Читать онлайн Вайдекр, автора - Грегори Филиппа, Раздел - ГЛАВА 13 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Вайдекр - Грегори Филиппа бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.14 (Голосов: 37)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Вайдекр - Грегори Филиппа - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Вайдекр - Грегори Филиппа - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Грегори Филиппа

Вайдекр

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ГЛАВА 13

Следующая неделя прошла для меня в вихре нескончаемых материнских радостей и чувственного восторга, как у кормящей кошки. Я грезила наяву, и только одна мысль не оставляла меня — как бы заставить Гарри признать моего сына наследником Вайдекра, не открывая при этом ему истину. Я знала своего щепетильного братца достаточно хорошо, чтобы понимать, что мысль о плоде кровосмесительной связи будет ему отвратительна. Даже мой собственный прагматический ум старался избежать ее, и я чувствовала, что всякий намек на правду вызовет возмущение и разрушит мои планы и надежды. Но я должна, я просто обязана найти путь, чтобы дать моему второму ребенку — моему сыну, моему мальчику — равные права с первым ребенком — Джулией. Вся эта мешанина мыслей была единственной помехой моему счастью. Но и от нее я отвлекалась, напевая, мурлыча и укачивая моего сына, моего великолепного сына.
Его ноготочки были совершенно очаровательны. Каждый крохотный пальчик заканчивался настоящим ноготком, даже с беленькой лункой. А его маленькие ножки, такие пухленькие, а между тем, в них чувствовалась каждая косточка! А так сладко пахнущие складочки его шеи, а его крошечные закругляющиеся в виде раковин ушки, а великолепный цветок его ротика! Когда он бывал голоден и жадно тянулся к моему влажному соску, его личико искажалось и круглый ротик становился треугольничком. А если он принимался сосать, его верхняя губка превращалась в сплошной молочный пузырь от такой усердной работы.
Мое сердце таяло от счастья, когда в жаркие июньские дни я разрешала малышу лежать голеньким на моей кровати, пока я припудривала или мазала маслом его влажную после купания кожу. И я настаивала, как до меня делала Селия, чтобы его маленькие ножки болтались на свободе, а не заворачивались, скрюченные, в противные пеленки. Сейчас весь Вайдекр вращался вокруг двух маленьких тиранов: великолепной Джулии и великолепного Ричарда.
Да, я назвала его Ричард. Почему это имя вдруг пришло мне на ум, я никогда не узнаю, разве что потому, что имя Ральфа начиналось на ту же букву. Странная небрежность для меня, ведь я никогда не допускала таких совпадений. Но милый Ричард делал меня неосторожной. Я думала только о нем, и на какой-то момент я утратила всю гневную, лживую, обиженную настороженность. Я имела глупость ни к чему не готовиться. Я понятия не имела, что я скажу, если кто-нибудь спросит о его возрасте. Он был пухлым, здоровым ребенком, которого исправно кормили каждые три или четыре часа, и совсем не напоминал худосочного недоноска. Селия ничего не говорила. Да и что она могла понимать. Но прислуга знала — как знают все слуги, — и, значит, Экр тоже знал — для меня это было ясно.
Но мы жили в деревенской местности. В нашей приходской церкви редкая невеста не имела к свадьбе хорошего круглого живота. Ибо, что это за невеста, которая может оказаться бесплодной женой? Конечно, в знатных семьях все происходило по-другому, но тогда муж рисковал получить такой же подарок, как Гарри, бесплодную жену и никакой надежды на наследника. Так что я была уверена, что все в Экре, тем более в усадьбе, и даже в графстве, решили, что мы с Джоном стали любовниками до свадьбы и ни о ком из нас не судили от этого хуже.
Только мама осмелилась осведомиться об этом тривиальном грехе.
— Он такой крупный ребенок для своего возраста, — заявила она, глядя на нас обоих, нежащихся в моей постели после кормления: маленькое личико малыша просто сияло от удовольствия, а глазки сомкнулись в блаженной дремоте.
— Да, — рассеянно отозвалась я, разглядывая своего младенца.
— Ты не ошиблась в своих подсчетах, дорогая? — тихим голосом спросила мама. — Он выглядит таким пухленьким и хорошо упитанным для ребенка, рожденного преждевременно.
— Ох, оставь, мама, — лениво проговорила я. — Ты должна все прекрасно понимать. Мы с Джоном зачали его, когда были помолвлены. Ты же знаешь, что я придерживаюсь старых обычаев.
Мамино лицо выразило неодобрение.
— Для тебя нет ничего святого, Беатрис, — гневно проговорила она. — Если твой муж не имеет возражений, то, конечно, не мое дело сердиться. Но это неудивительно при твоем деревенском воспитании. Мне и во сне не снились такие вещи. Но я очень рада, что уже не несу ответственности за тебя.
С этими словами она выплыла из комнаты в глубоком возмущении, оставив нас с Ричардом, его — спящим, а меня — смеющейся.
Выдумка, что он был зачат Джоном до нашей свадьбы, казалась мне такой убедительной, что я даже не беспокоилась о возвращении мужа и о том, что он может подумать. Я мало что знала о детях и считала, что три недели в младенчестве не имеют никакого значения. Я едва помнила первые дни жизни Джулии, и мне казалось, что она мало изменилась до нашего возвращения в Англию. И я не видела оснований, чтобы мой муж, каким бы умным и опытным врачом он ни был, заметил небольшую разницу между ребенком, рожденным в срок, и ребенком, родившимся за три недели до срока. Еще несколько дней, и он вообще ни в чем не сможет быть уверен.
Но как раз этих нескольких дней мне не хватило.
Он вернулся очень скоро. Гораздо скорее, чем мы ожидали. Он несся домой, погоняя лошадей, как дьявол и не останавливаясь ни днем, ни ночью. И вот однажды, в полдень, через неделю под окном раздался оглушительный стук колес, и Джон ворвался в гостиную, грязный, пахнущий виски, обросший бородой. Мама сидела за фортепиано, Селия держала на коленях маленькую Джулию, а я примостилась на подоконнике, склонившись над колыбелькой, в которой тихо спал малыш. Джон застыл, с каким-то недоумением оглядываясь вокруг, будто не веря в существование такой надушенной гостиной, этого домашнего рая. Но тут его красные от недосыпа глаза остановились на мне.
— Беатрис, любовь моя, — выговорил он и упал на одно колено подле меня, припав пересохшим ртом к моим губам. Дверь за ним тихо скрипнула, это мама и Селия поспешили оставить нас наедине.
— О, Господи, — произнес Джон с глубоким, усталым вздохом. — Я воображал, что ты умерла, или лежишь больная, или истекаешь кровью. А ты здесь, спокойна и прекрасна, как ангел. — Он поднял изучающие глаза к моему лицу. — Ты, действительно, в порядке? — спросил он.
— О, да, — подтвердила я, нежно и тихо. — А вот твой сын.
Он с легким восклицанием обернулся к колыбельке, и улыбка изумления воспарила было на его усталом лице, но тут же исчезла, он наклонился к ребенку, и его взгляд внезапно стал тяжелым.
— Когда он родился? — холодным тоном спросил он.
— Первого июня, десять дней назад, — сказала я, пытаясь говорить ровно, чувствуя себя, как человек, переходящий реку по тонкому льду.
— На три недели раньше срока, так получается? — его голос был острым, как осколки треснувшего льда. Я почувствовала, что начинаю дрожать от подступившего страха.
— Две или три, я не помню точно…
Опытными, бесстрашными руками Джон вынул Ричарда из кроватки. Не обращая внимания на мои притворные протесты, он развернул ребенка так мягко и осторожно, что тот даже не вскрикнул. Он бережно выпрямил его ножки, затем ладошки, пощупал животик. Его чуткие пальцы врача потрогали запястья малыша и пухлые коленки. После того он запеленал ребенка и осторожно опустил его обратно в колыбель, придерживая головку. И только потом он выпрямился и взглянул на меня. Увидев его взгляд, я почувствовала, что лед подо мной треснул и я стремглав проваливаюсь в черную холодную бездну.
— Этот ребенок родился в срок, — сказал он, и в его голосе слышался звон разбитого стекла. — Ты уже была беременна им, когда имела дело со мной. Ты уже была беременна, когда выходила за меня замуж. Без сомнения, ты сделала это по понятной причине. Ты, оказывается, шлюха, Беатрис Лейси.
Он замолчал, я открыла было рот, чтобы что-то сказать, но слова не шли с языка. Я только чувствовала, как внезапно что-то заболело у меня в груди, будто я тонула в ледяной воде.
— И не только это, — продолжал он, его голос стал бесцветным. — Ты еще и дура. Я любил тебя так сильно, что все равно женился бы на тебе и принял твоего ребенка, если бы ты попросила этого. Но ты предпочла лгать и обманом украсть мое доброе имя.
Я вскинула руки, как бы защищаясь. Я погибла. Мой сын, мой бесценный сын погибал со мной. И я не могла найти ни одного слова, чтобы защитить нас.
Джон повернулся и тихо вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь. Мои нервы напряженно ждали звука открываемой двери в наших комнатах. Но было тихо. Только скрипнула дверь в библиотеку. Весь дом погрузился в молчание, как будто льды моего греха убили само теплое сердце Вайдекра.
Я сидела, не двигаясь, глядя, как тоненький луч солнца медленно обегает комнату по мере того как проходил день. Из библиотеки не доносилось ни звука. Слышно было только мирное тиканье часов в гостиной и вторящее ему позвякивание дедовских часов в холле.
Не в силах больше ждать, я тихо подкралась к двери, ведущей в библиотеку, и прислушалась. Оттуда не доносилось ни звука, но комната была полна присутствием Джона. Я чувствовала его, как олень чувствует присутствие гончей. Я стояла совершенно неподвижно с расширившимися от ужаса глазами. Мой рот пересох от ужаса… Но, в конце концов, я была дочерью своего отца. Как бы я ни боялась, я предпочитала встретиться с опасностью лицом к лицу. Я повернула ручку двери, и она тихо скрипнула. Я в страхе замерла. Но ничего не произошло, и я приоткрыла дверь и заглянула в комнату. Джон сидел в кресле, положив ноги в грязных верховых сапогах на бархатные подушки подлокотника. Он держал стакан одной рукой, а бутылка виски стояла рядом, в глубине кресла. Она была почти пуста, он пил всю обратную дорогу и сейчас был пьян. Когда Джон повернулся, чтобы взглянуть на меня, его лицо было сплошной маской боли. По обеим сторонам рта пролегли морщины, которых я никогда не видела, глаза окружали темные тени.
— Беатрис, — его голос звучал надтреснуто. — Беатрис, почему ты не рассказала мне?
Я шагнула чуть ближе и протянула к нему руки ладонями вверх, как бы говоря, что мне нечего сказать.
— Я бы все сделал ради тебя, — его глаза блестели, а на щеках виднелись следы от пролитых и уже высохших слез. Морщины вокруг рта были глубокими, как раны. — Ты должна была довериться мне. Я же обещал, что буду любить тебя.
— Я знаю, — мой голос прервался рыданием. — Но я не могла заставить себя рассказать тебе это. Я так люблю тебя, Джон.
Он застонал и откинул голову на подушки кресла, будто моя любовь усилила его боль.
— Кто его отец? — глухо спросил он. — Ты была с ним близка после нашей помолвки?
— Нет, — сказала я. — Нет, не была. — Я не могла выдержать его взгляда и уставилась в пол. Я различала каждую нитку ковра. Белые нити походили на шерсть ягненка, а синие и зеленые были цвета крыла зимородка.
— Это что-нибудь, касающееся китайской совы? — резко спросил он. Я даже вздрогнула от его проницательности. — Это связано с моряком на берегу, контрабандистом, которого мы видели в тот день? — требовательно спрашивал Джон. Его глаза сверлили меня. У него в руках были кусочки головоломки, но он не знал, как их правильно сложить. Я тоже не знала, как склеить осколки нашего счастья и нашей любви. Только сейчас, в этой холодной комнате, у погасшего камина, я поняла: все, что я имею — это его любовь, — и я бы многое отдала, чтобы вернуть ее.
— Да, — выдохнула я.
— Это главарь банды? — спросил он так тихо и осторожно, будто разговаривал с тяжело больным пациентом.
— Джон… — умоляюще прошептала я. Его острый ум подстерегал меня на дороге лжи, и я уже не знала, где нахожусь. Я не могла сказать правды.
— Он взял тебя силой? — очень, очень осторожно спросил Джон. — Он имел какую-то власть над тобой, возможно, это связано с Вайдекром.
— Да, — я взглянула в его лицо. Он выглядел так, будто его пытали. — О, Джон! — вскричала я — Не смотри на меня так. Я пыталась избавиться от ребенка, но он не умирал. Я чуть не загнала свою лошадь, чтобы она сбросила меня. Я принимала ужасные лекарства. Я не знала, что мне делать! Как жаль, что я не смогла рассказать тебе! — Я рухнула на колени рядом с мужем и спрятала лицо в ладонях и разрыдалась, как простая деревенская женщина рыдает у смертного одра. Я даже не осмеливалась коснуться его руки.
Внезапно я почувствовала самое мягкое и доброе в мире прикосновение. Это была его рука. Он погладил мою низко склоненную голову. Я оторвала лицо от ладоней и посмотрела на него.
— О, Беатрис, любовь моя! — сокрушенно произнес он.
Я чуть передвинулась так, чтобы прижаться мокрой щекой к его руке. Он повернул руку ладонью вверх и обхватил мое лицо.
— Сейчас уходи, — мягко проговорил Джон, в его голосе не было гнева, но в нем слышалась вся скорбь мира. — Я ужасно устал и слишком пьян, чтобы нормально думать. Мне кажется, что наступило светопреставление, Беатрис. Но я не хочу говорить об этом, пока у меня не будет времени подумать. Уходи, пожалуйста.
— Ты не пойдешь в свою комнату? — я беспокоилась о его удобстве, меня так пугали складки страдания и боли на его лице.
— Нет, — ответил он. — Я буду спать один. Только попроси их не беспокоить меня, я хочу побыть один.
Я кивнула и поднялась с колен. Джон не прикоснулся ко мне на прощание, и я медленно, медленно пошла к двери.
— Беатрис, — мягко окликнул он меня, и я сразу обернулась. — Это правда? Это правда был контрабандист и он силой взял тебя?
— Да. — Ибо что еще мне оставалось сказать. — Бог свидетель этому, Джон. Я не по своей воле обманула тебя. Если б я могла, я бы так не сделала.
Он кивнул, будто моя клятва могла помочь нам перебраться через реку горя. Больше он ничего не сказал, и я тихо вышла из комнаты.


Я накинула шаль и с непокрытой головой ушла из дома. С болью в сердце я шла по розовому саду, затем прошла через выгон, лошади приветствовали меня радостным ржанием и наклоняли головы, ища в моих карманах лакомство, и спустилась к Фенни. Я шла, не останавливаясь, волоча подол нарядного шелкового платья по мокрой траве и не обращая внимания на то, что мои тонкие атласные башмачки стали мокрыми и грязными от глины.
Я шла, высоко подняв голову и сжав кулаки, а слезы высыхали на моих щеках. Я шла бесцельно, будто просто вышла подышать воздухом, наслаждаясь счастьем благополучного возвращения обожаемого мужа. Моих благ было не счесть: здоровый первенец, муж, спешивший ко мне, как сумасшедший, прекрасный, надежный дом. Но я не считала мои блага, я хоронила мои потери.
Ибо я любила Джона. Я любила его, как равного мне по происхождению, я никогда не имела этого счастья с Ральфом, сыном цыганки. Я любила его как равного мне по уму, я никогда не имела этого счастья с Гарри, чьи книги, казалось, отучили того думать. Мой преданный, любимый, остроумный муж, победивший мое тело и разум, давший мне счастье, о котором я никогда не мечтала. А сейчас оно повисло на тонкой нити, и дуновение правды могло разорвать ее. Покой и Вайдекр опять уплывали от меня, хотя я сделала все, что может сделать женщина, чтобы завоевать их. Мой муж разоблачит меня, и меня изгонят с позором. Или он увезет меня отсюда, и я умру от горя.
Я уже не могла идти от боли, все сильнее стучавшей в мои ребра. Застонав, я прижалась головой к огромному каштану, а затем повернулась и оперлась на его ствол. На фоне вечернего голубого неба матово светились его цветы, похожие на огромные свечи.
— О, Джон, — грустно произнесла я.
Больше я не проронила ни слова.
Из всех людей на земле меньше всего я бы хотела обидеть Джона. Он может бросить меня. Я не могла даже представить, что это я причинила ему такую невыносимую боль. Я не верила, что между нами все кончено. Мое лицо еще хранило тепло его поцелуев. Я еще помнила силу его объятий. Это произошло совсем недавно, только что, он не может перестать любить меня.
Я тихо стояла под раскидистым деревом и чувствовала, как шелковые лепестки, падая, скользят по моим волосам и щекам, подобно слезам. Я почти решилась оставить Вайдекр — дом и землю — ради этого чудесного человека, любившего меня. Почти.
Напрасно я ждала того успокоения, которое обычно приносил мне лес. Закрыв глаза, я прислушивалась к воркованию лесных голубей и далекому зову кукушки.
Но прежняя магия земли не приходила ко мне. В библиотеке я оставила человека, который предпочел напиться и уснуть, лишь бы не видеть меня и моего ребенка. А я так надеялась, что он полюбит малыша. Мне оставался единственный путь к его сердцу — громоздить ложь на ложь, призвав на помощь весь свой ум и хладнокровие. И я повернула домой, с сухими глазами и спокойным лицом, но с душой, готовой разорваться от боли.
Неторопливо проходя через сад, я сорвала одну из самых ранних роз, белую как молоко, с темными глянцевыми листьями. Пока горничная причесывала мои волосы, роза лежала на туалетном столике. Когда же я спустилась к ужину, царственная как королева, я держала розу между пальцами, и каждый раз, когда слезы подступали мне к горлу, я, чтобы удержать их, до крови колола свои пальцы ее шипами.
Мама и Селия стали расспрашивать меня, почему за столом нет Джона, Селия велела приготовить его любимую дикую утку в лимонах. Но я просила не дожидаться его и оставить для него порцию.
— Он сильно устал, — объяснила я. — Путешествие оказалось очень долгим, и у него не было другого попутчика кроме бутылки виски. Его камердинер остался в нескольких перегонах позади, а багаж еще даже не достиг Лондона. Он скакал слишком быстро и слишком долго. Я думаю, лучше будет оставить его отдыхать.
Весь ужин роза лежала рядом с моей тарелкой, и я не могла отвести глаз от великолепного контраста глубокой зелени, молочной белизны самого цветка и желтого пламени свечей. Беседа лениво текла между Гарри, мамой и Селией, я только изредка вставляла случайное слово. После ужина мы долго сидели в гостиной подле камина, Селия музицировала, мама шила, а мы с Гарри рассеянно следили за языками пламени.
Когда был подан чай, я пробормотала извинения и вышла из комнаты. Джон все еще спал в библиотеке. Он придвинул свой любимый стул к окну и поставил столик со стаканом и бутылкой виски так, чтобы они находились под рукой. Со своего места ему было видно, как я ходила в лес, и он мог многое понять по моим ссутулившимся плечам и необычно медленной походке. Бутылка скатилась со стола, несколько капель вина оставили пятна на персидском ковре. Голова Джона запрокинулась на подушки, и он храпел. Я накрыла его ноги ковриком, который принесла из холла, и подоткнула складки вокруг него так осторожно, будто он был смертельно болен. Убедившись, что Джон не проснулся, я встала рядом с ним на колени и прижалась щекой к его грязному, небритому лицу.
Больше я была не в силах ничего сделать.
Мое сердце болело.
Затем я выпрямилась, надела на лицо спокойную, удовлетворенную улыбку и вернулась в освещенную свечами гостиную. Селия читала вслух, и это избавило меня от необходимости говорить. Затем, когда часы в холле и гостиной прозвонили одиннадцать, мама вздохнула и оторвалась от бесконечного шитья.
— Доброй ночи, мои дорогие, — сказав это, она поцеловала Селию, присевшую перед ней, уронила поцелуй на мои волосы и потрепала по щеке Гарри, открывшего перед нею дверь.
— Доброй ночи, мама, — произнес он.
— Ты тоже идешь спать, Селия? — поинтересовалась я.
Будучи женой уже в течение двух лет, Селия хорошо выучила свое место.
— Мне уйти? — спросила она, обращаясь как бы ко всем присутствующим.
— Ступай согрей мою постель, — улыбнулся ей Гарри. — Мне нужно поговорить о делах с Беатрис. Но я не задержусь.
Она поцеловала меня и коснулась веером щеки Гарри, когда он открывал перед ней дверь.
— Дела? — Я удивленно подняла брови.
— Едва ли, — он улыбнулся. — Я думаю, что ты уже вполне оправилась после родов, Беатрис. Мне пришла на ум наша комната наверху.
Величайшая усталость нахлынула на меня.
— О нет, Гарри, — сказала я. — Только не сегодня. Я чувствую себя хорошо, и мы скоро встретимся, но не сегодня. Джон — дома, и Селия ждет тебя. Возможно, мы пойдем туда завтра.
— Завтра Джон отдохнет и ты будешь занята им, — возразил Гарри. Он выглядел как избалованный ребенок, которому отказывают в любимой игре. — Сегодня самое подходящее время.
Я вздохнула от изнеможения, меня раздражала настойчивая и эгоистичная похоть Гарри.
— Нет, — повторила я. — Это невозможно. В комнате холодно, там сегодня не топили. Мы увидимся очень скоро, но не сегодня.
— Тогда здесь! — нашелся Гарри, и его лицо загорелось. — Здесь, перед камином. Я не вижу причин, почему бы нам этого не сделать, Беатрис.
— Нет, Гарри, — я говорила с возрастающим гневом. — Джон спит в библиотеке, но он может проснуться. Селия ждет тебя наверху. Ступай к ней, она хочет тебя.
— Но я сегодня хочу тебя, — настаивал Гарри, и я увидела упрямую складку вокруг его мягкого рта. — Если мы не можем подняться в ту комнату, тогда займемся этим здесь.
Меньше всего я хотела бы завершить этот долгий одинокий день возней с Гарри на каминном коврике, но этого, казалось, было не избежать.
— Поди сюда, Беатрис, — нетерпеливый как щенок, он опустился на колени подле меня и, обняв меня одной рукой за талию, другой забрался под мои юбки.
— Хорошо же, — сердито сказала я, — но оставь, Гарри, ты помнешь мне платье. — Я быстрыми пальцами подняла юбки и легла на пол. Унять его было невозможно, и я решила, что самый быстрый путь разрешить проблему — это уступить. Гарри был сильно возбужден, и наши упражнения не могли продлиться больше чем несколько минут. Уже сейчас, при одном взгляде на меня, он тяжело дышал и его лицо налилось кровью. Он быстро разделся до пояса и прижался ко мне.
— О, Беатрис, — простонал он, и я мрачно улыбнулась, радуясь, что он предпочитает мое, с трудом вырванное согласие, любящим поцелуям Селии. Постепенно, по мере того, как его движения становились все быстрее, во мне родилось желание, я подняла бедра, чтобы помочь ему проникнуть в меня глубже, затем я забыла о своем сопротивлении, мое тело поймало ритм его толчков, и волны тепла пробежали по нему до самых кончиков пальцев. Меня захлестнуло наслаждение, как всегда ослепляющее и оглушающее.
Но каким-то краем сознания я уловила далекий посторонний звук, это не были задыхающиеся стоны Гарри или мои легкие вздохи, это был звук открывающейся двери… Щелчок, и затем… Слишком, слишком поздно, на сотню лет слишком поздно, я заметила, что дверь гостиной отворилась и в ней, беспомощно уронив руки, стоит моя мама.
Произошла немая сцена. Мои глаза открылись так неторопливо, будто на веках лежали тяжелые медные монеты. Мой брат еще лежал на мне и продолжал свои телодвижения, когда я встретила взгляд ее глаз.
Мама замерла у двери, и свет из холла осветил представшую ее глазам картину беспощадно ярко. Двигающиеся, полные, белые ягодицы Гарри и мое бледное лицо, молча взирающее на нее из-за его коричневого от загара плеча. Несчастье наплывало на нас медленно, как солнечный рассвет.
— Я оставила здесь мой роман, — глупо произнесла она. Гарри замер. Он все еще лежал на мне, но повернул голову к матери, его глаза замигали, а лицо покрылось потом.
— Я пришла захватить мою книгу, — еще раз произнесла мама и опрометью кинулась в холл, как будто это зрелище могло убить ее.
Гарри охнул, будто из него выпустили весь воздух, но ко мне вернулись силы и вырвали меня из транса. Я, правда, двигалась все еще медленно, как в кошмарном сне, будто тонула в зеленых водах Фенни подо льдом. Выскользнув из-под Гарри, я опустила юбки и зашнуровалась.
— Натягивай скорей брюки, — прошипела я Гарри, возвращая его к жизни. Он вскочил на ноги и, путаясь в одежде, стал приводить себя в порядок. Я бросилась к двери и чуть не споткнулась о маму, которая лежала, неловко подогнув ноги, прямо на полу. В ярком свете холла она выглядела не то что бледной, а просто зеленой, как утопленница. Я попыталась нащупать ее пульс, затем приложила ухо к ее сердцу.
— О, Господи! — неверяще произнесла я. Затем резко крикнула: — Гарри! Помоги мне перенести ее в постель!
Без парика и с расширенными глазами, Гарри поднял тело матери. Я со свечой в руках освещала его и его страшную ношу. Он опустил маму на кровать, и мы в каком-то оцепенении стояли рядом, не сводя с нее глаз.
— Похоже, она очень плоха, — сказал Гарри. Его слова доходили до меня как будто издалека.
— Думаю, ее сердце остановилось, — холодно отозвалась я. — Я не слышу, как оно бьется.
— Мы должны позвать Джона, — и Гарри двинулся к двери. Я инстинктивно протянула руку, чтобы удержать его.
— Нет, Беатрис, — твердо сказал он. — Как бы то ни было, но мы должны подумать о здоровье мамы.
Я издала долгий, леденящий душу смех.
— Тогда ступай, — сказала я. — Иди выполняй свой долг, ты, трехгрошовый сквайр.
И я отвернулась от него с отвращением.
Пока они не вернулись, я стояла как статуя, глядя в лицо мамы.
Гарри почти внес Джона на руках. Тот был в невменяемом состоянии от усталости и вина. Хоть Гарри облил его водой, он все еще не мог очнуться и двигала им исключительно его профессиональная выучка. Его мастерство светилось, как факел, в его полуразрушенном «я». Видит Бог, что это правда, и к тому же очень странная правда: я больше всего любила Джона в эту минуту, когда он, выныривая из моря усталости, опьянения и несчастья, всматривался в мамино зеленое лицо и дрожащими пальцами искал ее пульс.
— Выйди, Гарри, — сказал он. Его дыхание отдавало перегаром, но никто не осмелился бы ослушаться его.
Мы с Гарри выскользнули из комнаты, как воры. Он бросился в гостиную, чтобы привести там все в порядок, я — в западное крыло за сумкой Джона. Вернувшись, я застала ужасную картину: мама металась головой по подушке и повторяла снова и снова: «Гарри, Гарри, Гарри!»
С холодной ясностью я поняла, что она все знает, что она все поняла, что ее надтреснутый голос зовет ее сына из преисподней, из темного мрака греха, из объятий его сестры, из его взрослой жизни, обратно в его безгрешное невинное детство.
— Гарри, — простонала она. — Гарри, Гарри, Гарри!
В паническом ужасе я взглянула на Джона. Его глаза были пусты и безучастны. Он еще не сосредоточил свой отточенный опытом ум на ее словах.
— Гарри! — монотонно повторяла мама. — Беатрис!
Глаза Джона были пустыми, но я знала, что это продлится недолго. Он проложит путь к смыслу ее слов. Я выбрала этого умного, незаурядного человека, поскольку еще не встречала таких, как он, его разум поразил меня, но теперь я направила силы его ума против меня самой. И я не могла предугадать, где его пытливость захочет остановиться.
— Я хотела только мою книгу, — произнесла мама, как будто это все объясняло. — О, Гарри! Беатрис! Нет!
Но Джон не думал о том, что она говорит, он прислушивался к ее дыханию, следил за движением рук на простыне.
— У нее был шок, — сказал он мне, словно сообщал диагноз студенту Королевского университета. — Он оказался слишком силен для нее, но я пока не понимаю, отчего это произошло. Она очень травмирована. Если ее отвлечь от этих мыслей, чем бы они ни были вызваны, хотя бы на два-три дня, она выживет.
Джон вынул из своей поношенной потертой сумки флакон и недрогнувшей рукой отсчитал четыре капли, хотя я видела, что при этом усилии у него на лбу выступил пот.
— Каждые четыре часа она должна принимать по четыре капли лауданума, — сказал он. — Ты поняла меня, Беатрис?
— Да, — ответила я.
Опытной рукой он приподнял мамину голову и дал ей выпить лекарство. Затем уложил ее обратно на подушки и осторожно расправил их.
— Гарри, Гарри, Гарри! — звала она, но ее голос стал тише.
— Вам, тебе или Гарри, придется посидеть с ней, — заботливо посоветовал Джон. — Не забывайте давать ей лекарство. Но не больше четырех капель, и только через четыре часа. Тогда она сможет заснуть. Ты понимаешь?
— Да, — опять произнесла я, мой голос был пуст.
— Если случайно дать больше, ее сердце может остановиться, — предупредил он меня. — Она нуждается в отдыхе, но превысив дозу лауданума, ты можешь потерять ее.
— Да, — монотонно повторила я.
— Четыре капли, через четыре часа, — опять подчеркнул он.
Его инструкции, невнятное бормотание, доносившееся с постели, сознание моего греха и захлопнувшейся за мной ловушки, — все это делало спальню похожей на преисподнюю. Свечи оплывали, и тени подступили к нам вплотную. Мой брат, который ввел меня в грех, предпочел уединиться. Опять я была совсем одна.
Джон с усилием закрыл свою сумку и спотыкаясь пошел к двери.
— Не забудь, что я сказал тебе, Беатрис, и передай это Гарри.
— Хорошо.
Выходя из комнаты, он вынужден был тут же ухватиться за перила, чтобы не упасть. Я высоко подняла подсвечник, чтобы посветить ему. У двери в библиотеку он сильно пошатнулся и чуть не упал. Я поставила ему подсвечник и, как привидение, скользнула за ним.
— Побудь с мамой, — велела я Гарри, который, как припозднившийся гость, неловко стоял у дверей. Я подождала, пока он зайдет в мамину спальню и закроет за собой дверь, и второй раз за этот день вошла в библиотеку, собрав все свое мужество.
Джон сидел там же, где провел весь день. Но теперь перед ним стояла новая бутылка и чистый стакан.
— Что могло вызвать мамин приступ? — комната была освещена только призрачным лунным светом, лившимся через окно.
Он смотрел на меня, сморщившись как маленький ребенок, внезапно разбуженный и не понимающий, где он.
— Я не знаю, — выговорил он. — Она все время повторяет «Гарри», «Беатрис», будто только вы двое можете спасти ее. Но я не знаю, что это значит. И почему она говорит: «Я только пришла забрать свою книгу». Ты понимаешь что-нибудь, Беатрис?
— Нет, Джон. — Я лгала снова и снова. — Не понимаю. Очевидно, что-то ее сильно расстроило, но я не знаю, что это могло быть и какую книгу она читала.
Тут он обернулся ко мне, и я поняла, что вот сейчас он забыл о своей пациентке и вспомнил о своей жене.
— Уходи, Беатрис, — жалобно произнес он. — Бог свидетель, я хочу простить тебя и забыть все, что произошло, но я так устал. Я сделал для твоей мамы все, что нужно, я уверен, что она будет жить. Я обещаю тебе, что поговорю с тобой завтра. Но сейчас мне нужно остаться одному. Я должен пережить это. Все в моей жизни перевернулось вверх дном. Дай мне немного времени. Завтра я стану самим собой.
Я кивнула и наклонилась поцеловать его лоб.
— Мне очень жаль, — сказала я, и на этот раз не солгала. — Я сделала так много плохого, ты даже не знаешь сколько. Но я очень сожалею о том горе, что причинила тебе. Я люблю тебя, поверь мне.
Его рука слегка коснулась моей, но только слегка.
— Я знаю, Беатрис. Пожалуйста, оставь меня сейчас. Я пьян и устал, мне трудно говорить.
Наклонившись, я еще раз поцеловала Джона и, как могла, тихо, вышла из библиотеки. У двери я помедлила и оглянулась. Он уже был погружен в себя. Я видела, что он налил еще стакан, сделал глубокий глоток. Мир показался мне горьким и жестоким.
Я не могла сидеть спокойно в библиотеке и размышлять. Наверху стонала в кровати моя мать. А моя земля звала меня к себе. Как всегда, меня ждала работа.
Гарри сидел рядом с мамой, его лицо было таким же белым, как и ее.
— Беатрис, — вскинулся он, едва я вошла в комнату. Он оттащил меня от кровати и заговорил свистящим шепотом: — Беатрис, мама знает! Она видела нас! Она говорит об этом во сне. Что нам делать?
— Прекрати, Гарри! — грубо оборвала я его, не в состоянии успокаивать его совесть в то время, когда мой муж нуждается в отдыхе от моего присутствия, а сердце моей матери готово разорваться от моего приближения, будто я демон Смерти.
— Прекрати, Гарри! Все слишком плохо для того, чтобы ты тут разыгрывал королеву-девственницу.
Гарри, пораженный моим тоном, уставился на меня, и я подтолкнула его к выходу.
— Одному из нас надо остаться с мамой, чтобы дать ей лекарство. Я побуду здесь до трех или четырех часов, чтобы ты пока отдохнул. Сейчас иди и спи.
Он открыл рот, чтобы возразить, но я опять подтолкнула его.
— Ох, иди уж, Гарри! Я просто больна от этой ночи и от тебя. Иди вздремни сейчас, чтобы я могла поспать позже, а утром мы постараемся решить, что нам делать.
Отчаянный тон моих восклицаний прервал стародевические вздохи Гарри, и он, не говоря больше ни слова, поцеловал мои сжатые кулаки и исчез в коридоре. Я повернулась на каблуках и направилась к маминой постели, как приговоренный идет на эшафот.
Мама опять застонала и заметалась на подушках, но под влиянием лауданума быстро успокоилась. Мне предстояло не очень приятное бодрствование. Внизу находился мой муж, который предпочел напиться и заснуть, чем разговаривать со мной. В своей спальне Гарри уже свернулся калачиком, согревшись в чистом и безгрешном тепле Селии. Мама в своей постели боролась со смертельным зрелищем, вероятно, стоявшим перед ее глазами. Одна я бодрствовала этой ночью. Как ведьма, я сидела на стуле, следя, как серебряный лунный свет ткет свою паутину между мной и маминой кроватью. Я сидела, набираясь сил от спящей черной земли за окном, и выжидала.
Спустя некоторое время я поднялась и склонилась над мамой, она забеспокоилась, будто почувствовав мой взгляд, но не проснулась. Я всмотрелась в ее бледное лицо, прислушалась к прерывистому дыханию и удовлетворенно улыбнулась. Подошло время дать маме лекарство. Пора будить Гарри.
Как привидение, я выскользнула из комнаты и постучала к ним в дверь. Открыла мне Селия.
— Гарри спит, — ответила она шепотом. — Он сказал мне, что ваша мама больна. Может, я пойду посижу с ней?
Я улыбнулась. Все складывалось как нельзя лучше после того, как лунный свет показал мне дорогу к маминой кровати.
— Спасибо, Селия. Спасибо, моя дорогая, — благодарно прошептала я. — Я так устала. — Я протянула ей флакон лауданума.
— Дай ей это через полчаса, — сказала я. — Прежде чем возвращаться в библиотеку, Джон объяснил мне точно, что надо делать.
Селия взяла лауданум и кивнула.
— Я уверена, что это ей поможет. Как себя чувствует Джон?
— Он сейчас отдыхает, — ответила я. — Он был так внимателен к маме, Гарри потом тебе расскажет. И так ясно все объяснил.
Селия опять кивнула.
— А теперь иди и поспи, — велела она. — Я позову тебя, если что. Сейчас тебе нужен отдых, Беатрис. Я дам ей лауданум, как велел Джон.
Оставив Селию с мамой, я тихо спустилась по лестнице. Около библиотеки я немного помедлила, затем толкнула дверь и вошла.
Звезды и луна заливали все неясным светом, и я могла видеть, как опустился человек, однажды полюбивший меня. Он все еще сидел на стуле, но ночью его вытошнило, и его дорожный жакет, ботинки и все вокруг было заляпано рвотой. К тому же он разбил свой стакан и, видимо, пил прямо из бутылки, потому что она была пуста. Его сумка с медикаментами валялась на полу, и все таблетки и склянки высыпались из нее.
Не отводя глаз от непристойно раскинувшегося, мокрого, запачканного тела, я медленно, медленно попятилась к двери, затем закрыла ее за собой и заперла на ключ. В мои планы совсем не входило, чтобы преданная прислуга или камердинер почистили молодого мужа мисс Беатрис прежде, чем она его увидит.
Затем я проскользнула в западное крыло, в свои комнаты.


Моя служанка спала, поэтому я сама скинула свое платье и потное белье. Целых полжизни назад оно лежало подо мною скомканное, чтобы не мешать мне совокупляться с Гарри. Я с отвращением бросила его на пол. Из шкафа я достала пеньюар, розовый и манящий, как ранняя заря. Сегодня мне понадобятся все мои силы. Вода в кувшине была очень холодная, но я брызгалась и обливалась ею, пока не почувствовала себя бодрой и посвежевшей. Из всех людей в этом доме я одна должна быть отдохнувшей и сосредоточенной. Сегодняшний день может перевернуть всю мою жизнь. Мне ничего нельзя упускать.
Я скользнула в прохладный шелковый пеньюар, накинула на плечи шаль и уселась на стул. Прошло, должно быть, около часа, как я оставила Селию, но я продолжала спокойно ждать, поставив ноги на маленькую скамеечку. Вдруг я услышала неистовый стук в дверь и отчаянный голос Селии, зовущий моего мужа.
— Джон! Джон! Проснитесь!
Потом она начала барабанить в мою дверь. Я открыла ее и вышла на лестницу, притворяясь, что спала.
— Что произошло? — спросила я.
— Мама! — отчаянно проговорила Селия. — Я дала ей лауданум, как ты сказала, и она заснула. Но сейчас я не могу нащупать ее пульс, и, по-моему, она холодная.
Я протянула ей руки, и она уцепилась за них, ее лицо в полумраке казалось таким юным и напуганным. Мы сбежали по лестнице вниз.
— Джон? — спросила я.
— Я не могу разбудить его, он, кажется, заперся, — виновато ответила она.
— У меня есть запасной ключ, — и я широко распахнула дверь, чтобы Селия могла видеть этот хаос.
Свет падал на костюм Джона и заляпанные следами рвоты камин и бесценные ковры. Во сне он опрокинул бутылку и теперь лежал лицом в луже сильно пахнущего виски. На бархате диванных подушек валялись комки грязи. Мой муж, восходящее светило медицинской науки, лежал как собака в собственной блевотине, даже не пошевельнувшись при нашем появлении.
Я громко позвонила в колокольчик и, взяв кувшин, плеснула ему водой в лицо. Он застонал. Со стороны кухни я услышала хлопанье домашних туфель и приближающиеся шаги, а сверху по лестнице — шлепанье босых ног Гарри.
Они с кухаркой появились одновременно.
— Маме хуже, а Джон — пьян, — отчетливо сказала я Гарри, надеясь, что каждое мое слово станет известно округе.
— Иди к маме, — властно распорядился Гарри. — Я разбужу Джона. — Он наклонился над моим мужем и перетащил его на стул. — Принесите холодной воды, — приказал он кухарке, — затем пару пинт горчицы и кувшин теплой воды.
— А после этого разбудите конюхов и Страйда, — добавила я, направляясь к лестнице. — Одного из них надо послать в Чичестер. Нам нужен компетентный доктор.
Я проигнорировала испуганное восклицание Селии и прошла к маме.
Как я и думала, она была мертва.
Ей не пришлось страдать, и я была рада этому. В отличие от папиной, тяжелой и болезненной смерти, ее уход в небытие оказался легким соскальзыванием в сон. От всей души я пожелала, чтобы ее смерть была последней в Вайдекре. Она лежала на богатых кружевных подушках в нарядной белой с золотом кровати. Лекарство послало ей спокойные видения перед смертью. От чрезмерной его дозы, данной любящей рукой ее невестки, она ускользнула от ужасающего кощмара правды в небесный покой.
Я опустилась на колени перед кроватью, прижалась лбом к ее руке и уронила легкую слезу на вышитые простыни.
— Ее больше нет, — сказала Селия.
— О, да, — мягко отозвалась я. — Как мирно она ушла, Селия. Я должна быть счастлива хотя бы этим.
— Хотя я и побежала за тобой и Джоном, я знала, что уже слишком поздно, — спокойно продолжала Селия. — Мне кажется, что она умерла сразу после того, как я дала ей лекарство.
— Джон так и сказал, что ее сердце может не выдержать этого, — я выпрямилась и механически поправила смятые покрывала, затем подошла к открытому окну и задернула занавеси. — Но я так просила его посидеть с ней.
— Не вини его, Беатрис, — немедленно отозвалась Селия. — У него было такое тяжелое путешествие. Он не мог этого предвидеть. Его ведь не было все это время, а мы находились с мамой каждый день и не замечали ничего. Не вини его.
— Нет, — сказала я и отвернулась от окна. — Нет. Никто, конечно, не виноват. Мы все знали, что у мамы хрупкое сердце. Я не виню Джона.
Вокруг нас стоял гул просыпающегося Вайдекра, приглушенный трагическим известием, передаваемым из уст в уста. Мы вышли из комнаты и закрыли за собой дверь.
— Кофе? — заботливо спросила Селия и позвонила. Из библиотеки доносился шум, это Гарри неуклюже старался привести в сознание Джона. Он насильно влил горчицу ему в горло, затем послышались звуки тяжелых рвотных спазмов, которые выворачивали Джона наизнанку. Селия скривилась, и мы пересели к окну, где было слышно только пение птиц.
Стояло чудесное тихое утро, запах роз и цветущих лугов насыщал воздух, словно напоминая о вечной жизни. Свежие листья буков, все еще серебряные от росы, шелестели на ветру, и туман стлался в долинах подобно бледному газу. За эту землю можно было отдать все, заплатить любую цену. И я обхватила пальцами чашку с горячим кофе и с удовольствием отпила глоток обжигающего напитка.
Дверь гостиной отворилась, и вошел Гарри. Он выглядел бледным и изможденным, но держался лучше, чем я боялась. По крайней мере, он не вел себя виновато, а именно этого я и опасалась больше всего. Молча он протянул руки Селии, и она кинулась в его объятия.
— Джон пришел в себя, — обратился он ко мне поверх ее головы. — Он мог бы выбрать лучшее время, чтобы напиться, но сейчас он трезв.
Селия налила ему кофе, и Гарри уселся у камина, где еще тлела вчерашняя зола.
— Похоже, смерть мамы легкой, — сказал он немного погодя.
— Мне тоже так кажется, — подтвердила Селия. — Она ничего не говорила. Только улыбнулась и заснула.
— Разве с нею была ты? — удивленно переспросил Гарри. — Я думал, Беатрис.
— Нет, — сказала Селия, и я опустила ресницы, чтобы скрыть удовлетворенный блеск глаз. — Беатрис пошла спать, разбудив меня. Я была с твоей мамой, когда она умерла.
Я подняла глаза и увидела, что Джон стоит в дверях гостиной, прислушиваясь. Поверх сорочки на нем был надет халат, а лицо и волосы еще блестели после умывания. Он выглядел встревоженным и настороженным. Я напряглась, словно кролик, увидевший горностая.
— Ей дали правильную дозу? — вмешался Джон. Говорил он, запинаясь.
— Как ты велел, — отозвалась я. — Селия сделала все в точности, как ты сказал.
— Селия? — переспросил он опять, щурясь от дневного света, и поднял руку, чтобы заслониться от яркого солнца Вайдекра. — Я думал, что это ты была там прошлой ночью.
— Слушай, ступай-ка в постель, — холодно вмешался Гарри. — Ты вчера оставил Беатрис и меня с матерью без всякой помощи, и Селия заменила меня. От тебя самого было мало толку.
Джон рухнул на стул у двери и уставился в пол.
— Четыре капли, — едва выговорил он. — Четыре капли через каждые четыре часа. Это не могло оказаться слишком много.
— Понятия не имею, о чем ты говоришь, — ледяным тоном произнесла я. — Ты дал мне флакон и велел напоить этим маму. Селия так и сделала. И она умерла. А теперь ты говоришь, что произошла ошибка.
Джон смотрел на меня, прищурив светлые ресницы, будто пытался разглядеть что-то, таящееся в его памяти, но ускользающее от него.
— Я никогда не делаю таких ошибок, — настойчиво повторил он.
— Никакой ошибки и не было, — нетерпеливо оборвал его Гарри. — Иди-ка спать. Мама умерла. Тебе следует уважать ее память.
— Извините. — Едва поднявшись со стула, он опять повалился на него. Гарри пришел ему на помощь, поддерживая его с одной стороны, и махнул мне, чтобы я поддержала его с другой.
— Не прикасайтесь ко мне, вы, двое! — воскликнул Джон и вскочил со стула. Но это движение оказалось слишком резким для него, и его колени подогнулись. Он бы упал, если б его не подхватил Гарри, а я не поддержала бы его под другую руку. Мы почти волоком дотащили обвисшее тело Джона в его комнату и уложили в постель.
Я повернулась, чтобы выйти, но Джон с неожиданной силой сжал мое запястье.
— Ведь я сказал: четыре капли, — правда, Беатрис? — прошептал он. Его глаза неожиданно сверкнули. — Знаешь, я понял, о чем она говорила и что увидела, когда пошла за книгой. Беатрис и Гарри. И я сказал тебе четыре капли, но ты велела Селии дать ей целый пузырек, так ведь?
Я чувствовала, как тонкие кости моей руки начинают трещать, но не сделала ни одного движения, чтобы вырваться. Я была готова к этому, он мог сломать мою руку, но не мое упорство. Мне было так стыдно лгать единственному человеку, который честно полюбил меня, но я смотрела ему в глаза, и мой взгляд сверкал зеленым пламенем. Я боролась за Вайдекр. Против меня он был слишком слаб.
— Ты был пьян, — горько сказала я. — Так пьян, что даже не мог найти лекарство, твоя сумка упала на пол, и все рассыпалось. Селия видела это. Ты не понимал, что делаешь. Я поверила тебе, так как думала, что ты — великий врач. Но ты был так пьян, что даже не мог осмотреть маму. Если она умерла из-за этого, то тебя следует повесить потому, что ты — убийца.
Он выронил мою руку, будто обжегшись.
— Четыре капли, — снова повторил он. — Я не мог сказать тебе ничего другого.
— Ты ничего не помнишь, — убежденно проговорила я — но если возникнет хоть какое-нибудь сомнение, хоть тень вопроса о смерти моей матери, то одного моего слова будет достаточно, чтобы тебя повесили.
Его светлые глаза расширились от отвращения, и он откинулся на подушки так резко, будто от меня пахнуло серой.
— Ты ошибаешься, — прошептал он. — Я все помню. Я в этом уверен. Это было как в бреду, но я все хорошо помню.
— О, как напыщенно! — внезапно мое терпение иссякло. И я повернулась, чтобы уйти. — Я пришлю тебе другую бутылку виски, — брезгливо сказала я. — Похоже, тебе она понадобится.


А затем я заколебалась.
На протяжении всего времени, что я готовилась к маминым похоронам, звала гостей, устраивала церемонию, обсуждала обеденное меню с Селией и организовывала траурный эскорт слуг, меня одолевали сомнения. По меньшей мере раз в день я подходила к двери Джона. Я научилась любить его так недавно. Я все еще любила его каким-то крохотным уголком моего лживого сердца, и любила очень сильно.
Но затем я останавливалась и замирала, думая о том, что Джон знает обо мне. Я с ужасом представляла, что будет со мной, если его грязные домыслы дойдут до ушей Селии. Если они вместе начнут гадать, кто отец Джулии. И я уходила прочь с каменным лицом. Он видел меня насквозь. Я различала свое отражение в его глазах, а этого я перенести не могла. Он знал ту унизительную цену, которую я заплатила за Вайдекр, и перед ним я была беспомощна и уязвима.
При всей суете пышных вайдекрских похорон я не забывала приказывать Страйду посылать очередную бутылку виски наверх доктору Мак Эндрю в его кабинет или в спальню каждый полдень и к обеду. Глаза Страйда встречались с моими в безмолвном сочувствии. «Мужественна до мозга костей», — таков был вердикт, вынесенный мне на половине слуг, и хотя просьбы Джона о свежем стакане или теплой воде немедленно удовлетворялись, слуги начали презирать его.
Слухи о его некомпетентности, повлекшей мамину смерть, распространились из Вайдекра в Экр, и на мили вокруг. Они достигли ушей знати через болтающих горничных и лакеев. И если б Джон надумал вернуться в нормальный мир визитов, балов и обедов, он бы увидел, что все двери перед ним закрыты. Для него не было входа в этот единственный мир, который он знал, до тех пор, пока я не ввела бы его обратно туда с помощью своей власти и очарования.
К нему не обращались как к врачу даже семьи йоменов
type="note" l:href="#note_18">[18]
в Чичестере и Мидхерсте. Сплетни достигли ушей торговцев, и в каждой деревне на сотню миль вокруг все знали о его пьяной оплошности в случае с леди Лейси и о горе, которое он причинил мисс Беатрис, украшению всего графства.
В течение нескольких дней мое горе действительно было неподдельным. Но страх перед Джоном и боязнь позора сделали меня равнодушной к нему. Уже в день маминых похорон, всего через неделю после того как я пугала своего мужа виселицей, я знала, что ненавижу его и не успокоюсь, пока он не исчезнет из Вайдекра.
Я надеялась, что Джон напьется в день похорон, но, когда я садилась в карету, поддерживаемая Гарри, он вышел из дверей тщательно одетый, в аккуратном, хорошего покроя костюме и с черной траурной лентой. Он был бледен, очень бледен и мерз несмотря на солнце. Во всяком случае он задрожал, когда увидел меня. Но судя по выражению его глаз, он намеревался держать себя в руках. По сравнению с ним Гарри выглядел толстым, обрюзгшим и самодовольным. Джон ровным шагом подошел прямо к коляске, как некий ангел мщения, и сел напротив нас, не говоря ни слова. Я почувствовала укол страха в сердце. Пьяный Джон был публичным унижением мне, его жене. Но Джон трезвый и жаждущий мщения мог погубить меня. Он имел полное право приказать контролировать меня. Он имел законное право следить за каждым моим шагом и проверять, где я спала. Он мог войти в мою комнату, лечь в мою постель в любое время дня и ночи. Больше того — и это просто невыносимо, — я сцепила руки в черных перчатках, чтобы они не дрожали, — он мог уехать из Вайдекра и принудить меня к публичному разводу, если я откажусь следовать за ним.
Похитив его имя для моего ребенка, я лишила себя свободы. Мои дни и мои ночи должны принадлежать этому человеку, моему мужу, моему врагу. И если он захочет заключить меня в тюрьму, избить меня или увезти из дома — он сделает это с полного благословения закона. Я лишилась даже ограниченных прав моего девичества. Я была его женой, и если мой муж ненавидит меня, то меня ожидает жалкое будущее.
Джон наклонился вперед и коснулся руки Селии, лежащей поверх молитвенника.
— Не грустите так, — нежно сказал он. Его голос звучал хрипло от недосыпания и пьянства. — Она умерла легкой мирной смертью. А пока ваша мать была жива, она наслаждалась вашей любовью и любовью маленькой Джулии. Не надо так горевать. Каждый из нас может только надеяться прожить такую достойную жизнь и иметь такую легкую кончину.
Селия благодарно склонила голову.
— Да, вы правы, — ее голос был еле слышным от едва сдерживаемых слез. — Но для меня это большая потеря. Хотя она была всего лишь моей свекровью, я любила ее будто мою родную мать.
Я почувствовала на себе тяжелый ироничный взгляд Джона при этом безыскусном признании Селии. Мои щеки вспыхнули от гнева на него и на всю эту сентиментальную болтовню.
— Конечно, — согласился Джон, не сводя с меня глаз. — Я уверен, что Беатрис чувствует то же самое, не правда ли, Беатрис?
Я старалась найти тон, который скрывал бы гнев и страх, испытываемые мною от этой изощренной травли. Джон скользил как опытный конькобежец по тонкому льду. Он насмехался надо мной, он пугал меня. Но у меня тоже есть власть, и ему лучше не забывать об этом.
— Разумеется, — ровно произнесла я. — Мама всегда говорила, что она счастлива тем выбором, который сделали ее дети: такая любящая невестка и такой внимательный зять — врач.
Это задело Джона. Одно мое слово, и университет вычеркнет его имя из анналов. Одно мое слово, и петля будет готова для него, и острый ум не сможет спасти его. Ему следует помнить об этом, и если он доведет меня до крайности, меня не испугают скандал и сплетни, у меня хватит смелости обвинить его в маминой смерти. И никто не сумеет опровергнуть мои слова.
Джон сидел в коляске рядом с Гарри, стараясь даже краем одежды не коснуться его. И я видела, как кусает он губы, чтобы они не дрожали, и сжимает руки в кулаки.
Все четверо мы отрешенно смотрели в окна коляски, глядя на уносящиеся высокие деревья, нескончаемые поля и маленькие домики Экра. Послышался погребальный звон колокола, и я увидела, как работники, бывшие в поле, сняли шапки, выпрямились и остались так стоять, пока наша коляска не скрылась из виду. Тогда они сразу вернулись к работе, а я пожалела о тех временах, когда им давался оплаченный выходной, чтобы они могли почтить память ушедшего хозяина. Но все наши арендаторы, даже самые бедные, пришли в церковь, бросив утренние дела, чтобы проводить маму в последний путь.
Вместе с ней уходило в прошлое то, что еще было связано со старым сквайром. После ее неожиданной смерти земля и дом переходили в руки нового поколения. И в церкви, и на кладбище люди тихо говорили друг другу, что мамин уход означает прощание со старыми порядками и обычаями. Но большинство из них склонялось к мнению, что работникам в Вайдекре нет нужды страшиться перемен и неопределенного будущего, пока реальная власть принадлежит не сквайру, который, как и все хозяева, печется о нововведениях и прибылях, а его сестре, которая знает свою землю лучше, чем иная леди знает свою собственную гостиную, и чувствует себя в полях более уверенно, чем в бальной зале.
Гроб внесли в церковь, следом вошли мы, и начался траурный обряд. Затем открыли вайдекрский склеп и маму положили рядом с отцом. Позже мы с Гарри установим здесь памятник, подобный тому, который уже высился у северной стены над папиной могилой. Викарий, доктор Пирс, закончил заупокойную службу и закрыл молитвенник. На минуту я забыла, где я нахожусь, подняла лицо, как пойнтер, принюхивающийся к ветру, и со страхом произнесла:
— Я чувствую, как пахнет гарью. Гарри пожал руку викария, дал знак пономарю закрывать склеп и повернулся ко мне.
— Мне кажется, ты ошибаешься, Беатрис, — уверенно сказал он. — В это время года невозможно поджечь жнивье или вереск и нет угрозы случайных пожаров.
— Но я слышу, — настаивала я. — Пахнет гарью, — я посмотрела на запад, откуда дул ветер. Далеко на горизонте виднелось крохотное, не больше булавочной головки, пятнышко. — Там, — показала я. — Что это?
Гарри посмотрел в том же направлении и с глупым удивлением произнес:
— Похоже, что ты права, Беатрис. Это пожар. Удивляюсь, почему бы? Не похоже, что горит сарай или даже дом — пожар слишком большой.
Все, слышавшие нас, обернулись, чтобы взглянуть на зловещее пятно, мерцающее на горизонте, и по церкви пополз шепот. Я прислушалась, не прозвучит ли в нем нечто большее, чем деревенское любопытство.
— Это Каллер
type="note" l:href="#note_19">[19]
, — произнес позади меня голос, тихий от сдерживаемого удовлетворения. — Каллер обещал, что придет в этот день. Он сказал, что пожар будет виден даже из церкви. Каллер здесь.
Я резко обернулась, но лица позади меня ничего не выражали. Тут раздался топот копыт, и потная лошадь промчалась по улице, неся маленького парнишку, торчавшего как стручок на ее широкой спине.
— Папа! Это Каллер! — звенящим голосом прокричал он. Воцарилось молчание.
— Папа! Подожгли новую плантацию мистера Бриг-гса. Там, где он огородил общинную землю, выгнав батраков, и посадил пятьсот деревьев. Каллер поджег этот лес, и сейчас там, наверное, одни головешки. Мама послала меня за тобой. Но пожар не задел нас.
Отцом парнишки был Билл Купер, один из людей, никогда не обращавшихся к нам за арендой, независимо живущий на своей земле. Он поклонился мне, прощаясь, и направился к воротам. Я поспешила за ним.
— Кто этот Каллер? — спросила я.
— Он — предводитель самых отчаянных банд, состоящих из мятежников и поджигателей, — ответил Купер, ведя за собой на поводу лошадь. Позабыв о своих новых черных шелках, я придержала его лошадь, пока он открывал ворота и усаживался позади своего сына. — Он назвал себя Каллер, потому что утверждает, что все богатство наших лендлордов — награбленное и должно быть отобрано у них.
Купер глянул вниз и увидел мои потемневшие от гнева и страха глаза.
— Прошу прощения, мисс Беатрис, я хотел сказать, миссис Мак Эндрю. Я только повторяю то, что сам слышал.
— Почему я ничего не слышала о нем? — моя рука все еще придерживала поводья.
— Я сам услышал о нем только вчера, — объяснил Билл Купер. — Он лишь недавно перекочевал к нам в Сассекс из другого графства. Я слышал, будто мистер Бриггс нашел записку, прибитую к одному из его деревьев. Она предупреждала, что те, кто заботится о деревьях больше, чем о людях, не имеет права на землю — и что пришло время посчитаться с хозяевами.
Он натянул поводья и послал было лошадь вперед. Я чувствовала на себе изумленные взгляды Гарри, Селии и Джона, но не в силах совладать с собой, уцепилась лошади под уздцы. Меня гнал страх.
— Подождите, Купер, — повелительно настаивала я. — Что он за человек? — Я всячески старалась не попасть под удар копыта.
— Рассказывают, что он ездит на огромной вороной лошади. И будто бы раньше он был сторожем в одном из поместий, хорошо изучил дворян и теперь ненавидит их. Его банда готова идти за ним хоть в ад. За ним, неотступно как тени, следуют две черные собаки. Говорят даже, что он безногий, он как-то странно сидит на лошади. Его называют Смерть. Мисс Беатрис, мне нужно ехать, он хозяйничает рядом с моей землей.
Я отпустила его. Моя рука бессильно повисла, и лошадь промчалась мимо меня, я даже почувствовала как она задела меня своим грубым хвостом. Я знала его, этого Каллера. Я знала его. И отблеск этого пожарища был на нашем горизонте. Я пошатнулась.
Мгновенно Селия оказалась рядом.
— Беатрис, тебе нехорошо? — спросила она.
— Посади меня, пожалуйста, в коляску, — жалобно попросила я. — Мне нужно домой. Пожалуйста, отвези меня домой, Селия.
Всем объявили, что я слишком подавлена потерей матери и не могу попрощаться с присутствующими. Добрые почтительные лица проводили взглядами наш экипаж. Здесь не было никого, кто мог бы предоставить убежище банде отчаянных головорезов, угрожавших миру на нашей земле, уверяла я себя. Ни один из моих людей не даст приют Каллеру на территории Вайдекра, хотя бы даже тот оказался уроженцем этих мест. Он может бесчинствовать вблизи границ нашего прихода, при попустительстве тех, кто хотел бы видеть нас униженными, но у себя в Вайдекре я держу в своих руках власть не только над благосостоянием людей, но и над их сердцами. Пока меня любят, Каллер не будет здесь хозяйничать. Даже если он знает и любит Вайдекр так же, как и я.
Из моей груди вырвалось рыдание, и Селия мягко обняла меня.
— Ты устала, — нежно произнесла она. — Не делай сегодня ничего, пожалуйста. Ты столько перенесла за эти дни, не надо больше ни о чем заботиться. Отдыхай, моя дорогая.
Я, действительно, ужасно устала. И была очень напугана. Мое беззаветное мужество и напускная храбрость сгорели подобно лесу мистера Бриггса, не оставив после себя ничего, кроме выжженной земли, над которой даже не слышно пения птиц. Для меня не будет ни мира, ни покоя, пока Каллера не схватят. Я уронила голову на плечо Селии и украдкой бросила взгляд на моего мужа, сидевшего напротив. Он изучал мое бледное лицо так, будто читал в глубинах моей души. Наши глаза встретились, и я увидела в них острое профессиональное любопытство. Я непроизвольно вздрогнула, несмотря на яркий солнечный свет. День, обещавший тепло и солнце, затуманился, и тучи на горизонте смешались с дымом пожара. Каллер, меньше, чем в сотне миль от моих границ, и Джон Мак Эндрю рядом со мной — нет, в таком окружении я не могла чувствовать себя в безопасности.
Мой страх и отчаяние подействовали на Джона как ведро холодной воды. Его собственное смятение было мгновенно забыто, когда он увидел ужас, отразившийся на моем лице. И сразу его острый ум вырвал его из пьяного оцепенения:
— Кто этот Каллер? — он резко наклонился вперед, его речь была отчетливой. — Кто он тебе?
Я опять задрожала и спрятала лицо на плече Селии.
— Не сейчас, — мягко удержала она Джона. — Не спрашивайте ее ни о чем.
— Но только сейчас мы можем узнать правду, — жестко отозвался Джон. — Кто это? Почему он так пугает тебя?
— О, Селия, я хочу домой, — мой голос дрожал. — Положи меня в постель.
Когда наша коляска остановилась у входа в дом, я позволила Селии отвести меня наверх и уложить в постель, точно заболевшего ребенка. Я приняла две капли лауданума, чтобы не слышать клацанья захлопывающегося капкана, ржанья испуганной лошади, падающей навзничь вместе с ее седоком, предсмертного легкого вздоха моей матери. Я заснула крепко, как ребенок.
Завещание было прочитано после полудня, и к ужину большинство гостей оставили нас, скрывая кто свое разочарование, кто — радость от маленьких даров, завещанных им. Мамино скромное состояние было разделено поровну между мной и Гарри. Конечно, она никогда не владела поместьем. Земля, по. которой она ходила, камни под ее ногами, деревья, колышущиеся над ее головой, и даже птицы, что вили в них гнезда, — все это никогда не принадлежало ей. В девичестве она жила в доме своего отца. После замужества — в доме мужа, на его земле. У нее не было даже фартинга, который она могла бы назвать своим. Все деньги, которые она оставила, принадлежали ей не более, чем те драгоценности, которые она передала Селии после ее замужества. Все, чем она владела в Вайдекре: счета в банке, драгоценности, дом, сад — было не более чем взято взаймы.
А все хозяева всегда презирают своих должников.
Зато ее богатая бедность сделала ее завещание очень простым и чтение его было закончено к чаю. Когда в девять часов я вышла к ужину, в доме оставались лишь Джон, Гарри, Селия и наш викарий доктор Пирс.
После ночи маминой смерти Джон впервые спустился вниз, чтобы провести с нами вечер, и я, в виде исключения, благословила дурацкую бесчувственность Гарри, который совершенно не замечал напряжения, царившего в комнате. Несмотря на некоторую подавленность, он громко болтал с доктором Пирсом, пока они с Джоном стояли в библиотеке у камина. Глядя на Гарри, греющегося у камина со стаканом шерри в руке, никто не мог бы себе представить, что всего несколько дней назад он выводил Джона из оцепенения, вызванного алкоголем, в этой самой комнате. Или что когда-то он в страстном отчаянии бросил свою сестру на пол этой же комнаты и овладел ею. Но, судя по нахмуренному и напряженному виду Джона, как раз он хорошо представлял себе подобные картины. Селия же еще незабыла его пьяный загул и тревожно посматривала на его лицо и на стакан в его руке. Но тут Джон отвернулся от окна и улыбнулся ей:
— Не смотрите на меня так тревожно, Селия. Я не стану ломать мебель.
Селия слегка покраснела, но ее глаза прямо встретили его взгляд. Всякий, глядя на нее, заметил бы ее искреннюю и чистую привязанность к нему, заботу о его здоровье.
— Я не могу не тревожиться о вас, — извиняющимся тоном сказала она. — Сейчас такое трудное время. Я рада, что вы с нами в этот день. Но если вы передумаете и захотите обедать один в вашей комнате, я прикажу принести поднос туда.
— Вы очень внимательны, Селия, — Джон с благодарностью кивнул. — Но я достаточно долго был один. Моей жене понадобится моя поддержка и мое общество в предстоящие недели. — Он сказал «моя жена» таким же тоном, каким мог сказать «мое злосчастье» или «моя змея». Его голос прерывался от отвращения, когда он смотрел на меня. Даже от маленькой наивной Селии не укрылась саркастическая интонация этих слов и притворность его заботливости. Гарри замолк и с любопытством взглянул в нашу сторону. Зрелище, что и говорить, было любопытное: Джон, стоящий спиной ко всем, Селия, слегка побледневшая и выронившая, не заметив того, шитье, и я, сидевшая небрежно прислонившись к круглому столу и перелистывающая страницы газеты с деланным вниманием, но напряженная как занесенный хлыст. Джон потянулся к графину и налил себе полный стакан. Он опрокинул его в себя так, будто это было лекарство.
На наше счастье, появление Страйда прервало эту сцену. Распахнув двери, он пригласил нас ужинать. Я насладилась легкой местью, небрежно пройдя мимо Джона, чтобы принять руку Гарри, и махнув по его ногам юбками. Гарри устроился во главе стола. Я — на противоположном его конце, где прежде сидела мама, Селия села как обычно справа от Гарри, Джон сел рядом с ней, напротив доктора Пирса. Близость Джона заставила меня оскорбленно застыть, но зато я увидела, что его она сделала совершенно больным.
Он делал усилия, чтобы сохранять холодную галантность по отношению к Гарри, но, по всей видимости, даже физически не мог выносить моего брата. Если рука Гарри случайно задевала его рукав, Джон вздрагивал, словно от прикосновения к чему-то заразному. Гарри был отвратителен ему, так же как была отвратительна я. Моя непосредственная близость оказалась пыткой для него, поскольку напоминала о его былом желании. Он едва мог прикоснуться к еде, и я с болезненным любопытством следила, выдержит ли его стойкость испытание двойным давлением: его гневом и насильственным молчанием. Он отставил свой стакан почти нетронутым, и я кивнула лакею снова до краев наполнить его.
Доктор Пирс недавно появился в нашем приходе и мало что понимал в этой семейной сцене. Но, будучи светским человеком, он с вежливым интересом расспрашивал Гарри о его фермерских экспериментах. Гарри чрезвычайно гордился теми новшествами, которые он ввел на нашей земле, зажиточностью арендаторов, которую он считал следствием своего мудрого правления, и известностью Вайдекра как одного из наиболее передовых хозяйств. За мной числились другие достоинства: моя любовь к старинным методам хозяйствования и моя репутация внимательной и чуткой к нуждам поместья хозяйки привлекали ко мне многие сердца.
— Когда я только стал сквайром, у нас насчитывалось с десяток поденщиков и мы пользовались плугами, дошедшими до нас без изменений со времен римского нашествия, — хвастливо говорил Гарри, оседлав своего любимого конька. — А сейчас мы пашем плугами, которые ведут борозду до самой вершины холмов, и почти не держим батраков в Экре.
— От этого для нас мало пользы, — холодно отозвалась я с другого конца стола. Краем глаза я заметила, как Джон вздрогнул от звука моего голоса и непроизвольно потянулся за стаканом. — Батраки, которые, бывало, жили в лачугах вокруг деревни, теперь стали работать поденно или даже жить в работном доме и работать в его бригадах. А твои замечательные плуги, распахивая старые добрые луга, создают избыток засеянной земли, что постепенно, год за годом, приведет нас к излишку урожая. Цена на хлеб упадет, зерно едва будет окупать расходы с его продажи, его станут выращивать все меньше, и в первый же неурожайный год произойдет взрыв, поскольку цены подскочат до неба.
Гарри через стол улыбнулся мне.
— Ах, ты, старый тори, — поддразнил он меня. — Ты ненавидишь всякие перемены, но именно ты ведешь запись расходов и не хуже меня знаешь, что пшеничные поля прекрасно окупаются.
— Да, они дают нам доход. Они дают доход дворянству. Но они принесли мало добра людям в Вайдекре. И они доставили столько горя тем, кого мы называем своими людьми, тем, кто жил в лачугах, которые мы снесли, и тем, кто держал своих свиней на общинной земле, которую мы отобрали.
— Ах, Беатрис, — продолжал свои поддразнивания Гарри. — Ты поешь на два голоса. Ты радуешься, когда записываешь в книги наши доходы, но в глубине души ты предпочитаешь старые, расточительные методы хозяйствования.
Я улыбнулась в ответ почти виновато, позабыв в эту минуту Джона, позабыв свои страдания, думая только о Вайдекре. Замечание Гарри выглядело справедливым. Наши разногласия начались с тех пор, как мы стали совместно управлять землей. Если бы я посчитала его методы угрозой для жизни и процветания Вайдекра, я могла бы запретить их в ту же минуту. Стоило мне наложить вето на любой его план, и мы никогда больше не услышали бы о нем. Но меня, одну из ничтожной горсточки богатого дворянства среди миллионов бедноты, пугало и заботило то, что нововведения Гарри и развитие хозяйства во всей стране делало богатых еще богаче, а бедных — беднее.
— Да, это правда, — призналась я, улыбнувшись Гарри. — Я всего лишь сентиментальный фермер.
Стул Джона резко скрипнул, царапая полированный пол, когда мой муж резко поднялся и вышел из-за стола.
— Прошу извинить меня, — сказал он, намеренно игнорируя меня и обращаясь только к Селии. Тяжело ступая, он прошел к двери и со стуком закрыл ее за собой, как бы подчеркивая свое отвращение к нам и к этой освещенной свечами комнате. Селия испуганно глянула на меня, но я даже не повела бровью.
— Но вы ведь приехали с севера, — обратилась я к доктору Пирсу, будто меня и не прерывали, — где, я думаю, выращивают мало пшеницы. И должно быть, вы находите нашу страсть к дорогой пшенице и к белой муке странной.
— В некотором роде да, — признался он. — В моем родном графстве, Дархэме, бедные до сих пор едят черный хлеб. По сравнению с вашими золотыми булками он довольно гадкий, но зато дешево стоит. Они едят много картофеля, выпечку предпочитают из грубой муки. Все это делает пшеницу гораздо дешевле. Здесь, я думаю, беднота очень зависит от урожаев пшеницы?
— О, да, — тихо подтвердила Селия. — Вот и Беатрис так говорит. Это неплохо, пока цены на зерно остаются низкими, но стоит им вырасти, как начинается настоящая нужда, поскольку у бедняков нет другой пищи.
— Потом, эти проклятые хлебные бунты, — возмущение Гарри было основательно подогрето двумя выпитыми бутылками вина. — Они рассуждают так, будто мы специально насылаем дожди, чтобы погубить урожай и взвинтить цены.
— Это еще не все, — продолжила я. — Мы всегда оставляем все зерно в Вайдекре, но бывают нечестные торговцы, которые укрывают зерно от рынка и норовят его переправить в другое графство. Намеренно создавая нехватку хлеба, они прекрасно понимают, что после этого начнется голод и беспорядки.
— Если б только они опять вернулись к выращиванию ржи, — вздохнула Селия.
— Что ты такое говоришь, — рассмеялся Гарри. — Ведь это же мои покупатели. Я бы хотел, чтобы они ели только белый хлеб из моей пшеницы, ничего, если немного поголодают в неурожайный год. Придет день, когда мы засеем всю землю пшеницей и наша страна будет есть прекрасный белый хлеб.
— Если ты сможешь добиться этого, Гарри, заметь, я говорю «если», — сказала я, — то удачи тебе. Но пока я веду это хозяйство и держу книги, мы не станем засевать новую землю пшеницей. Хорошо, когда так поступает только один фермер, но если по этому пути пойдет вся страна, то нас ждут неудачи. Придет неурожайный год, и много таких ферм погибнет. Вайдекр никогда не станет хозяйством одной культуры.
Гарри кивнул.
— Ладно, Беатрис, — согласился он. — Ты у нас главная. Давай больше не будем докучать Селии и доктору Пирсу своими фермерскими заботами.
Он вернулся на свое место, и я кивком велела слугам переменить тарелки. Доктор Пирс и Гарри принесли с комода блюдо с сыром и огромную серебряную вазу с фруктами, выращенными на нашей земле.
— Нужно быть весьма недалеким человеком, чтобы не любить работу, приносящую такие замечательные плоды, — вежливо заметил доктор Пирс. — Вы питаетесь, как дикари в золотом веке, у себя в Вайдекре.
— Боюсь, что мы и вправду дикари, — легко сказала я, взяла один из персиков и стала счищать с него пушистую шкурку. — Земля наша так хороша, а урожаи так высоки, что иногда я начинаю верить в колдовство.
— Ну, а я верю в науку, — стойко произнес Гарри. — И колдовство Беатрис хорошо согласуется с моими экспериментами. Но, уверяю вас, доктор Пирс, что вы бы сочли мою сестру за ведьму, если б когда-нибудь видели ее во время сбора урожая.
— Это правда, Беатрис, — рассмеялась Селия. — Я помню, как-то тебя попросили отвести Си Ферна в деревню, чтобы подковать. Мы же с мамой ехали по делам в Чичестер, и вдруг по дороге я увидела тебя, ты стояла в центре поля, шляпа упала с твоей головы, лицо было поднято к небу, а в руках огромные охапки маков и шпорника. Ты была похожа на застывшую языческую богиню. Мне даже пришлось отвлечь внимание мамы на что-то другое, настолько ты напоминала колдунью.
Я сокрушенно рассмеялась.
— Вижу, что я приобрела нехорошую известность, — с притворным сожалением признала я. — И над моими странностями смеется каждый подмастерье в Чичестере.
— Хоть я и недавно в Экре, — поддержал меня доктор Пирс, — но до меня тоже доходили странные слухи. Один из ваших старых батраков, миссис Мак Эндрю, уверяет меня, что он всегда приглашает вас на чай и просит прогуляться по его земле во время сева. Он клянется, что если мисс Беатрис сделает несколько шагов за плугом, это спасет поля от губительных туманов и сохранит урожай.
Я кивнула Гарри.
— Тайк, и Фростерли, и Джеймсон, — уверенно сказала я. — И еще некоторые верят в это. Думаю, что просто пара хороших сезонов совпали со временем, когда я после папиной смерти распоряжалась работой в поле.
Тайная струна ностальгии дрогнула в моем сердце при воспоминании об этих добрых годах. Первый год моей зрелости, когда я встретила и полюбила Ральфа под голубым небом нескончаемого лета. И следующий год, когда Гарри был Господином урожая и ехал на огромном снопе пшеницы, как Король Лето. Был еще третий год, и третий полюбивший меня человек, Джон, целовавший мои руки и глядевший мне в глаза. Все эти годы следовали почти один за другим и были такими сказочно добрыми для нашей земли.
— Колдовство и наука, — сказал доктор Пирс. — Неудивительно, что ваша земля процветает.
— Надеюсь, что так и будет, — не знаю, почему мне вдруг показалось, что зловещая тень упала на нашу беседу. Мрачное предчувствие, пока еще такое же неясное, как легкий дымок пожара на горизонте, коснулось моего сердца. — Ничего нет хуже, чем злой год после многих хороших урожаев. Люди становятся чересчур доверчивыми. Они ждут слишком многого.
— Вы совершенно правы, — быстро отозвался доктор Пирс, подтвердив тем самым мнение Гарри о нем как о жестокосердном реалисте, а мое как о напыщенном чурбане. Я достаточно хорошо знала, что последует за этим: тирада против бедности, ненадежности батраков при выплате ренты и десятины, их легкомысленной плодовитости и непомерной требовательности. Если мы с Селией сейчас оставим мужчин, то есть шанс, что они закончат свои пустые разговоры до чая. Я кивнула Селии и она, оставив несколько виноградин на тарелке, послушно встала вместе со мной. Страйд направился к двери, но Гарри отстранил его и сам распахнул двери для нас обеих. Я пропустила Селию вперед и, взглянув в потеплевшие глаза Гарри, поняла, что правильно истолковала его жест. Беседа о земле напомнила ему о моей власти и о моей красоте. Он похоронил свой ужас и страх вместе с мамой, и сегодня ночью мы опять будем любовниками.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Вайдекр - Грегори Филиппа



Страшный роман, но очень поучительный: 9/10.
Вайдекр - Грегори Филиппаязвочка
31.07.2013, 22.45





Психически больной человек, выросший без любви, не имеющий представления о морали. В результате- исковерканная собственная жизнь, низведенная до абсурда ради материального... и разрушенные жизни и судьбы окружающих... А дети?. Прекрасно написанный роман о постепенном разрушении личности. Читаешь- мерзость, от которой окрухающим не избавиться.
Вайдекр - Грегори ФилиппаМирра
11.08.2013, 7.16





Хорошо написано, я бы назвала - пособие "как разрушить свою жизнь".
Вайдекр - Грегори ФилиппаGala
21.08.2013, 0.49





Какое то извращение спать с братом этот роман вызвал только отвращение мерзость какая то фу ни с могла до конца прочитать.
Вайдекр - Грегори ФилиппаМария
24.09.2014, 4.48





Какой ужас
Вайдекр - Грегори Филиппаваля
24.09.2014, 22.40





УЖАС!
Вайдекр - Грегори Филиппалиля
13.12.2014, 21.35





Восхитительный роман, прекрасно и свежо написанный. Конечно, если вы предпочитаете только истории из серии "они поженились и умерли в один день", то не тратьте время. Ханжам тоже советую не читать.
Вайдекр - Грегори ФилиппаInga
13.02.2015, 11.24





Черненькая книжечка. Я категорически против авторов,которые используют свой Богом данный талант для создания извращенных образов и смакования всяческого дерьма.
Вайдекр - Грегори ФилиппаМарианна
11.03.2016, 23.22





Ну не вызывает роман таких сильных чувств как мерзость и ужас.да,инцест,но автор не любовь межлу героями написала,а скорее связь с братом для героини повод завладеть поместьем,то есть расчет.вот если бы они любили друг друга,то это было бы хуже.
Вайдекр - Грегори ФилиппаЖанна
28.06.2016, 19.53





Замечательная книга.
Вайдекр - Грегори Филиппататьяна
26.10.2016, 8.23








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100