели стояла бутылочка лауданума. Я смотрела на нее пустыми глазами. Я не чувствовала ни вины, ни страха. Я отмерила две капли в стакан с водой и медленно выпила его, смакуя, будто это был сладкий ликер. Затем я легла и заснула. Я не боялась снов. Реальность моей жизни была хуже того, что я могла увидеть во сне. Я бы предпочла спать и спать, и не просыпаться.


Утром я пожалела, что проснулась. Все покрывал серый туман. Из моего окна не было видно ни холмов, ни леса. Я не видела даже розового сада. Весь мир казался безжизненным и беззвучным. Люси, которая принесла мне шоколад, обнаружила дверь запертой и громко спросила: «Мисс Беатрис? У вас все в порядке?» — и мне пришлось встать на холодный пол и открыть для нее дверь.
Ее глаза расширились от любопытства, но в них не промелькнуло сочувствие, когда она увидела, что я ложусь обратно в постель и укрываюсь одеялом до подбородка.
— Пришлите кухарку разжечь у меня камин, — раздраженно сказала я. — Я забыла оставить дверь открытой, и она не смогла войти. Здесь очень холодно.
— Ее нет в доме, — не извинившись, начала Люси. — Она ушла в Экр. Сегодня некому будет разжечь вам камин. Остались только слуги второго этажа. Все остальные ушли в Экр.
Туман, казалось, проник в самую комнату, настолько здесь было холодно и сыро. Я дотянулась до чашки и с жадностью выпила шоколад, но это меня не согрело.
— Ушли? — переспросила я. — Ушли в Экр? Зачем?
— На похороны, — ответила Люси, подойдя к высокому гардеробу и доставая мое черное утреннее платье и свежевыглаженное белье.
— Чьи похороны? — спросила я. — Ты говоришь загадками, Люси. Положи мои вещи на место и расскажи толком, что случилось, почему слуги неожиданно взяли выходной. И не спросили у меня разрешения?
— Они и не собирались отпрашиваться у вас, — Люси, наконец, оставила платье, а белье развесила на распялке перед холодным камином.
— Почему бы это? — поразилась я. — Что ты имеешь в виду?
— Потому что это похороны Беатрис Фосдайк, — ответила Люси. Она стояла, подбоченившись, и с вызовом, совершенно непочтительно, глядела на меня. Я сидела в кровати, скорей как замерзший ребенок, чем как хозяйка громадного поместья.
— Беа Фосдайк не умерла, — возразила я. — Она сбежала в Портсмут.
— Оставьте, — в глазах Люси светилось явное превосходство. — Она надеялась найти там работу модистки или продавщицы. Но ей ничего не удалось, так как у нее не было ни рекомендаций, ни выучки. Все свои деньги она прожила за одну неделю. Она скопила эти деньги на приданое, но ей пришлось много платить за комнату, и они быстро кончились. Тогда она стала работать чистильщицей.
— Что это такое? — я слушала эту историю как сказку. Но какой-то холод, как туман, проникал мне в грудь, и мне становилось страшно.
— Вы не знаете? — Люси глядела на меня почти с насмешкой. — Чистильщицы собирают на улицах и канавах испражнения животных и человека и потом продают их. Позорное занятие.
Я поставила чашку на место, так как почувствовала, что к горлу подкатывает тошнота. Потом сделала гримаску отвращения.
— В самом деле, Люси! Что ты вздумала рассказывать о таких вещах. Кто же станет это покупать?
— Те, кто делает книги, — и горничная показала на книгу в переплете из телячьей кожи, которая лежала на моем столике. — Разве вы не знаете, мисс Беатрис, что это делает переплет мягким и гладким на ощупь. Они трут этим кожу, и она становится бархатистой.
Я с отвращением взглянула на книгу, потом перевела взгляд на Люси.
— Так, Беатрис Фосдайк стала чистильщицей, — поняла я. — Глупо было с ее стороны не вернуться домой. Здесь, конечно, мало денег, но даже жалованье от прихода лучше, чем такая работа.
— На этой работе она не задержалась, — продолжала Люси. — Когда она ходила по улицам со своей вонючей котомкой, к ней подошел один джентльмен и предложил шиллинг, если она пойдет с ним.
Я кивнула, и мои глаза расширились. Но я молчала, в комнате становилось все холодней, и туман клубился за окном подобно привидению.
— Она пошла с ним, — просто сказала Люси. — Потом со следующим, потом со следующим. А затем ее отец приехал в Портсмут искать ее. Он встретил ее на стоянке почтовых карет, где она поджидала кого-нибудь, кто бы предложил ей денег. Отец прямо на улице ударил ее по лицу и уехал домой.
Я опять кивнула. Туман все сгущался, казалось, за окном бродят сырые чудовища, воздух в комнате был совсем ледяной. Меня всю трясло. Я не хотела слушать про эту другую Беатрис.
— Беатрис вернулась в свою комнату и заняла у хозяйки пенни на веревку. Чтобы завязать ящик, сказала она. Ее отец приехал за ней, чтобы спасти ее. И теперь она вернулась домой и никогда больше отсюда не уедет.
В моем мозгу мелькнул образ старика, который не хотел идти в работный дом. Он тоже повесился, и тело его раскачивалось, когда его снимали с веревки, будто он кланялся.
— Она повесилась? — спросила я, чтобы поскорей закончить с этой историей и не слышать больше голоса Люси.
— Она повесилась, — как эхо повторила горничная. — Ее тело привезли домой, но его нельзя хоронить на церковном кладбище. Ее положат рядом с самоубийцами.
— Беатрис поступила глупо, — твердо сказала я. — Она могла бы вернуться домой. В Вайдекре, слава Богу, никто не собирает испражнения. Никто не продается за шиллинг. Ей нужно было просто вернуться домой.
— Она бы ни за что не вернулась, — ответила Люси, и я опять почувствовала укол страха, — чтобы только не ступать по той земле, по которой ходите вы, мисс Беатрис. Она сказала, что не хочет дышать одним воздухом с вами. Она сказала, что лучше умрет, чем будет жить на вашей земле.
Я уставилась на Люси. Беа Фосдайк, моя сверстница, родители дали ей мое имя из почтения к нашей семье — так ненавидела меня?
— Боже, почему? — недоверчиво спросила я.
— Она была девушкой Неда Хантера, — ответила Люси. — Они были помолвлены, хоть об этом никто не знал. Они обменялись кольцами и вырезали свои имена на том дубе, который вы приказали срубить. Когда Нед умер от тюремной лихорадки, она сказала, что больше ни одной ночи не останется на этой земле. Но сейчас она спит здесь вечным сном.
Я откинулась на подушки, дрожа от холода. Шоколад не согрел меня, и никто не затопит мой камин. Даже мои собственные слуги объединились против меня и ушли на похороны опозоренной девушки — проститутки.
— Вы можете идти, Люси, — сказала я, и в моем голосе прозвучала ненависть.
Люси присела и пошла к двери, но, взявшись за ручку, еще раз обернулась.
— За церковной оградой уже есть две могилы, сказала она. — Старого Жиля и Беатрис Фосдайк. У нас теперь есть настоящее кладбище для самоубийц. Его называют «Уголок мисс Беатрис».
Туман клубился у трубы, на крыше, подобно парам яда. Он резал мне глаза. Попадая в мое горло, он вызывал тошноту. Мой лоб и лицо были липкими от пота. Я откинулась на белоснежные вышитые подушки и натянула на голову одеяло. И в этом уютном тепле и темноте я разрыдалась от боли и ужаса. Я прятала лицо в подушку и ждала сна, глубокого и темного, как сама смерть.


Туман продолжался до самого Майского Дня, всю долгую неделю. Гарри и Селии я сказала, что он вызывает у меня головную боль и поэтому я такая бледная. Джон пристально посмотрел на меня и кивнул, как будто услышал о чем-то, что знал раньше. Утром Майского Дня туман рассеялся, но радости это мне не принесло. Обычно в этот день в деревне устраивали вечеринку, устанавливали майский шест и играли в мяч. В Экре имелся мяч, надутый бычий пузырь, и обычно наши крестьяне играли с людьми Хаверингов. Они бегали и толкались, как дети, пока мяч не оказывался в руках одной из команд, которая с триумфом несла его домой. Но в этом году все шло из рук вон плохо.
Люди кашляли от холода и кутались во влажную одежду. Королевой Мая в прошлом году была Беатрис Фосдайк, и чувствовалось что-то зловещее в том, что в этом году ее пришлось хоронить. Экр никак не мог собрать команду для игры. Члены приходской бригады боялись уйти из дому, чтобы не пропустить возможность заработать несколько пенсов, если вдруг Джон Брайен придет за ними. Другие недомогали из-за поздней затяжной весны и плохой пищи. Экр почти всегда побеждал в этой игре, потому что у него были лучшие игроки: Нед Хантер, Сэм Фростерли и Джон Тайк. Теперь Нед был мертв, Сэм находился на пути в Австралию, а Джон исчез. В Экре теперь некому было танцевать или бороться за мяч, ухаживать и жениться.
Я страшилась своего приближающегося дня рождения. Хотя он совпадал с началом весны, но этот день был похож на ноябрь. Я медленно спустилась по лестнице, зная, что меня ждут только подарки от Гарри и Селии. У дверей не будет лежать маленькая кучка пустяков от деревенской детворы, у стен не поставят корзин с цветами, и все воочию удостоверятся: я потеряла сердце Вайдекра, я — изгнанница на моей родной земле.
Но все неожиданно оказалось так же, как раньше. Три ярко обернутых подарка — у моей тарелки, и на маленьком столике у стены, как всегда, — горка маленьких презентов из деревни. Я мгновенно заметила ее, и вздох, похожий на рыдание, вырвался из моей груди. Слезы вскипали под моими ресницами, и я была готова расплакаться. Экр простил меня. Новая весна все исправила. Неужели они поняли, что я не хотела никого обидеть? Что плут может, конечно, задеть лягушку, но при этом он пашет землю. Что коса может поранить зайца, но она и косит сено. Они поняли, что потери и смерть, боль и горе, которые обрушились на Экр этой зимой, были болями родов: рождения нового будущего, будущего моего сына и Экра. Неужели они все поняли?
Я улыбнулась, и мое сердце согрелось радостью, впервые с того самого дня, когда Джон взглянул на меня как на обреченного пациента. Я стала разворачивать подарки. Гарри подарил мне очень красивую брошь: золотую лошадку с бриллиантовой звездочкой на лбу. От Селии я получила отрез чудесного шелка изысканного пепельного оттенка. «Когда мы будем в полутрауре, дорогая», — сказала она, целуя меня. И маленькую коробочку от Джона. Я постаралась открыть ее так, чтобы ни Гарри, ни Селия не увидели ее содержимое. Это оказался маленький флакон лауданума, надпись на нем гласила: «Четыре капли через каждые четыре часа». Я низко пригнула голову, чтобы скрыть побледневшее лицо и испуганные глаза.
Джон знал, что я ищу покоя во сне. Он знал, что мой сон в эти долгие недели тумана был поиском смерти. И он знал, что я поверила ему, когда он сказал, что видит печать смерти у меня на лбу. И вот мой муж давал мне в руки способ ускорить ее приход. Так, чтобы кладбище для самоубийц не зря носило название: «Уголок мисс Беатрис».
Когда я сумела взять себя в руки и поднять глаза, я встретила его взгляд, блестящий и насмешливый. Этот путь я сама указала ему. Когда Джон боролся с собственным пьянством, для него везде находилась приготовленная бутылка виски: со взломанной печатью и только что со льда. А сейчас каждую ночь у моей кровати будет появляться спасительное лекарство.
Я вздрогнула, но тут же мои глаза обратились к столику с подарками.
— Это все подарки из деревни! — изумленно воскликнула Селия. — Я так рада, что наши люди поздравили тебя.
— Я тоже рада, — кивнула я. — Это была очень тяжелая зима для всех нас. Хорошо, что она кончилась.
Подойдя к столику, я стала разворачивать первый подарок. Все они были очень маленькие, не больше пробки от бутылки, и почему-то одинаковой формы. И все завернуты в яркую обертку.
— Что это может быть? — поинтересовалась Селия. Она скоро получила ответ. Из нарядной обертки выпал осколок камня и упал мне на колени. Я узнала его, это был камень с общинной земли, куда людям теперь не разрешалось ходить.
Я развернула другой подарок. Там тоже был камень. Гарри вскрикнул и подбежал к столу. Он развернул почти десяток подарков, и во всех было одно и то же. Я машинально их сосчитала. Их оказалось по одному от каждого дома на нашей земле. Вся деревня послала мне камни на день рождения. Они не осмеливались бросить их в меня, но, завернув в нарядную бумагу, прислали мне их в качестве подарков. Я резко встала, и они посыпались на пол, это напомнило мне камнепад в горах под натиском ледника. Селия была поражена. Джон смотрел на меня с откровенным любопытством. Гарри, который всегда находил, что сказать, стоял безмолвный от гнева.
— Боже мой! — наконец разразился он. — Я пошлю в деревню солдат! Это удар, рассчитанный, подлый удар. Я этого так не оставлю!
Карие глаза Селии вдруг налились слезами.
— О, не говори так! — вскрикнула она с неожиданной страстью. — Это мы виноваты. Я видела, как голодает деревня, но пыталась помочь выжить только самым слабым. Я не одобряла то, что вы с Беатрис делали, Гарри, но теперь я вижу результат. Как мы были не правы, Гарри!
Стоя среди рассыпанных вокруг меня камней, я молча смотрела на своих домочадцев. На Селию, упрекающую себя за причиненное зло. На безмолвного Гарри. И на Джона, не сводящего с меня глаз.
— Ты пропустила один подарок, — спокойно сказал он. — Там не камень, а маленькая корзинка.
— О, да, — обрадовалась Селия. — Хорошенькая маленькая корзинка, какие плетут дети из ивовой лозы.
Я тупо смотрела на нее, конечно, это была корзинка Ральфа. Я ждала ее весь день. Сейчас она стояла на столе, так грациозно сплетенная, что сразу становилось ясно: ни ловкости пальцев, ни опыта Ральф не потерял.
— Открой ее ты, Селия, — попросила я. — Я не хочу.
— Почему? — удивилась Селия. — Здесь не может быть ничего плохого. Посмотри, как она аккуратно сделана, здесь есть даже крышка и маленький замочек. — Она приподняла крышку и заглянула внутрь.
— Как странно, — протянула она в изумлении.
Я ожидала увидеть сову из китайского фарфора, как было в последний раз. Или какую-нибудь ужасную модель капкана, или черную лошадку. Но это оказалось хуже.
Я целые месяцы старалась подготовить себя к наступающему дню рождения, зная, что Ральф где-то близко от моих границ. Я ожидала от него какого-нибудь знака, какой-нибудь угрозы. Я могла представить себе все. Но не это.
— Трутница? — спросил Джон. — Маленькая трутница. Кто послал тебе трутницу, Беатрис?
Я издала какой-то захлебывающийся звук и обратилась к Гарри, чья пухлая, нелепая фигура была моей единственной опорой и помощью в этом мире ненависти, который я создала вокруг себя.
— Это Каллер, — выговорила я в отчаянии. — Он собирается поджечь наш дом. Он скоро будет здесь. — И я бросилась к Гарри, будто тонула, и меня захлестывали волны, и только Гарри мог протянуть мне руку. Но его там не было. Туман сгустился в моей голове, все поплыло у меня перед глазами, и внезапно запахло дымом.


Я не вставала с постели, как какая-нибудь лондонская швея, умирающая от туберкулеза. Я ни о чем не могла думать. Я не хотела ехать в деревню. Меня не привлекали мои холмы и долины. Я знала, что где-то в укромном месте прячется Ральф, следя за моим домом горячими черными глазами. У меня не было никаких желаний, и я не вставала с постели. Я лежала на спине и не сводила глаз с фруктов, листьев и цветов, вырезанных на изголовье кровати. Такую землю я хотела бы иметь. Чтобы каждый мог есть все это и никто бы не голодал. И в глубине моего несчастного сердца я знала, что Вайдекр был именно такой обетованной землей, прежде чем я сошла с ума и разрушила себя и его сердце, потеряла любовь и землю.
Со мной обращались, как с инвалидом. Повар готовил для меня самые деликатные блюда, но я не могла есть. Ко мне приносили Ричарда, но он совершенно не мог сидеть спокойно, и от его шума у меня начинала болеть голова. Селия часами сидела около моей постели, либо вышивая при ярком майском свете, либо читая мне вслух. Дважды в день заходил Гарри, неловко, на цыпочках, иногда с букетиком боярышника или колокольчиков. Джон тоже приходил, вечером или утром, в глазах его светилось любопытство, которое было сродни жалости.
Он замышлял что-то против меня. Чтобы понять это, мне не надо было подслушивать или красть его письма. Он вошел в сношения со своим отцом, с его остроглазыми шотландскими адвокатами, пытаясь спасти то, что осталось от его состояния. Пытаясь лишить наследства моего сына. Но я завязала мертвый узел. Я поручила адвокатам составить такой контракт, который могли расторгнуть лишь те, кто его подписал. И пока Гарри у меня в руках, будущее моего сына обеспечено. Джон ничего не мог поделать против меня. Но в эти майские дни он перестал меня ненавидеть. Он был для этого слишком хорошим доктором.
Под своими подушками я прятала две вещи. Одна из них, тяжелая и квадратная, была трутница. Кремень я, конечно, оттуда вынула, так как очень боялась огня и каждый вечер настаивала, чтобы Гарри проверял все камины. А внутрь трутницы я положила горсть земли, пропитанной кровью Ральфа. Я хранила ее все эти долгие годы, завернутую в тонкую бумагу, в моей шкатулке для драгоценностей. Сейчас я переложила ее в трутницу, которую прислал мне Каллер. Земля Ральфа для трутницы Каллера. Если бы я на самом деле была ведьмой, с этим можно было бы колдовать.
Я лежала, как заколдованная принцесса во сне, подобном смерти. Но Селия, сердобольная, всепрощающая Селия, пыталась спасти меня.
— Гарри сказал, что пшеница удалась очень хорошо, — заявила она однажды утром, в конце мая.
— Да? — безразлично отозвалась я, даже не повернув головы.
— Она уже высокая и серебристо-зеленая, — продолжала она.
Где-то далеко, в тумане, заполнившем мой разум, мелькнула картина созревающего поля.
— Да? — ответила я уже с большим интересом.
— Гарри говорит, что луг у Дуба и Норманнский луг дадут урожай, которого еще не видывали. Огромные колосья на толстых упругих стеблях. — Селия не сводила с меня изучающих глаз.
— А на общинной земле? — спрашивая это, я немного приподнялась и повернулась к своей свояченице.
— И там тоже все хорошо, — ответила она. — Урожай будет ранний.
— А новые поля на склонах холмов? — продолжала расспрашивать я.
— Я не знаю, — ответила Селия лукаво. — Гарри не говорил о них. Не думаю, что он ездил так далеко.
— Не ездил так далеко! — воскликнула я. — Он должен ездить туда каждый день. Этим ленивым пастухам только дай случай, и они мигом пустят на поле овец. А следом набегут кролики и олени. Ему каждый день следует проверять изгороди на новых полях.
— Это плохо, — Селия уже говорила прямо. — Только ты сама можешь сделать все как следует, Беатрис.
— Я еду, — не раздумывая сказала я и выскользнула из кровати. Но три недели полной неподвижности не прошли бесследно, и у меня закружилась голова. Селия поддержала меня, и тут вошла Люси, неся мою бледно-серую амазонку.
— Но я еще в трауре, — возразила я.
— Год уже почти прошел, — сказала Селия. — Сегодня слишком жарко для черного бархатного платья. Надень это, ты ведь не собираешься выезжать из поместья и никто не увидит тебя. Ты будешь чувствовать себя в легкой одежде много лучше.
Меня не пришлось долго упрашивать, я быстро оделась и подошла к зеркалу.
Определенно я стала старше, и мое лицо потеряло то магическое очарование, которым светилось в то лето, когда Ральф любил меня. Однако морщинки, залегшие вокруг рта и между бровей, не лишили меня красоты. Я буду красива всегда, до самой смерти. И ничто не украдет у меня этого. Но что-то в моем лице стало другим. Изменилось его выражение.
Не обращая внимания на Селию и Люси, я подошла еще ближе к зеркалу. Волосы, кожа — все осталось прежним, но лицо стало другим. Когда Ральф любил меня, мое лицо было открытым, как открывается цветок мака ранним утром. Когда я желала Гарри, тайны не затеняли блеска моих глаз. И даже когда Джон ухаживал за мной, приглашал танцевать и накидывал на мои плечи шаль по вечерам, улыбка освещала мои глаза. Сейчас они оставались холодными, даже когда я улыбалась. Мое лицо стало замкнутым от тех тайн, которые мне приходилось скрывать. Мои губы были крепко сжаты, лоб хмурился. К своему удивлению я поняла, что к старости мое лицо станет, как у брюзги. Мне не удастся выглядеть женщиной, у которой было самое счастливое в мире детство и достойная зрелость. Я могу твердить себе, что жизнь доставляла мне все удовольствия, но мое лицо скажет, что жизнь моя была тяжелой, а за все удовольствия я дорого платила.
— Что случилось? — тревожно спросила Селия. Она поднялась со стула и подошла ко мне, обвив рукой мою талию.
— Посмотри на нас, — сказала я, и она обернулась к зеркалу. Мне вспомнился день, когда мы примеряли ее подвенечный наряд и мое платье подружки невесты перед зеркалом, в ее спальне у Хаверингов. Тогда я была неотразима, а Селия казалась бледным цветком. Сейчас мы стояли лицом к лицу, и я убедилась, что годы были благосклоннее к ней. Она избавилась от того испуганного вида, который у нее был, когда она жила у Хаверингов, и сейчас она готова была смеяться и петь, как беззаботная птица. Жизненный опыт, который она приобрела в борьбе против пьянства Джона, против Гарри, ее мужа и господина, и против меня, ее лучшего друга, создал ауру достоинства вокруг нее. Она не потеряла своей детской прелести, но теперь ее уязвимость была задрапирована покровом достоинства и уверенности. В старости она будет не только очаровательной, но и мудрой.
Селия не была злопамятной, но она никогда не забывала того эгоизма, с которым я и Гарри пили на глазах трепещущего Джона вино и хвалили его. Она никогда не доверится мне снова. И пока мы стояли рядом у зеркала, я бы не могла предугадать, о чем она думает.
— Думаю, что тебе следует съездить на новые пшеничные поля, — сказала она. — Это не будет для тебя очень тяжело, Беатрис?
— Нет, — улыбнулась я. — Скажи на конюшне, чтобы мне оседлали Тобермори.
Селия кивнула и выскользнула из комнаты, прихватив шитье.
— Вы выглядите гораздо лучше, — сказала Люси, протягивая мне кнут и перчатки. Но голос ее был холоден. — Никогда не видела леди, которая поправлялась бы так же быстро, как вы, мисс Беатрис. Иногда я думаю, что ничто не может остановить вас.
Несколько недель в постели хорошо сказались на моем здоровье. Я сильно схватила Люси выше локтя и придвинула к себе.
— Мне не нравится твой тон, Люси, — тихо произнесла я. — Совсем не нравится. Если тебе хочется поискать новое место, без рекомендаций, с недельным жалованьем в кошельке и очень далеко отсюда, тебе стоит только намекнуть.
— Прошу прощения, мисс Беатрис, — сказала она испуганно, но в глазах ее сверкала ненависть. — Я не имела в виду ничего плохого.
С легким толчком я отпустила ее и вышла во двор. Оказалось, что там прогуливается Джон, следя за голубями на крыше.
— Беатрис! — его глаза внимательно изучали мое лицо. — Вам лучше, — сказал он уверенно. — Наконец-то.
— Да, — ответила я, и мое лицо осветилось счастьем от того, что он уже не смотрит на меня как на смертельно больного пациента. — Я отдохнула и чувствую себя великолепно.
Подвели Тобермори, на солнце его грива лоснилась, и при виде меня он радостно заржал. Я сделала знак Джону, и ему ничего не оставалось делать, кроме как подставить ладони под мой ботинок и подсадить меня в седло. Я ощутила прилив радости, поставив ногу на его чистые докторские руки, и наклонилась к нему.
— Вы видите на моем лице смерть, Джон? — спросила я испытующе. — Вам не кажется, что вы немножко поторопились с диагнозом?
Лицо Джона было серьезным, а глаза холодными, как камень.
— Тебе стало лучше, — сказал он. — Но я все еще вижу смерть, идущую за тобой. И ты знаешь это так же, как знаю я. Сегодня тебе лучше потому, что светит солнце, и ты сидишь на лошади. Но ничего не изменилось для тебя. Ты не так глупа, чтобы не видеть, что все вокруг вас разрушено.
Я отвернулась и потрепала Тобермори по холке, чтобы скрыть от Джона свое лицо.
— А что вы собираетесь делать? — я прекрасно владела собой. — Когда вы говорите о моей смерти, что вы собираетесь делать?
— Я буду заботиться о детях, — просто сказал он. — Лежа в постели, вы совсем не видели Ричарда.
— И еще вы станете заботиться о Селии, — я хотела заставить его вернуться к этой теме. — Поэтому вы не рассказали ей всего того, в чем меня подозреваете. Когда она приехала к вам в горе и ужасе, вы утешили и ее, сказав, что все исправите. И привезли ее домой к мужу, будто бы ничего не произошло.
— Да, это так, — тихо сказал Джон. — Есть такие вещи, которые женщине — хорошей женщине, Беатрис, — не полагается даже знать. Я рад, что могу защитить Селию от чудовища в ее собственном доме, потому что я знаю: чудовище умрет и лабиринт будет разрушен. Но в этих обломках должны уцелеть Селия и дети.
— Ах, как высокопарно! — нетерпеливо оборвала я его. — Похоже на романы, что читает Селия. О каком чудовище вы говорите? Какой лабиринт? Что за чепуху вы несете? Мне придется опять отправить вас в сумасшедший дом.
Глаза Джона потемнели от этих слов, но лицо оставалось спокойным.
— Вы несете с собой разрушение, — уверенно ответил он. — Вы придумали хороший план. Но цена за него слишком высока. Вам не справиться с займом, и мистер Левеллин, скорее всего откажет в праве выкупа закладной. И не только своей закладной, но и всех других. И когда он будет настаивать на деньгах, вы начнете продавать. И продавать придется дешево, так как вы будете очень спешить. Вайдекр лишится земли и былого процветания. Вам повезет, если вы спасете хотя бы дом. А все остальное… — он широким жестом показал на розовый сад, зеленеющий выгон, наполненные пением птиц леса и на высокие светлые холмы, — все остальное будет принадлежать другим.
— Прекратите, Джон, — мой голос был жестким. — Прекратите проклинать меня. Этот лабиринт разрушу именно я. Я расскажу Селии, что вы любите ее и пили именно поэтому. Я скажу Гарри, что вы с ней любовники. И когда она будет опозорена, лишена детей и разведена с мужем, вот тогда вам действительно придется спасать ее. Если вы будете проклинать меня, вмешиваться в мои финансовые дела, если вы свяжетесь с мистером Левеллином, тогда я погублю Селию. И это разобьет ваше сердце. Так что, пожалуйста, не пугайте и не кляните меня.
— Я не проклинаю вас, Беатрис, — его голос был так же спокоен, как его глаза. — Ваше собственное проклятие — это вы сами. Вы сеете смерть и разорение на своей земле.
Я рванула поводья и хлестнула Тобермори кнутом. Он взвился на дыбы, и его переднее копыто ударило Джона в плечо. Джон отшатнулся к двери, я вонзила каблуки в бока лошади, и мы понеслись по аллее, будто нам опять предстояла скачка. Но бороться я должна была не с тем человеком, который так любил меня когда-то.


Тобермори был счастлив, что вырвался из конюшни, а я счастлива, что скачу верхом. Золотой солнечный свет лился на мое лицо и, как шампанское, согревал мое сердце. В лесах, как сумасшедшие, пели птицы и где-то куковала кукушка. Высоко в небе заливались жаворонки, земля дышала сладким запахом травы, луговых цветов и зреющего сена. Вайдекр был вечным. Он оставался тем же самым.
Но я стала другой. Я смотрела вокруг, но прекрасное зрелище не задевало никаких струн в моей душе. Земля была такой же прекрасной и желанной, но она не нуждалась во мне. Я стала здесь чужой. И скакала я, как всадник, едва научившийся держаться на лошади. Седло подо мной было неудобным, а поводья слишком тяжелыми. Мы с Тобермори не были единым существом, он даже не услышал меня, когда я прошептала его имя.
Мой инстинкт не мог мне ничего подсказать, поэтому мне пришлось очень внимательно вглядываться в посевы. Я скакала вдоль изгороди, увидев в ней дыру, я привязала лошадь к кусту и спешилась. Сорвав толстую крепкую ветвь, я заделала отверстие, но какой же тяжелой оказалась эта работа!
Потом мы поехали дальше, и по привычке Тобермори свернул на дорогу, ведущую в деревню. В моем душевном оцепенении я забыла, что не была там почти месяц, после того самого дня рождения. Конечно, они уже знали от наших слуг, как я стояла в окружении камней, рассыпавшихся у моих ног, как я, едва передвигая ноги, пошла к себе и как я несколько недель не могла подняться с постели. Я не собиралась приезжать сюда: жить на земле Вайдекра и чувствовать себя чужой — совершенно истощило мои силы, будто моя жизнь по капле покинула меня. Но хотя мои пальцы онемели, а сердце болело, я сидела с прямой спиной, как учил меня папа, голова была гордо поднята, и я смотрела только перед собой.
Путь в Экр проходил мимо церковного кладбища, У ограды которого высились два небольших холмика. На них не было ни креста, ни могильной плиты, только свежие цветы. Первые самоубийцы за всю долгую историю Вайдекра.
Мы свернули налево и поскакали по улице. Я никого не боялась, в своем странном оцепенении. Что еще крестьяне могли мне сделать? Они отказали мне в своей любви, они научились ненавидеть меня. Они осмелились на скрытые угрозы и детскую жестокость. Но больше они ничего не могут сделать. Я могу проезжать здесь хоть каждый день моей жизни. Если они посмеют причинить мне вред, я разорю эту деревню. Я сожгу крыши над их головами. И они знают это.
Около одного домика склонилась женщина, пропалывая коротенькую грядку овощей. Подняв голову, она увидела меня и вдруг, резко схватив ребенка за руку, кинулась в дом. Дверь за ней захлопнулась со стуком, прозвучавшим, как выстрел. И как будто, чтобы отвлечь меня от ее дерзости, — хотя я прекрасно знала ее имя, Бетти Майлс, — захлопали двери каждого коттеджа. Крестьяне видели меня сквозь маленькие оконца, они слышали стук копыт моей лошади, и каждый кинулся к двери и захлопнул ее со всей силой. Экр заперся от меня, так же, как закрылась от меня его земля.
По дороге домой я только раз остановилась, чтобы взглянуть на огромное поле пшеницы, раскинувшееся на общинной земле. Как по мановению волшебной палочки, все приметы этого чудесного места исчезли под зеленым покрывалом пшеницы. Два глубоких оврага превратились в едва заметные полоски. Яма в земле, оставшаяся после выкорчевки огромного дуба, казалась небольшой воронкой. Тропинки, которые вели к этому дубу, просто исчезли. И мне, сидящей высоко на лошади, казалось, что ничего этого никогда и не было и пшеница растет на этой земле уже тысячу лет.
Когда я вернулась домой, все пили чай в гостиной, и только Гарри приветствовал мое появление.
— Я рад, что ты опять проведала землю, — сказал он радостно, но несколько невнятно, из-за фруктового кекса, которым он набил себе рот.
Селия, заметив мою бледность, тревожно взглянула на Джона, и он поднял на меня изучающие, нелюбящие глаза.
— Чашечку чая, — предложила Селия, — ты выглядишь усталой.
— Но чувствую себя прекрасно, — нетерпеливо отмахнулась я. — Ты оказалась права, Селия, урожай будет отличный. При хорошем лете мы в один год избавимся от долгов.
Из-под ресниц я взглянула на Джона. Он усмехнулся, и я догадалась, что деньги Мак Эндрю купили все секреты торговцев и банкиров и Джон знает, что за один год нам мало что удастся сделать. Удача придет к нам не раньше, чем через пять лет.
— Отлично! — обрадовался Гарри. — Я особенно рад, Беатрис, что ты поправилась, так как хотел, чтобы ты сводила на поля лондонского торговца пшеницей, который приезжает сюда на следующей неделе.
Я грозно взглянула на Гарри, но слово уже было сказано.
— Лондонский торговец? — быстро переспросил Джон. — А что он хочет? Я думал, вы никогда не продаете урожай в Лондон.
— Мы и не продаем, — кротко ответила я. — Но этот человек, мистер Гилби, случайно оказался в наших местах и хотел бы взглянуть на наши поля, чтобы получить представление о пшенице в Суссексе.
Гарри открыл было рот, а Джон посмотрел на меня с такой открытой насмешкой, которая свидетельствовала, что он считает меня наглой лгуньей.
— Может быть, с ним лучше не встречаться, Гарри? — мягко предложила Селия. — Вдруг он предложит хорошую цену, и ты не сможешь ему отказать. А ты всегда говорил, что зерно должно оставаться там, где его вырастили.
— Я помню, — нетерпеливо отмахнулся Гарри, — но времена меняются, дорогая. Старые идеи о маленьких рынках и грошовых сделках сейчас устарели.
— И не подходят для бесед в гостиной, — вмешалась я. — Селия, можно мне еще чаю? И нет ли у нас бисквитов с глазурью?
Селия засуетилась над вазой, но по ее лицу я догадалась, что она не удовлетворена ответом. Джон, стоя У камина, поглядывал то на Гарри, то на меня, будто перед ним находились два медицинских экспоната, представляющие низшие формы жизни.
— Итак, вы не будете продавать ему зерно? — сдержанно спросил он, прекрасно зная, что у нас нет другого выхода.
— Нет, — с уверенностью произнесла я. — Если только самую малость. Пшеницу с новых полей, которая все равно не поступала на рынок в прошлом году. Было бы глупо везти ее в Мидхерст и сбивать там цену.
— В самом деле? — заинтересовался Джон. — А я было подумал, что после тяжелой и голодной зимы дешевый хлеб был бы спасеньем для бедных.
— О, да! — воскликнула Селия с энтузиазмом. — Пообещайте, пожалуйста, что прибыли пойдут на бедных, Гарри, Беатрис! Они пережили ужасную зиму. Но одно хорошее лето, и Вайдекр будет счастлив и сыт опять.
Я потягивала свой чай и молчала. Селия была женой Гарри, а он клялся, что не потерпит глупых сентиментальных вмешательств в наши дела. Но он шаркал под столом ногами и смотрел на меня, ожидая поддержки. Я выжидала, и ему пришлось выступить против неуместного приступа христианского милосердия Селии.
— Я не хочу это обсуждать, — наконец, решился он. — Селия, вы с Джоном правы в том, что о бедных нужно заботиться. Я и сам за них переживаю. Никто не хочет, чтобы они голодали. Но если они так беспечны, что женятся и заводят огромные семьи, не зная на что собираются жить, то едва ли они заслуживают таких забот. Конечно, никто не будет голодать в Экре, но содержать целую деревню я тоже не могу.
— Не можете или не хотите? — поинтересовался Джон.
— О, давайте переменим тему! — вмешалась я. — Сквайр Гарри все сказал. Пока стоит хорошая погода, в Экре все в порядке. Гораздо веселее обсудить планы на лето. Я очень хотела бы показать Ричарду море. Мы не можем устроить небольшую поездку на побережье?
Селия выглядела недовольной, но она не решалась на открытое выступление против Гарри, и тема была закрыта.
После этого, конечно, я приняла все меры к тому, чтобы удалить Селию и Джона из поместья на день визита мистера Гилби. Я заботливо напомнила Селии о необходимости покупки новых башмачков для обоих ребятишек, местный сапожник недостаточно хорошо выделывал кожу — его башмаки подходили для взрослых, но, разумеется, не годились для двух маленьких принцев — и мы решили поехать все вместе в Чичестер и взять обоих детей. Но в последний момент меня одолела ужасная головная боль, мне пришлось остаться, и я смогла утешиться, только глядя, как удаляется в коляске веселая компания, состоящая из двух детей и трех взрослых.
Мистер Гилби оказался пунктуальным человеком. Но это было единственное, что мне в нем понравилось. Это оказался высокий, аккуратно, даже щеголевато одетый мужчина с лицом ласки и пронырливым взглядом. Он непрестанно кланялся. Ему было известно, что прежде вайдекрская пшеница не появлялась на лондонском рынке. Обычно ее сначала предлагают людям, которые заработали ее своим трудом. Кроме того, мистер Гилби прекрасно знал, что каждый сквайр недолюбливает и остерегается лондонских торговцев и дельцов, которые так и норовят обмануть и обсчитать помещика. Он успел выяснить, — и я боялась, что это известно еще половине Сити, — что поместье отягощено долгами, а расписки и закладные находятся в руках мистера Левеллина, банкиров и двух других лондонских торговцев. Он знал все это так же хорошо, как я, но ничем этого не показывал.
Мистер Гилби внимательно оглядел наши леса, мысленно оценивая их, и обвел взглядом поле пшеницы, к которому я его привезла.
— Это все? — спросил он.
— Да, — коротко ответила я.
Он кивнул и попросил меня остановить коляску. Я так и сделала и долго потом ждала, пока он прогуливался вдоль поля, ступая, как хозяин. Потом он сорвал полную горсть колосьев, очистил их от серо-зеленой шелухи, кинул в рот и принялся задумчиво жевать, напомнив мне саранчу, которую я как-то неосторожно привезла на свое поле. Единственный способ сдержать мое отвращение к нему — было оставаться такой же холодной и бесстрастной, как он. Это оказалось легко сделать. Боль от того, что я пустила этого торговца на землю, хотя мой отец клялся не иметь с ними дела, обратила меня в лед.
— Хорошо, — сказал мистер Гилби, забираясь в коляску. — Отличная пшеница, многообещающая. Но это весьма ненадежное дело — покупать урожай на корню. Вам придется оплатить риск, миссис Мак Эндрю.
— Разумеется, — мирно согласилась я. — Не хотите ли взглянуть на нижние поля?
Он кивнул, и мы отправились туда. Я старалась не смотреть по сторонам. Слева простиралась плантация, которую с такой любовью посадил мой отец. Но деревья уже не принадлежали нам. Они были проданы мистеру Левеллину, даже не успев вырасти. А сейчас я продавала зерно, которое было еще зеленым. Ничто больше не принадлежало Вайдекру. Ни деревья. Ни поля. Ни я сама.
Когда мы подъехали к полю, мистер Гилби опять вышел. На этих северных склонах, пшеница оказалась ниже и те колосья, которые он методично жевал, были совсем зеленые, но вызвали его одобрение.
— Хорошо, — сказал он опять. — Но рискованное дело. Очень рискованное.
Он ходил по моим полям и смотрел в мое небо так, будто смог купить его тоже. И было ясно, что голубые небеса и горячая земля были покупкой тоже «хорошей, но рискованной».
Мистер Гилби захотел посмотреть поля на общинной земле, и нам пришлось проехать через Экр. Ни одна дверь не открылась, ни одно лицо не выглянуло в окошко, пока мы проезжали по улице, будто в деревне никого не осталось.
— Очень тихое место, — заметил мистер Гилби.
— Да, — сухо отозвалась я, — но не пустое, можете быть уверены.
— Затруднения с бедными? — вопросительно поднял он брови. — Не могут приспособиться? Или просто не хотят?
— Нет, — коротко ответила я.
— Плохо дело, — пробормотал он. — Никаких пожаров поблизости не было? Урожай не портят? Набеги на амбары не делают?
— У нас не бывает ничего такого, — отрезала я. — Они жалуются, но на большее не осмеливаются.
— Хорошо, — сказал он. — Но рискованно.
— Рискованно? — переспросила я, стегнув Соррель и стремясь скорее покинуть эту вымершую улицу.
— Рискованно, — повторил торговец. — Я даже не стану рассказывать вам, сколько трудностей у меня с доставкой зерна в Лондон. Я видел матерей, ложившихся на дорогу прямо с детьми. Я видел отцов, останавливающих мои фуры с зерном и проклинающих кучеров. Меня самого пару раз задерживала толпа. И мне пришлось раз даже продать им зерно по рыночной цене, чтобы они меня отпустили.
— Здесь такого не случится, — твердо пообещала я, но холодок мрачного предчувствия пробежал у меня по спине.
— Будем надеяться, — согласился он. — Суссекс сейчас спокойное место.
Мы вернулись домой, и я пригласила его в свою контору.
— Очень приятная комната, — произнес он, оглядываясь по сторонам.
— Благодарю вас, — нехотя сказала я и велела подать чай.
Пока Страйд сервировал стол, мистер Гилби с одобрением оглядел мои книжные полки, потрогал стул и даже легким движением попробовал, как он вращается. Затем он постучал пальцами по спинке стула и пошаркал ногами по ковру. Даже пока он пил чай, его глазки все бегали вокруг, рассматривая и ореховые двери, и сейф для наличных денег под моим столом, а уши прислушивались к пению птиц и жужжанью пчел за окном. Комфорт и элегантность комнаты, обставленной более сотни лет назад, произвели на него впечатление.
— Вот мое предложение, — наконец сказал он, доставая лист бумаги. — Я не стану торговаться с вами, миссис Мак Эндрю, вы для этого слишком хороший хозяин. И знаете, сколько стоит ваша пшеница. Она хороша, но дело рискованное. Мне не понравились ваши дороги, они слишком опасные, и мне не понравилась ваша деревня, она слишком пустынная. Но урожай ваш хорош. И вот моя цена.
Я взглянула на бумагу. Это было меньше, чем я надеялась, много меньше. Но это было втрое больше того, что мы получили бы на рынке в Мидхерсте, и вдвое больше, чем на рынке в Чичестере. Притом он платил мне сейчас, а не через шесть недель, когда зерно созреет. Сейф был почти пуст, а срок выплат подходил в июле. Я не могла бы отказать ему, даже если бы захотела.
Мы никогда прежде не занимались торговлей за пределами графства. Но если мистер Гилби ожидает, что наши люди могут восстать против меня, что они станут угрожать мне, то я не стану колебаться. Я не хотела, чтобы наши крестьяне голодали или страдали, но они должны внести свою лепту в завоевание земли для Ричарда. И когда Ричард станет сквайром, каждый вынужден будет признать, что это стоило жертв.
Но когда мистер Гилби заговорил о пустынных и опасных дорогах, меня охватил страх, что я восстановлю против себя весь Экр. Где-то поблизости бродил Каллер. Он угрожал мне еще в прошлом году. В этом году он прислал мне эту ужасную трутницу. Он ясно дал понять, что намеревается все сжечь. И в таком случае, лучше мне иметь золото, чем пшеницу в поле и зерно в амбарах. Он не сможет поджечь золото. И напасть на меня в этой комнате.
— Я согласна, — равнодушно сказала я.
— Хорошо, — ответил торговец. — Вы получите чек в течение двух дней. Урожай вы сожнете сами?
— Да, — сказала я. — Но фуры должны быть ваши. У нас нет ни телег, ни лошадей для доставки зерна в Лондон.
— Договорились, — согласился он и протянул мне руку, прощаясь. — У вас прекрасное имение, миссис Мак Эндрю.
Я улыбнулась и кивнула.
— Я ищу что-нибудь подобное для себя, — продолжал мистер Гилби. Я подняла брови и ничего не ответила. Это бьша обычная история для графств неподалеку от Лондона, но в Суссексе еще не селились городские торговцы, воображающие себя сквайрами. Они ничего не понимали ни в земле, ни в людях. Они покупали поместья и губили их неумелым хозяйствованием. Они жили на земле, но сердце ее не принадлежало им. Они думали, будто это товар.
— Если вы надумаете расстаться с Вайдекром… — начал мистер Гилби.
Мое сердце задрожало.
— Вайдекр! — я даже вскрикнула. — Вайдекр никогда не будет продан.
Он кивнул, и извиняющаяся улыбка появилась у него на губах.
— Извините, — сказал он. — Я, должно быть, что-то не понял. Я полагал, что, продавая урожай и лес, вы собираетесь продавать поместье. Если это так, то я предложу вам очень хорошую цену, действительно, очень хорошую. У меня создалось впечатление, что имение обременено долгами, и я подумал…
— Этим имением прекрасно управляют, — мой голос дрожал от гнева. — И я скорее разорюсь, чем расстанусь с ним. Это наследство семьи Лейси, и у меня есть сын и племянница. Я не стану продавать их дом.
— Конечно, конечно, — миролюбиво заговорил он. — Но все-таки если вы передумаете… Или если мистер Левеллин откажется вернуть закладные…
— Он не откажется, — отрезала я с уверенностью, которой на самом деле не чувствовала. Что говорят о Вайдекре в лондонских клубах? Не подсчитывают ли там месяцы, оставшиеся до моего разорения? И откуда знает мистер Гилби, торговец зерном, мистера Левеллина, дилера по земельным участкам?
— Даже если так, — продолжала я, — у меня есть капитал. Я — Мак Эндрю.
— Конечно, — согласился он, но его черные глаза, сверкнув, выдали мне, что ему прекрасно известно: капитал Мак Эндрю закрыт для меня или, может, даже обращен против меня.
— Благодарю вас за прекрасный день, — попрощался со мной мистер Гилби и откланялся.
Его визит оставил у меня растерянность и чувство страха. Знать, что Каллер со своими сообщниками бродит у моих границ, было достаточно неприятно. Но если люди моего круга — те, кто спит на льняных простынях и ест на серебре — тоже в заговоре против меня, тогда я действительно в большой опасности. Я не знала, что все банкиры знакомы друг с другом и им прекрасно известно о горе моих долговых расписок и о пустом сейфе.
Я могла бы сражаться с ними, если бы за моей спиной был процветающий Вайдекр и люди, готовые работать бесплатно, лишь бы помочь мне выиграть битву с чужаками. Либо я могла бы сражаться с голодными и злыми крестьянами. Но не с теми и другими одновременно. И это когда ставкой в битве является Вайдекр. Вайдекр, которого я больше не слышу.
У меня вырвался тихий стон сожаления, я спрятала лицо в руках и сидела так долго, долго, пока за окнами не наступил жемчужный летний вечер и летучие мыши не вылетели на охоту.


Но я не приняла в расчет Селию. Я уже начинала жалеть, что никогда не принимала ее в расчет достаточно серьезно. Она бросилась в мою контору, едва они подъехали к дому, на ходу снимая шляпку и даже не взглянув на себя в зеркало.
— На обратном пути мы встретили почтовую карету, в которой сидел джентльмен, — сказала она. — Кто это, Беатрис?
Я с трудом оторвала взгляд от бумаг и хмуро посмотрела на нее, желая показать, что нахожу ее любопытство неуместным. Она не опустила глаза, и ее хорошенький ротик был сурово сжат.
— Кто это? — спросила она опять.
— Некто, приезжавший посмотреть лошадь, — коротко ответила я. — Жеребца Тобермори от Беллы. Слава вайдекрских конюшен растет.
— Это был не он, — возразила Селия спокойно. — Это был мистер Гилби, лондонский торговец зерном. Я остановила карету и поговорила с ним.
Я вспыхнула от раздражения, но постаралась говорить ровно.
— Ах, этот! — сказала я. — Я думала, ты имеешь в виду другого. После обеда у меня было два посетителя. Мистер Гилби приехал позже.
— Он сказал мне, что купил пшеницу, которая стоит в поле. — Селия игнорировала мою ложь. — И что весь урожай увезут в Лондон.
Я встала из-за стола и улыбнулась ей. Но думаю, что в моих глазах не было тепла, ее же лицо оставалось просто каменным.


— Видишь ли, Селия, это едва ли то дело, для которого тебя воспитывали, — сказала я. — Управлять Вайдекром — довольно сложная задача, и раньше ты к этому проявляла мало интереса. А сейчас слишком поздно начинать вмешиваться в мои дела.
— Ты права, упрекая меня в невежестве, — согласилась она. Ее дыхание стало быстрым, и на щеках вспыхнул румянец. — Я думаю, что это большая ошибка — ничего не рассказывать детям о страданиях бедных. Я провела всю жизнь в деревне, и ничего не знаю о ней.
Я попыталась прервать ее, но она не слушала.
— Я жила словно в каком-то раю, — говорила Селия. — Я тратила деньги, не зная, откуда они появляются и кто их зарабатывает. — Она немного помолчала. Я нетерпеливо шевельнулась.
— Я приучена вести себя, как ребенок, — она говорила, будто обращаясь к самой себе. — Как ребенок, который ест кашу, но не думает, что кто-то приготовил ее и положил в тарелку. Я тратила и тратила деньги Вайдекра, не задумываясь, что они заработаны трудом крестьян.
— Не совсем, — возразила я. — О теории политической экономии ты можешь поговорить с Гарри, но мы — фермеры, — помни это, — а не торговцы и не мануфактурщики. Наше богатство исходит от земли, от ее плодородия, от природы.
Селия отмахнулась от моего аргумента одним движением руки.
— Ты прекрасно знаешь, что это не так, Беатрис, — люди каждый месяц платят нам, потому что мы владельцы земли. Сама по себе она родит только сорняки и луговые цветы. Но люди обрабатывают ее, и мы платим им за это, как хозяин шахты платит шахтерам.
Я стояла молча, в изумлении глядя на Селию. Как она изменилась с тех пор, как в дом вернулся Джон!
— И хозяин платит им только часть того, что они зарабатывают, — размышляла вслух Селия, — а все остальное является его прибылью. Поэтому он богатый, а они бедные.
— Нет, — сказала я. — Ты ничего не понимаешь в бизнесе. Ему ведь еще приходится покупать оборудование и выплачивать по займам. Если бы шахта не приносила ему прибыли, он вложил бы свои деньги во что-нибудь другое, и шахтеры остались бы без работы.
К моему удивлению Селия улыбнулась, будто я рассмешила ее.
— О, Беатрис, это такая чепуха! — сказала она. — Так считает Гарри! Так написано в его книгах. Но ведь все, кто говорит, что прибыли необходимы, это богатые люди. И они стремятся доказать, что их прибыли законны и справедливы. Сейчас написаны тысячи книг, которые стараются объяснить, почему одни бедны, а другие богаты. Но их авторы не хотят увидеть то, что лежит у них перед глазами, — и это несправедливо.
Я недовольно передернула плечами, но Селия смотрела мимо меня в окно.
— Почему люди, которые вкладывают в работу свои деньги, имеют гарантированные прибыли, а те, кто вкладывает свой труд, и даже жизнь, не имеют ничего? — спросила она. — Если бы и те, и другие зарабатывали одинаково, то шахтеры жили бы в хороших домах и ели вкусную еду. А они живут, как животные, в грязи и нищете, в то время как их хозяева чувствуют себя князьями и даже не видят своих шахт.
— Да, мне говорили, что условия там ужасные, — согласилась я на этот раз. — И очень опасная работа.
— Это несправедливо, — кротко продолжала Селия. — Они работают целый день и получают меньше шиллинга. А я вообще не работаю и получаю двести фунтов каждые три месяца. И это только потому, что я принадлежу к знати, а мы все богаты. Но это несправедливо, Беатрис. Так жить не очень приятно.
Я придвинула к себе бумаги. Когда-то я тоже считала, что мир нужно изменить. Что владеть землей должен тот, кто знает и любит ее.
— Это злой мир, Селия, — сказала я, улыбаясь. — Я с тобой согласна. Из-за того, что этот мир меняется, и у нас в Вайдекре возникают трудности. Мы должны к этому приноравливаться.
— Продай землю, — неожиданно проговорила Селия. Я уставилась на нее, открыв рот.
— Что? — едва выговорила я.
— Продай, — повторила она. — По словам Гарри, вы с ним так много взяли взаймы, чтоб купить майорат и выплатить судебные издержки, что теперь вынуждены по-новому вести хозяйство. Продай землю и выплати долги, тогда Экр перестанет голодать, и у нас все пойдет по-другому.
— Ты ничего не понимаешь, — взорвалась я. — Мы никогда, никогда не продадим Вайдекр. Ни один помещик не согласится добровольно расстаться с землей. Тем более — я.
— Вайдекр имеет два великих сокровища, — Селия вышла из-за стола и теперь смотрела на меня сверху вниз. — Плодородную землю и людей, которые работают на ней, не щадя себя. Одним из них придется пожертвовать. Пусть это будет земля. Продай, хотя бы, часть ее, и ты сможешь относиться к людям по-прежнему. Не по справедливости, но, хотя бы, без жестокости.
— Селия, — опять заговорила я, — ты просто ничего не понимаешь. Этот год мы отчаянно нуждались в прибылях. Но, даже если бы не это, мы все равно стали бы жить по-новому. Чем меньше мы платим рабочим, тем больше получаем сами. Так же и каждый помещик, каждый торговец старается заплатить поменьше своим рабочим.
Селия медленно наклонила голову, наконец, она все поняла. Краска сбежала с ее щек, она повернулась и пошла к двери.
— А как насчет твоего содержания? — язвительно спросила я. — И твоего приданого? Можно, они пойдут на уплату бедным?
Селия обернулась, и я с удивлением увидела в ее глазах слезы.
— Я трачу все мое содержание на пищу и одежду для Экра, — грустно ответила она. — Так же поступает Джон с теми деньгами, что присылает ему отец. Мы покупаем пищу и раздаем ее женщинам, покупаем одежду для детей и топливо старикам. Я трачу на это каждый пенни, что ты даешь мне. Но благотворительность хороша, когда у людей есть работа. А если помещики ожесточены против арендаторов, как ты сейчас, Беатрис, и платят своим работникам как можно меньше, благотворительность не помогает. Мы только продлеваем мучения людей, страдающих от нужды, а их дети в свою очередь будут страдать от следующего жестокого хозяина. Их матери говорят, что не знают, зачем они появились на свет. Я тоже не знаю. Мы живем в безобразном мире. Мире, который построили богатые.
Селия ушла, не дождавшись ответа на этот грустный приговор. Я сжала губы, во рту у меня стоял привкус горечи. Потом открыла ящик стола, достала бумаги и углубилась в расчеты.


Новости о продаже зерна быстро распространились по округе, и визит Селии оказался первым из тех, что мне пришлось вынести. Отвечать на ее вопросы было труднее всего, поскольку она меня теперь совсем не боялась и так странно смотрела мне в глаза, будто не верила тому, что видит.
Второй визитер оказался более покладистым. Это был доктор Пирс, деревенский викарий, вошедший с извинениями и поклонами.
Он был хорошо осведомлен о том, кто платит ему десятину, и боялся обидеть меня. Но его, как и Селию, привело ко мне зрелище ужасающей бедности, которое он видел в деревне. Он не мог, подобно нам с Гарри, просто избегать деревни, поскольку жил там. И высокие стены его садика не защищали его от плача голодных детей на улице.
— Надеюсь, что мои слова не покажутся вам дерзостью, — нервно начал он. — Я никогда не поощрял беззаботность у бедных. И каждый, кто знает меня и мои связи, подтвердит, что я не склонен баловать бедняков. Но сейчас я взял на себя смелость поговорить с вами об урожае пшеницы этого года, миссис Мак Эндрю.
Я улыбнулась от сознания своей власти.
— Продолжайте, пожалуйста, викарий, — сказала я. — Я сделаю все, что в моих силах.
— В деревне говорят, что урожай уже продан. — Я кивнула в ответ. — Говорят также, что весь урожай будет отослан в Лондон. — Последовал новый кивок. — Но люди понятия не имеют, где им теперь купить муки, чтобы испечь хлеб для семьи.
— В Мидхерсте, я думаю, — холодно ответила я.
— Миссис Мак Эндрю, начнется бунт, — воскликнул викарий. — Из трех производителей зерна в графстве два — Хаверинг и вы — продаете зерно в Лондоне. Только маленькое поместье Титеринг продает зерно своим арендаторам. Но этого же недостаточно.
Я пожала плечами и сделала недоумевающую гримаску.
— Почему бы им не съездить в Петворд или Чичестер? — предложила я.
— Пожалуйста, остановите это. — Голос доктора Пирса наполнился страхом. — Вся округа изменилась будто за одну ночь. Может быть, вам восстановить общинную землю? Когда я впервые прибыл сюда, я со всех сторон только и слышал, что никто не знает землю так, как вы. Что никто ее так не любит. Вы были сердцем Вайдекра. А сейчас я узнаю, что вы стали другой, что вы совсем забыли о людях. Нельзя ли все это вернуть?
Я холодно смотрела поверх головы викария, как через стеклянную стену, которая отделяла теперь меня от всех людей.
— Нет, — сказала я. — Слишком поздно. В этом году жителям Экра придется дорого платить за хлеб, либо вообще обойтись без него. Вы можете пообещать и м, что на следующий год будет лучше, но в этом году Вайдекр все продаст в Лондоне. Раз у нас трудности, он и должны быть у всех. Им это известно. Бедные могут выжить только, если богатые разбогатеют. Таков мир. Сейчас Вайдекр в тяжелом положении и вам этой зимой придется несладко.
Доктор Пирс кивнул. Обильные обеды в Оксфорде, богатые друзья, балы, охоты, танцы — это был его мир. И он действительно считал, что это удел богатых. И он прочел сотни книг, которые доказывали право богатых богатеть. Он сам увеличивал свою десятину за счет наших урожаев. Подобно мне, он принадлежал к знати. И несмотря на его озабоченность при моих словах о том, что мы должны богатеть, богатеть, богатеть и никто не посмеет упрекнуть нас за это, его глазки заблестели.
— Но дети… — слабо сказал он.
— Знаю, — сказала я и потянулась в ящик стола за деньгами. — Вот, возьмите, — я протянула ему гинею. — Купите им игрушек, сластей или какой-нибудь другой еды.
— Гробики такие маленькие, — викарий будто бы разговаривал сам с собой. — Отцы просто несут их на руках, им даже не нужно помогать. А могилы — это просто крошечные холмики.
Я взяла со стола бумаги и зашелестела ими, чтобы напомнить доктору Пирсу, где он. Но он смотрел в окно, не видя ни чайных роз, ни белой персидской сирени.
— Что-нибудь еще? — резко спросила я. Он вздрогнул и потянулся за шляпой.
— Нет, нет, — сказал доктор Пирс. — Извините, что побеспокоил вас. — Поцеловав мою руку, он откланялся.
Ну и защитника они себе выбрали! Я наблюдала из окна, как отъезжала его пара гнедых, как подрагивали их крутые бока. Неудивительно, что бедные мечтают о мести, о человеке, который поведет их против людей с сытыми боками, живущих в довольстве и праздности. Пока между мной и крестьянами стоит такой викарий, им не на что надеяться. А люди, подобные мне, — те, кто ест четыре раза в день и пьет самое лучшее вино — вправе считать, что бедные существуют только для того, чтобы работать. А если нет работы? Тогда им просто незачем жить.
Раздался стук в дверь, и заглянула няня Ричарда.
— К вам привести мистера Ричарда до обеда? — спросила она.
— Нет, — ответила я. — Выведите его на прогулку в сад. Я посмотрю на него через окно.
И уже через несколько минут я любовалась, как топает мой малыш от одного розового куста до другого, как терпеливо няня складывает ему на ладошку лепестки роз, а потом с упреком вынимает их из его рта.
Толстое стекло заглушало звук, и я едва слышала лепечущий голосок моего сына. Я не могла разобрать слов, которыми он пытался выразить свою радость от камешков под ногами, лепестка на ладони и солнышка на лице. Небольшой изъян в стекле неожиданно сделал ил фигурки маленькими, будто они гуляли далеко отсюда. И уходили все дальше и дальше. В солнечном свете силуэт маленького мальчика оказался размытым, и я уже не могла узнать в нем моего сына. И не могла расслышать его голос.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Вайдекр - Грегори Филиппа



Страшный роман, но очень поучительный: 9/10.
Вайдекр - Грегори Филиппаязвочка
31.07.2013, 22.45





Психически больной человек, выросший без любви, не имеющий представления о морали. В результате- исковерканная собственная жизнь, низведенная до абсурда ради материального... и разрушенные жизни и судьбы окружающих... А дети?. Прекрасно написанный роман о постепенном разрушении личности. Читаешь- мерзость, от которой окрухающим не избавиться.
Вайдекр - Грегори ФилиппаМирра
11.08.2013, 7.16





Хорошо написано, я бы назвала - пособие "как разрушить свою жизнь".
Вайдекр - Грегори ФилиппаGala
21.08.2013, 0.49





Какое то извращение спать с братом этот роман вызвал только отвращение мерзость какая то фу ни с могла до конца прочитать.
Вайдекр - Грегори ФилиппаМария
24.09.2014, 4.48





Какой ужас
Вайдекр - Грегори Филиппаваля
24.09.2014, 22.40





УЖАС!
Вайдекр - Грегори Филиппалиля
13.12.2014, 21.35





Восхитительный роман, прекрасно и свежо написанный. Конечно, если вы предпочитаете только истории из серии "они поженились и умерли в один день", то не тратьте время. Ханжам тоже советую не читать.
Вайдекр - Грегори ФилиппаInga
13.02.2015, 11.24





Черненькая книжечка. Я категорически против авторов,которые используют свой Богом данный талант для создания извращенных образов и смакования всяческого дерьма.
Вайдекр - Грегори ФилиппаМарианна
11.03.2016, 23.22





Ну не вызывает роман таких сильных чувств как мерзость и ужас.да,инцест,но автор не любовь межлу героями написала,а скорее связь с братом для героини повод завладеть поместьем,то есть расчет.вот если бы они любили друг друга,то это было бы хуже.
Вайдекр - Грегори ФилиппаЖанна
28.06.2016, 19.53





Замечательная книга.
Вайдекр - Грегори Филиппататьяна
26.10.2016, 8.23








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100