Читать онлайн Вайдекр, автора - Грегори Филиппа, Раздел - ГЛАВА 12 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Вайдекр - Грегори Филиппа бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.14 (Голосов: 37)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Вайдекр - Грегори Филиппа - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Вайдекр - Грегори Филиппа - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Грегори Филиппа

Вайдекр

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ГЛАВА 12

При таких опытных советчиках, как загонщик Шоу и я, у Гарри были все шансы на успех, и первый день охоты в октябре превратился в одну долгую славную гонку, которая началась на общинной земле. Затем большой петлей мы обогнули поля за нею, и убили лиса там, где лес Вайдекра граничит с вересковой пустошью. Это был старый опытный зверь. Клянусь, я уже охотилась за ним в последний год жизни папы. Тогда ему удалось уйти от своры наших гончих, но сейчас он стал тремя годами старше, папы уже не было в живых, и даже неопытный Гарри, который был начисто лишен охотничьего инстинкта, догадался, что хитрое животное стремится к воде, чтобы замести следы.
— Выпускай собак, Гарри, — кричала я, перекрывая лай гончих и грохот копыт, и ветер относил мои слова прочь.
Горн запел «Ту-ру-у! Ту-ру-у!», лошади рванулись вперед, а за ними ринулись в свою атаку нетерпеливые гончие. Лис помчался от них из последних сил. Ему почти удалось ускользнуть, но они догнали его на самом берегу, и Гарри, с трудом протолкавшись среди голодных и злых собак, отрезал ему хвост и подал его, еще окровавленный, мне. Я поблагодарила и приняла приз затянутой в перчатку рукой. Этот дар я получала каждый охотничий сезон, начиная с одиннадцати лет, когда папа вымазал мне лицо отвратительно пахнущей липкой кровью.
Мама задохнулась от ужаса, увидев меня, измазанную кровью подобно первобытному дикарю, и готова была открыто возражать отцу, когда он сурово объяснил ей, что мне нельзя умываться.
— Ребенок пахнет лисицей, — сказала мама. Ее голос, дрожащий от гнева, внезапно упал до шепота.
— Это традиция, — тон отца не допускал возражений. Для него этого было достаточно, для меня — тоже. Видит Бог, я не была разборчивой маленькой куклой, но когда он размазал кровь по всему моему лицу еще не высохшим обрывком хвоста, я покачнулась в седле от отвращения. Но я не упала, и я не стала умываться.
Я решила эту проблему по-своему и теперь, оглядываясь назад, понимаю, что это был способ типичный для меня. Папа сказал, что мне нельзя умываться, пока кровь сама не сотрется. Я размышляла над этим несколько часов, пока кровь сохла, воняла и стягивала мою кожу, а затем отправилась к песчанику за нашими конюшнями, села там и терла лицо песком до тех пор, пока кожа не стала чистой.
— Ты умывалась, Беатрис? — строго спросил папа, когда мы встретились за завтраком на следующий день.
— Нет, папа, я просто стерла ее, — ответила я. — Можно, я теперь умоюсь?
Раскат ласкового смеха потряс зазвеневшие окна и серебряный кофейник.
— Стерла ее? Ах ты, моя любимая малышка! — стонал он от смеха, промокая глаза салфеткой. — Да, да, теперь можешь умыться. Ты не нарушила традицию, все в порядке. И сделала это совершенно по-своему, вот что смешно.
И сейчас, принимая окровавленный хвост от Гарри, я мыслями унеслась к той сцене. Запах свежей крови напомнил мне все так живо, будто это случилось вчера. Но папы уже нет со мной, и все теперь совсем не так.
— Хороший гон, мисс Лейси, — обратился ко мне один из молодых Хаверингов, сводный брат Селии, Джордж.
— Да, очень, — улыбаясь отозвалась я.
— А как вы замечательно скакали, — в его глазах светилось почтение. — Я даже не мог уследить за вами. Когда вы взяли то последнее препятствие, я закрыл глаза, боясь, что нижний сук сбросит вас с лошади.
Я рассмеялась, вспомнив это.
— Представь, я тоже закрыла глаза, — призналась я. — Я так увлеклась, что забыла о всякой осторожности и бросила Тобермори на препятствие, даже не видя дерева. Когда я заметила, что между его ветвями и изгородью совсем нет места, было уже поздно. Я едва успела пригнуться, в надежде, что мне удастся остаться невредимой. Так и произошло, но я даже почувствовала, как ветка оцарапала мне спину.
— Я слышал, что вы тоже принимали участие в скачке, — сказал Джордж, обратившись к Джону Мак Эндрю, подскакавшему к нам. Солнце вдруг засветило ярче, и мы улыбнулись друг другу.
— Это была просто мимолетная фантазия, — ответила я. — Доктор участвует в скачках лишь при очень высоких призах.
Яркие глаза Джорджа оглядели нас по очереди.
— Надеюсь, Тобермори не проиграл? — поинтересовался он.
— Нет, — и я улыбнулась Джону. — Но впредь я буду осторожнее.
Джордж рассмеялся, сделав на прощанье комплимент Гарри, и мы остались вдвоем. Но сейчас на меня смотрел опытный врач, а не влюбленный.
— Вы бледны, — сказал он. — Вы нехорошо себя чувствуете?
— Уверяю вас, все в порядке, — я улыбнулась, чтобы придать уверенности своим словам. Даже произнося эти слова, я ощущала слабость и тошноту.
— Я вижу, что нет, — кратко ответил доктор. Он спешился и требовательно протянул мне руки. Я пожала плечами и, соскользнув с седла, позволила ему подвести меня к упавшему дереву. Когда я села, мне стало немного получше и я почувствовала острый, холодный запах опавших листьев, идущий от земли.
— Что случилось? — спросил доктор. Он не отпускал моей руки, осторожно нащупывая мой пульс.
— Оставьте, — я отобрала руку. — Доктор, я не могу себе позволить еженедельные консультации. Мне несколько нездоровится, потому что как раз прошлой ночью мы снимали пробу с вина из первого урожая Гарри. Это, надо сказать, настоящий уксус и понадобится весь сахар Западной Индии, чтобы хоть немного подсластить его. Это вино обошлось нам в целое состояние, и, конечно, у меня теперь подлейшая головная боль — как из-за наших расходов, так и потому, что побаливает печень.
Доктор рассмеялся, совершенно не обиженный. Затем тактично оставил меня одну, отправившись поболтать со знакомыми. Теперь я могла спокойно прислониться к дереву и передохнуть.
Я, конечно, бессовестно лгала. Накануне мы действительно пили кислое вино нашего первого урожая. Я опять была беременна. И мне стоило много сил болтать и шутить с Гарри, Джорджем и Джоном Мак Эндрю, в то время как внутри меня росло и зрело это подлое семя.
Тому, что Джордж не мог уследить за моей головокружительной скачкой, не приходилось удивляться. Я скакала для того, чтобы упасть. Хороший, сокрушительный удар освободил бы меня от этого бремени, но Тобермори был слишком хорошо натренирован, а я была слишком опытным наездником. Я совершала головокружительные прыжки, но оставалась все той же очаровательной наездницей, на вид невинной, как Диана-охотница, но на первом месяце беременности. Сегодня мне не повезло так же, как не повезло неделю назад, когда я обратилась к знахарке.
Ее поиски потребовали некоторых усилий, так как со времени исчезновения Мэг ни одна старая колдунья не пробовала свои силы в этом опасном искусстве. Я обратилась к Мери, хорошенькой дочери миссис Ход-жетт, уверив ее, что мне требуется приворотное зелье. Она непонимающе взглянула на меня, как на человека, которому никогда не может понадобиться нечто подобное. Но, как я и предвидела, она знала имя одной старой дамы, живущей на общинных землях Хаверингов.
Будучи прекрасно знакомой с условиями жизни бедноты в моей стране, я ожидала увидеть нищую лачугу, но дом, в котором жила старая колдунья, был хуже, чем хлев, в котором мы держали свиней. Грязный глиняный пол, стены сложены из торфа и обрубленного кустарника, для потолка использовались те же материалы, и он был таким же грязным. Едва открыв дверь, я поняла, что мне не следовало приходить сюда. Но мне больше некуда было обратиться, и я осталась. Я прошла через это. Омерзительная ведьма протянула мне глиняную бутылочку, заткнутую грязной тряпкой, и быстро припрятала брошенные мной серебряные шиллинги. Я унесла снадобье домой и вечером выпила большую его часть.
Мне было так плохо, что я даже испугалась. Всю ночь и целый день меня рвало, слабило, но я чувствовала, что ребенку это не причиняет ни малейшего вреда. Мы были с ним нерасторжимы. Несмотря на предельную слабость, мне пришлось скакать к грязной лачуге этой ведьмы опять и вновь просить о помощи.
Она ничего не могла мне предложить, кроме еще одной порции лекарства. Однако, нагнувшись к самому моему уху, знахарка прошамкала, что тупой нож быстро избавит меня от плода и что она берется это сделать. Но с меня было довольно. Я подозревала, и думаю, что справедливо, что она готова продолжать свои хорошо оплачиваемые попытки, пока не уморит ребенка или меня. Я не доверяла ее грязной комнате, где она варила свои сорняки, почтительно называя их травами. И, когда я почувствовала себя достаточно хорошо, чтобы иметь возможность трезво размышлять, я обратилась к другим вариантам.
Конечно, я подумала о Селии. Милая маленькая Селия, такая любящая и добрая. Я помнила ее безоговорочную поддержку в прошлый раз и ее трепетное отношение к Джулии. Мое сердце воспряло, и тень улыбки мелькнула на моем лице. Кроме того, у меня появляется еще один шанс положить моего ребенка в колыбель наследника. Если бы я могла избежать беременности, я бы так и сделала. Но уж раз он есть и обречен на существование, то пусть уж он наследует нашу землю или, по крайней мере, ее лучшую часть.
Ждать больше нечего. Забеременела я в сентябре, а сейчас уже середина октября. Нужно все рассказать Селии и затем спланировать наш отъезд и как можно скорее. Я подозвала одного из грумов и велела передать хозяину, что я устала и уезжаю домой. Он помог мне сесть в седло, и я уехала, не попрощавшись.
Но я не учла присутствия Джона. Он не ждал от меня ни прощаний, ни объяснений, но когда я оглянулась назад, то увидела, что Си Ферн стоит в стороне от толпы, а доктор смотрит на меня не ослепленным любовью взором, а трезвым взглядом врача. Я постаралась по возможности выпрямить спину и подумала опять, что нам с Селией надо поторопиться. Будет довольно сложно объяснить необходимость этого путешествия и еще сложнее его организовать. Но Вайдекр и трезвые глаза доктора Мак Эндрю небезопасны для меня.
Дождавшись наиболее удобного времени, я попросила Селию зайти ко мне после обеда, сказав, что хочу посоветоваться с ней о занавесках. Служанка накрыла чай на моем рабочем столе, и Селия улыбнулась контрасту хрупкого нарядного фарфора и массивной мебели.
— Это ведь контора, — как бы извиняясь, сказала я. — Если б работники заходили в мою гостиную, они поломали бы там всю мебель и испортили ковры.
— Я не понимаю, как ты можешь заниматься этим, — пробормотала Селия, покосившись на груду бумаг на моем столе. — Мне кажется, это так трудно и скучно.
— Мне тоже так кажется, — солгала я, — но я счастлива сделать это для нашего Гарри. Но, Селия, я позвала тебя сюда, чтобы поговорить с тобой наедине.
Ее карие глаза мгновенно посерьезнели.
— Да, конечно, Беатрис, — ответила она. — Что-нибудь случилось?
— Не со мной, — твердо выговорила я. — Я хотела поговорить о тебе. Моя дорогая, мы дома уже четыре месяца, и вот уже почти два месяца как ты делишь комнату с Гарри. Скажи, пожалуйста, не заметила ли ты каких-нибудь признаков, что ты ожидаешь ребенка?
Личико Селии вспыхнуло, как мак, и она опустила глаза.
— Нет, — проговорила она очень тихо. — Никаких признаков, Беатрис. Я ничего не понимаю.
— А ты вполне здорова? — спросила я с подчеркнутым интересом.
— Думаю, да, — жалобно произнесла она. — Гарри ничего не говорит, но я знаю, что он хочет наследника. Мама велела мне есть много соли, я так и делаю, но ничего не помогает. И что самое плохое, мы-то с тобой знаем, что я не мать Джулии. Я замужем уже полный год и до сих пор не зачала ребенка.
Мои глаза потеплели.
— Моя дорогая, — предложила я, — может быть, тебе обратиться за советом к Джону Мак Эндрю или к какому-нибудь лондонскому специалисту?
— Как я могу? — Селия даже отшатнулась. — Любой доктор сразу же поинтересуется первым ребенком, а что я могу сказать, когда Джулия в детской и Гарри уверен, что это его дитя?
— О, Селия! — воскликнула горестно я. — Это как раз то, чего я боялась. Что ты будешь теперь делать?
— Не знаю, — прошептала она и достала из кармана розового передника крохотный кружевной платочек. Она вытерла свои влажные щеки и попыталась улыбнуться мне, но ее нижняя губа дрожала, как у ребенка.
— Я молюсь и молюсь, — тихо сказала она. — Но Господь не услышал пока мои молитвы. Ужасно, что из-за меня Вайдекр перейдет к вашим кузенам. Если бы я знала, что буду такой плохой женой для Гарри, я бы ни за что не вышла за него. — Она закончила свои слова коротким рыданием и прижала платок ко рту.
— Но я так мало знаю об этом, Беатрис. А спросить у мамы я не могу. Год это еще не очень долго, правда? — с надеждой спросила она. — Может быть, еще все будет хорошо?
— Нет, — сказала я, с удовольствием разбивая ее надежды. — Я слышала, что большинство женщин именно в первый год брака наиболее плодовиты. Похоже, что тебе вообще не удастся зачать ребенка.
Я подождала, пока утихнет новый порыв ее скорби, и подала луч надежды.
— Может быть, мне надо опять забеременеть? Мы могли бы уехать, и ты привезла бы этого ребенка как своего.
— Нет, — сказала она твердо. — Нет, это невозможно. Это очень трудно устроить.
— Это уже детали, — я говорила, еле сдерживая нетерпение. — Я сама этим займусь. Разве не будет для тебя облегчением привезти ребенка в Вайдекр? А если это будет мальчик, то ты принесешь в дом наследника для Гарри.
Она с сомнением взглянула на меня, и я почувствовала проблеск надежды.
— Ты говоришь серьезно, Беатрис? — спросила она.
— Я едва ли расположена шутить, когда твоя жизнь и твой брак в такой опасности, — я говорила, нагнетая своими словами отчаяние. — Я вижу, как ты несчастна, я вижу, как Гарри встревожен. Я вижу, что Вайдекр может ускользнуть из нашей семьи и перейти к дальним родственникам. Конечно, я серьезна.
Селия поднялась со стула и подошла ко мне сзади, легко положила мне на плечо руку и прижалась ко мне влажной щекой.
— Как ты добра, — сказала она с благодарностью. — Как это великодушно с твоей стороны и как это похоже на тебя!
— Да, я очень добра, — ответила я. — Мы так и сделаем?
— Нет, — ответила она грустно и мягко. — Мы не должны так поступать.
Я обернулась и взглянула на нее. Ее лицо было грустным, но спокойным.
— Я не смогу этого, Беатрис, — просто сказала она. — Ты забыла, что в таком случае мне придется лгать Гарри. Я должна буду ввести в его дом дитя другого человека, это ужасный обман это все равно, что неверность. Я не смогу так сделать, Беатрис.
— Но ты же сделала это раньше, — жестко сказала я.
Селия вздрогнула, как будто я ударила ее.
— Я помню об этом, — просто сказала она. — В моем страхе и в сочувствии тебе я совершила страшный грех против моего мужа, которого я сейчас люблю больше всех людей на земле. Я не должна была так поступать, и иногда я думаю, что мое наказание не только жить в сознании этого греха, но и жить в бесплодии. Я стараюсь искупить его не только любовью к Джулии, как к своему собственному драгоценному ребенку, но и преданностью Гарри. И я больше никогда не совершу ничего такого, несмотря ни на какие соблазны.
Она глубоко вздохнула и вытерла щеки своим крохотным комочком кружев.
— Ты так великодушна, так добра, предлагая это, Беатрис, — сказала она с благодарностью. — Это так похоже на тебя, — совсем не думать о себе. Но твое великодушие сейчас неуместно. Это только ввело бы меня в новый грех.
Я попыталась кивнуть и улыбнуться, но мое лицо застыло. Меня охватил приступ паники и страха. Вдруг меня заставят признаться во всем? Что со мной сделают? Вышлют ли меня в позоре из моего дома? Сошлют ли в какой-нибудь дождливый торговый городишко с фальшивым обручальным кольцом на пальце? Придется ли мне просыпаться по утрам не от пения птиц, а от скрипа телег? Солнце, которое светит на наши поля, никогда больше не согреет меня. Я никогда больше не напьюсь сладкой воды нашей Фенни. Это будет конец для меня.
Я посмотрела на Селию, на ее тонкую фигурку в лиловом шелке. Как сейчас я ненавидела ее. Ей ничто не угрожает, она может спокойно жить и умереть в Вайдекре. А я, которая так люблю свою землю, так нуждаюсь в ней и так стремлюсь к ней всю мою жизнь, могу умереть от ностальгии в постылой мне кровати, и меня похоронят в чужой, незнакомой земле.
Мне надо удалить Селию, иначе я разрыдаюсь при ней.
— О, боже! — легко воскликнула я. — Посмотри, который час! Джулия, наверное, уже плачет!
Это был самый надежный трюк. Селия вскочила на ноги и бросилась к двери. Она выбежала легкими изящными шагами, хорошенькая, маленькая моралистка. Ее чистая совесть лишила меня единственной надежды на спасение, она погубила мои планы. Она погубила и меня. Я бросилась на колени, упала головой на стул, который всегда принадлежал хозяину и никогда не будет принадлежать мне, спрятала лицо в ладонях и разрыдалась. Я совершенно одна. Мне неоткуда ждать помощи.
Вдалеке я услышала стук копыт по гравию и подняла голову, прислушиваясь. К моему ужасу, внезапно прекрасный серебряный араб Джона Мак Эндрю оказался у моего окна, и Джон увидел меня, стоящую на коленях, заплаканную, в измятом платье. Его счастливая улыбка мгновенно угасла, он резко осадил жеребца, крикнул грума, и тут же я увидела, как распахнулась дверь, и он оказался в комнате, а я оказалась в его руках.
Разумеется, мне не следовало разрешать ему входить, либо надо было самой скрыться в спальне. Мне следовало отвернуться и, глядя в окно, объявить, что у меня головная боль, или сплин, или что угодно еще. Вместо этого я отчаянно уцепилась за лацканы его сюртука и положила голову на его широкое, такое удобное плечо.
— О, Джон, — жалобно сказала я. — Я так рада, что вы здесь.
И он, добрый, умный, ничего не стал говорить, ни одного слова, кроме успокаивающего, ничего не значащего:
— Тише, тише, малышка. — Потом: — Будет, ну будет же.
Никто не гладил мою вздрагивающую от рыданий спину с тех пор, как мне исполнилось шесть или семь лет, и его нежность вызвала новый всплеск рыданий от жалости к себе. Наконец, мои слезы стали иссякать, и Джон, устроившись в моем кресле без всяких там «позвольте, я присяду», усадил меня, несопротивляющуюся, на одно колено. Своей сильной рукой он обнял меня за талию, а другой приподнял мой подбородок, изучающе глядя мне в лицо.
— Вы поссорились с Гарри? С вашей мамой? — спросил он.
— Я не могу вам ничего объяснить, — сказала я, теряясь. — Не спрашивайте меня ни о чем. Я только поняла, что вы были правы, и что у меня нет дома. Но и оставить этот я не могу.
— Я понимаю, что это из-за Вайдекра, — сказал он, изучая мое залитое слезами лицо. — Я все понимаю.
Хотя я не могу представить такие чувства по отношению к земле, но я сочувствую вам.
Я спрятала лицо в теплый уют его шерстяного плеча. Он пах сигарами, свежим осенним воздухом и, совсем слегка, хорошим душистым мылом. Я вдруг осознала, что нахожусь в объятиях мужчины, и, хотя слезы еще не высохли на моих щеках, я склонила лицо ближе и едва заметно, почти застенчиво, коснулась губами его шеи.
— Выходите за меня замуж, Беатрис, — хрипло сказал доктор при первом прикосновении моих губ. Затем он поднял лицо и перехватил мой поцелуй. — Я люблю вас, и вы знаете, что тоже любите меня. Скажите, что мы можем пожениться, и я найду способ сделать вас счастливой здесь, на вашей земле.
Затем он нежно поцеловал меня в уголки грустного рта, и мои губы шевельнулись в улыбке радости. Я почувствовала, как он покрывает поцелуями каждый дюйм моего лица, пахучие волосы, мокрые ресницы, горящие щеки, уши, затем доктор со страстью прижался к моим губам, и я встретила его поцелуй с радостью.
Снова его губы касались моих волос, лица, мочек ушей, и я не понимала, что я делаю и, что я хочу делать. Едва ли меня можно было назвать неопытной девушкой, но как-то так получилось, что я мгновенно очутилась на полу перед камином. Прежде чем я что-то успела понять, его руки уже были под моим платьем, они ласкали мою грудь. Я вскрикнула, ощутив его тяжесть на мне, а его опытные руки уже поднимали мои юбки и, Бог свидетель, ни одна, даже малейшая мысль протеста не пришла мне в голову.
Дверь не была заперта, занавеси не были задернуты. Любой человек, приблизившийся к окну, мог нас видеть. В комнату мог войти слуга со свечами. Но я ни о чем не думала. Я просто не могла ни о чем думать. Как ни странно, но во мне родилась тень радости от такого странного поведения доктора Мак Эндрю, и с моих губ рвался крик, почти плач: «Не слушай моих отказов. Пожалуйста, не говори ничего. Но люби меня, люби меня, люби меня».
Каким-то здравым уголком разума я осознала, что лежу на полу, под ним, мои руки обнимают его шею, глаза закрыты, а губы улыбаются и шепчут его имя и слова: «Сделай это, пожалуйста».
И он сделал это.
Я вскрикнула от наслаждения — слишком громко, слишком звонко, — и он сказал очень спокойно, но с громадным облегчением: «О, да, да, да.»
Потом мы долго оставались в таком положении.
В камине треснуло полено, и я очнулась от транса с чувством какой-то вины. Доктор помог мне встать и расправил мои измятые юбки с таким почтением, будто мы находились на балу, хотя и улыбаясь от понимания несоответствия этого жеста ситуации. Затем он опять уселся в кресло и притянул меня к себе, я прижалась лицом к его щеке и улыбалась, почти смеялась от счастья.
Затем я открыла глаза и мы улыбнулись друг другу, как заговорщики.
— Беатрис, ты просто девка, мне придется обручиться с тобой после этого, — сказал он, его голос был хриплым.
— Похоже, что я и вправду девка.
Мы оставались у меня, пока солнце не скрылось за западными холмами и вечерние звезды не зажглись на небе. Камин тихо догорал, но нас это не беспокоило. Мы опять целовались, сначала нежно, едва касаясь друг друга губами, а потом крепко и со страстью. Мы почти ни о чем не говорили. Немного об охоте, о Гарри. Джон не расспрашивал, почему я плакала, и мы не строили никаких планов. Затем я увидела, что в маминой гостиной зажглись свечи и уже задернуты занавеси.
— Я думала, что это будет больно, — лениво произнесла я, заботясь о своей репутации невинности.
— После всех тех лошадей, на которых ты скакала? — спросил он с улыбкой в голосе. — Я удивлен, что ты вообще это заметила.
Я не выдержала и хихикнула, хоть это совсем не подобало леди. Но мне так хотелось больше не притворяться и оставаться такой удовлетворенной и довольной, как я была.
— Мне надо идти, — я слегка шевельнулась на его коленях. — Они удивятся, где я.
— Мне пойти с тобой? Хочешь, мы им все расскажем? — спросил он и помог расправить мне сзади платье, смявшееся от нашего долгого объятия.
— Не сегодня, — ответила я. — Пусть это будет только наш день. Приходи завтра к обеду, и мы все расскажем.
Он склонился в шутливом послушании и, поцеловав меня на прощанье, вышел через мою дверь. Его визит прошел незамеченным для мамы, Гарри и Селии, но я знала, что вся прислуга в доме и даже конюхи в конюшне знали, как долго он здесь оставался. Поэтому-то и не принесли свечей. Они стремились оставить нас с Джоном наедине, как в любой деревне стараются оставить наедине девушку с ее поклонником. Как обычно, люди в Вайдекре знали много больше, чем Гарри или мама могли себе вообразить.
На следующий день, когда Джон приехал пригласить меня на прогулку перед обедом, мои домашние не обратили на это внимания, зато каждый слуга значительно улыбался и старался держаться поблизости. Страйд с подчеркнутой церемонностью объявил мне, что Джон ожидает в коляске, а когда он подал мне руку, я чувствовала себя так, будто меня ведут к алтарю. И я ничуть не возражала.
— Думаю, что вы не станете похищать меня сегодня, — произнесла я и распустила над желтой шляпкой нарядный желтый зонтик.
— Нет, я буду вполне удовлетворен видом моря с высоты ваших холмов, — легко согласился доктор. — Вы думаете, мы сможем проехать в коляске по горным тропам?
— Там будет тесновато, — отозвалась я, измеряя взглядом ширину его коляски. — Но если вам удастся держать прямо, то возможно.
Он хмыкнул.
— О, я плохой возница, я знаю. Совершенно неопытный. Но вы всегда можете поправить меня, если что.
Я рассмеялась. Что мне нравилось в Джоне Мак Эндрю больше всего, так это его иммунитет к моим поддразниваниям. Он никогда не реагировал на мои атаки, они его даже не задевали. Он воспринимал их как часть нашей игры — и признавался в своем неумении без тени смущения, часто при этом греша против истины.
— Ах, что вы, что вы, — сказала я весело. — Я уверена, что вы могли бы, сидя в экипаже и правя парой, взобраться по лестнице, не повредив лошадей и не оцарапав ступеней.
— Безусловно, мог бы, — скромно произнес он. — Но я не стану этого делать, Беатрис. Из-за вас. Ведь вы бы ужасно испугались за меня.
Я непроизвольно рассмеялась и взглянула в его ласковые глаза. Когда он меня так поддразнивал, его глаза сияли, будто бы он целовал меня. Вскоре он остановил лошадей и бросил поводья на куст.
— Они подождут, — сказал Джон небрежно и подал мне руку. Он продолжал держать ее, когда я уже вышла из экипажа и мы достигли гребня холма. Лучшего места для любовной прогулки я не могла бы найти. Но думаю, что я чувствовала бы себя лучше, если бы те заросли, в которых мы любили лежать с Ральфом, не находились буквально в ярде отсюда, а маленькая лощина, где я полоснула кнутом Гарри, не лежала в дюжине ярдов справа.
— Беатрис, — сказал Джон Мак Эндрю, и я обернулась к нему.
— Беатрис… — произнес он еще раз.
В моем мозгу вспыхнули слова Ральфа о тех, кто любит, и тех, кого любят. Джон Мак Эндрю любил меня, и вся его мудрость и острый ум не могли защитить его от этой любви. Любви вопреки всему. Все, что мне надо было сделать, это сказать «да».
— Да, — сказала я.
— Я написал своему отцу несколько недель назад и сообщил ему о своих чувствах, он принял это очень хорошо, я бы сказал великодушно, — сказал Джон. — Он выделил мне мою долю и разрешил делать с ней все, что я хочу. — Он улыбнулся. — Это — целое состояние, Беатрис. Достаточное, чтобы скупить три Вайдекра.
— Но это майорат. Гарри не может продать его, — быстро ответила я с внезапно проснувшимся интересом.
— А это все, о чем вы думаете, не так ли? — заметил Джон сокрушенно. — Я имел в виду, что его достаточно, чтобы купить или снять в аренду любое поместье. Я сказал отцу, что никогда не вернусь в Шотландию и собираюсь жениться на англичанке. Гордой, упрямой, знатной англичанке. И любить ее, если она позволит, всю мою жизнь.
Я обернулась к нему, мое лицо светилось нежностью, глаза сияли от счастья. Я не ожидала, что полюблю кого-нибудь после Ральфа, я думала, что моя страсть к Гарри будет вечной. Но сейчас я едва могла вспомнить, как он выглядит. Я ничего не видела перед собой, кроме глаз Джона, сияющих любовью и нежностью.
— И я буду жить здесь? — спросила я, не веря своему счастью.
— И ты будешь жить здесь, — пообещал он мне. — В крайнем случае, я куплю вайдекрские свинарники, только чтобы мы с тобой жили на этой земле. Это удовлетворит тебя? — В нетерпении и любви он сжимал меня в своих, будто железных руках. Я чувствовала, как у меня подгибаются колени от объятий мужчины, охваченного страстью. Когда мы отпрянули друг от друга, мы оба едва дышали.
— Мы помолвлены? — требовательно спросил он меня. — Ты выйдешь за меня замуж? И мы будем жить здесь? И мы объявим об этом сегодня за обедом?
— Да, я выйду за вас, — сказала я так же торжественно, как сказала бы всякая другая невеста. Я думала о ребенке в своем чреве и о деньгах Мак Эндрю, с которыми я смогу так много сделать для Вайдекра.
— Да, я выйду за вас, — повторила я вновь.
Мы взялись за руки и направились обратно к экипажу. Лошади стояли спокойно, пощипывая темные листья боярышника, и черный дрозд грустно пел в лесу.
Джон проехал вперед по узкой тропе, пока не нашел места, где мы могли развернуться и отправиться в обратный путь.
Листья буков, опадая, медленно кружились вокруг нас, как рис на свадебной церемонии, пока мы медленно проезжали под ними. Джон не торопился домой. Медные буки были темно-пурпурными в ту осень, а листья других деревьев, еще недавно восхитительно зеленые, стали желтыми и оранжевыми, невыразимо яркими в своей увядающей красоте. Мои любимые березки светились золотом над серебром своих белых стволов. Живые изгороди, казалось, горели огнем последних цветов шиповника, и красные глянцевитые ягоды брусники кивали своими головками там, где еще недавно белели цветки.
— Это чудесная страна, — сказал Джон, заметив, каким любящим взглядом я провожала знакомые, но всегда такие разные деревья, изгороди, землю. — Я понимаю, что ты любишь ее.
— Ты скоро полюбишь ее так же, — с уверенностью сказала я. — Когда ты будешь жить здесь, проведешь здесь всю свою жизнь, ты поймешь, что она для нас значит.
— Страсти, равной твоей, быть не может, — поддразнил он меня. — Гарри относится к этой земле по-другому, правда?
— Да, — ответила я. — Я думаю, только мой отец любил ее не меньше меня. Но даже он предпочитал провести сезон в городе или съездить на охоту в другие края. Я же была бы счастлива, если бы могла не уезжать отсюда всю жизнь.
— Может быть, мы все-таки съездим куда-нибудь на денек раз в году, — продолжал подсмеиваться надо мной Джон, — или проведем високосный год в Чичестере.
— А на нашу десятую годовщину я, так и быть, соглашусь съездить в Петворт, — подхватила я.
— Мы это еще обсудим, — улыбаясь, ответил Джон. — Я очень заинтересован в нашей сделке.
Я улыбнулась в ответ, и мы продолжали наш путь. Когда мы подъезжали к дому, там уже зажгли свечи.
Слова Джона вызвали у моих домашних так же мало удивления, как мы ожидали, и так же много радости. Мамино лицо стало мокрым от слез, и она протянула руки к Джону и произнесла: «Мой мальчик, мой дорогой мальчик».
Он взял обе ее руки и поцеловал их по очереди, а затем звучно расцеловал ее в обе щеки.
— Мамочка! — вызывающе заявил он, чем заработал шлепок ее веера.
— Негодный мальчишка, — рассмеялась она и протянула руки мне навстречу. Я прижалась к ней, и думаю, это было наше первое искреннее объятие с тех пор, как я себя помню.
— Ты счастлива, Беатрис? — спросила она тихо. Ее вопрос заглушил голос Гарри, громко заказывавшего шампанское и оглушительно хлопавшего по спине Джона.
— Да, мама, — правдиво сказала я. — Я действительно счастлива.
— Ты обрела, наконец, спокойствие? — она изучающе смотрела в мое лицо.
— Да, мама, — ответила я. — У меня такое чувство, что я нашла то, что так долго искала.
Мама кивнула, удовлетворенная. Казалось, что она разрешила все мучавшие ее до сих пор загадки. Запах молока, исходивший от меня, когда мы с Селией вернулись домой с ребенком, мои ночные кошмары после смерти отца, исчезновение товарища моего детства, гэймкипера. Она никогда не осмеливалась потянуть за эту нить, которая могла бы привести ее к ужасающей правде. И сейчас она была счастлива отбросить все свои подозрения, будто их никогда не существовало.
— Он — хороший человек, — говорила мама, глядя на Джона, обнимающего одной рукой талию Селии и смеющегося вместе с Гарри.
— Я тоже так думаю, — я посмотрела туда же.
Джон, почувствовав мой взгляд, оглянулся и с деланным испугом убрал руку с талии Селии.
— Мне следует помнить, что теперь я обручен, — рассмеялся он. — Селия, вы должны простить меня. Я забыл о своем новом статусе.
— Когда же вы станете женатым человеком? — мягко поинтересовалась она. — Беатрис, ты планируешь долгую помолвку?
— Разумеется, нет, — не раздумывая, ответила я. Затем я помолчала и взглянула на Джона. — Собственно, мы еще не обсуждали это, но я бы хотела, чтобы свадьба состоялась до Рождества и, конечно, до ягнения овец.
— О, если теперь овцы будут диктовать мне мою семейную жизнь, то боюсь, мне трудно будет им угодить, — иронически заметил Джон.
— Наверное, вы захотите дать бал и свадебный ужин в Вайдекре? — мама уже воображала себе подвенечное платье, подружек невесты и пир в поместье.
— Нет, — решительно заявила я и взглянула на Джона. — Все будет очень спокойно. Я не хочу устраивать шумиху. Мне бы хотелось, чтобы это произошло достаточно скромно и быстро.
Джон кивнул, молчаливо выражая свое согласие.
— Все будет, как ты захочешь, — дипломатично произнесла Селия. — Но, может, хотя бы маленький праздник вы все-таки устроите, Беатрис? Только для нашей семьи, и семьи Джона, и ваших с ним лучших друзей?
— Нет, — непреклонно стояла я на своем. — Я знаю, что мода изменилась, но мне по душе старые обычаи. Я хотела бы проснуться утром, надеть нарядное платье, поехать в церковь, обвенчаться с Джоном, вернуться домой к завтраку, а после обеда поехать осматривать поля. Мне не нравится эта всеобщая суматоха, когда дело касается только двоих.
— Я того же мнения, — Джон поспешил мне на выручку, почувствовав, что я в ней нуждаюсь.
— Они правы, — Гарри сохранял традиционную лояльность. — Мама, Селия, не спорьте. Беатрис — известная приверженица дедовских обычаев. Пусть будет, как она хочет. А бал мы можем устроить на Рождество.
— Ну, хорошо, — отозвалась мама. — Будь по-вашему. Я согласна и на рождественский бал.
Она послала мне улыбку, а будущий муж ее дочери с самым галантным видом поцеловал ее руку.
— А сейчас, — Селия перешла к наиболее интересному вопросу, — мы должны подумать, как лучше приспособить западное крыло для вас двоих.
Тут я уступила сразу.
— Как захотите, — я подняла руку, словно сдаваясь. — Но только, пожалуйста, чтобы там не было китайских пагод и драконов.
— Конечно, нет, — заявила Селия. — Китайский стиль сейчас совершенно не в моде. Для тебя, Беатрис, я, пожалуй, устрою турецкий дворец.
Итак, в поддразниваниях и легких уступках мы с Джоном начали нашу совместную жизнь, и его переезд к нам обошелся без ненужной суеты, для нас оборудовали лишь роскошную спальню, гардеробную и кабинет для его книг и лекарств. А также, разумеется, поставили дополнительное стойло в конюшне для бесценного Си Ферна.
Но мы все-таки решили совершить свадебное путешествие, совсем небольшое, всего на несколько дней. Тетка Джона жила в Пэгхеме, и она уступила нам свой дом на несколько дней. Это оказался очаровательный маленький особняк с садиком.
— Это не поместье, — объяснил Джон, проследив за моим взглядом из окна гостиной, — просто дом в саду. Так что не планируй здесь своих нововведений.
— О, что ты, это Гарри у нас ратует за новые методы, — возразила я, без извинений возвращаясь к столу, за которым Джон потягивал свой портвейн, а я лакомилась засахаренными фруктами. — Мне только кажется, что если бы поля здесь не были такими короткими, то вспахивать их было бы гораздо быстрее.
— А это имеет большое значение? — поинтересовался Джон, невежественный городской житель и к тому же шотландец.
— О, небеса! Конечно! — воскликнула я. — Разворачивать лошадь с плугом отнимает очень много времени. Я бы хотела, чтобы поля шли полосами, ровными длинными рядами, тогда лошади могли бы работать без остановок.
Джон открыто рассмеялся, глядя на мое сияющее лицо.
— Прямо до Лондона, правда?
— О, что ты! Это Гарри хотел бы иметь так много земли. Все, что мне нужно, это — процветающий, хорошо ухоженный Вайдекр. Богатые угодья, конечно, хороши, но при этом появляются новые работники и новые проблемы, а их еще надо изучить. Гарри покупал бы землю ярдами, будто это домотканое полотно. Для меня же она все равно оставалась бы чужой.
— Как это? — не понял Джон. — Разве земля отличается от других вещей, Беатрис?
Я вертела в пальцах тонкую ножку моего бокала.
— Едва ли я смогу это объяснить, — медленно ответила я. — Это просто какое-то колдовство. Будто каждому из нас предназначено жить в каком-то определенном месте. Он может никогда не оказаться там, но однажды увидев эту землю, он сразу узнает ее, будто искал ее всю жизнь. И тогда он скажет: «Наконец, я здесь». — Я помолчала, понимая, что не в силах выразить словами свои чувства. — Едва я увидела Вайдекр, — это случилось годы назад, когда папа посадил меня, маленькую, к себе на лошадь, чтобы показать мне землю, — как в ту же секунду я полюбила его. Для Гарри это могла бы быть любая земля, любое место. Для меня же это только Вайдекр, Вайдекр, Вайдекр, то единственное место в мире, где я могу приложить ухо к земле и услышать, как бьется его сердце.
Я замолчала. Сказав больше, чем намеревалась, я почувствовала себя глупой и как будто разоблаченной.
Мои пальцы все еще сжимали бокал, и я не отрывала от него глаз. Джон накрыл мою руку своей широкой ладонью.
— Я никогда не увезу тебя отсюда, Беатрис, — сказал он нежно. — Я понимаю, что, действительно, вся твоя жизнь здесь. Видимо, для тебя настоящая трагедия, что не ты наследница этой земли. Но мне кажется, что ты необходима Вайдекру. Я повсюду слышу, как хорошо ты управляешь поместьем и как благотворно ты влияешь на планы Гарри, чтобы они действительно приносили пользу. Я слышал также, как ты, никогда не занимаясь благотворительностью, всегда окажешь своим работникам помощь, как люди и земля расцветают от твоих забот. Но мне становится так жаль тебя, — я вскинула голову в инстинктивном возражении, но Джон обезоружил меня мягкой улыбкой. — Потому что твой возлюбленный Вайдекр никогда не будет принадлежать тебе. Я никогда не встану между тобой и твоей страстью, но мне, да и никому другому, никогда не сделать эту землю безраздельно твоей.
Я кивнула. Фрагменты головоломки постепенно складывались в одно целое. Понимание Джоном того, что Вайдекр означал для меня, заставило его согласиться жить в нашем доме. Он знал, что мы можем быть любовниками, знал, что мы можем пожениться. Он знал, что его главное преимущество в том, что у него нет своего дома, в котором он заставил бы меня жить. Кроме того, он знал, что от его улыбки мое сердце бьется чаще, а его прикосновение заставляет меня трепетать.
Мне никогда не доводилось провести с любовником всю ночь, без боязни наступающего утра. И наши ночи, в блаженстве ласк, вина, разговоров и смеха, делали меня такой счастливой, как никогда в жизни.
— Ах, Беатрис, — говорил Джон Мак Эндрю, с шутливой грубостью прижимая мою голову к своему плечу, — я так долго ждал тебя.
Затем мы засыпали.
А утром, заедая свежеиспеченными булочками крепкий кофе, он заявлял: «Беатрис, пожалуй, мне нравится быть женатым на тебе». И мое лицо расцветало в улыбке, такой же теплой и искренней, как его, а лицо горело радостью.
Так же как первые дни нашего брака, радостно, нежно и весело прошли и первые месяцы. Джон имел до меня любовниц, но когда мы были вместе, нас охватывали совершенно особые чувства. Смесь нежности и чувственности делала наши ночи незабываемыми, но и дни наши были не менее счастливыми. Это в большой степени было связано с постоянной готовностью Джона посмеяться по любому поводу: надо мной, над собой, над окружающими. Он мог рассмешить меня в самые неподходящие минуты: когда мы слушали жалобы старого Тайка или сумасбродные прожекты Гарри. Я едва могла сдержать смех, видя, как Джон позади Тайка почтительно стягивает свой картуз, имитируя поведение старика, или с энтузиазмом поддакивает Гарри, когда тот упивается планами постройки громадной оранжереи для выращивания ананасов.
В то счастливое время, а оно продолжалось всю зиму, мне казалось, что мы женаты уже много лет и что будущее лежит перед нами ясное, прямое и легкое, как переход по заботливо проложенным камешкам через небольшую речушку.
Подошло Рождество, и все арендаторы были приглашены на традиционный бал. В других богатых поместьях крестьяне тоже приглашались на такие балы, где они могли, стоя у стены, почтительно следить, как веселится и танцует знать, но у нас в Вайдекре все делалось по-другому. Во дворе конюшни мы устанавливали на козлах громадные столы и ставили скамьи, затем разжигался большой костер, на котором зажаривали целого быка. После того как каждый хорошо угостился и напился свежесваренного эля, столы раздвигались и мы, сбросив теплые зимние полушубки, танцевали в лучах неяркого зимнего солнца.
На этом первом после папиной смерти балу, который был устроен в погожий зимний день, мне как невесте полагалось танцевать в первой паре со сквайром. И, послав извиняющуюся улыбку Джону, я подала руку Гарри и закружилась в его объятиях. Следующей парой были Селия, выглядящая до умопомрачения красивой в королевском синем бархате, отделанном лебяжьим пухом, и мой любимый Джон, готовый на ласковую беседу для Селии и на тайную улыбку, предназначенную только для моих глаз.
Грянула музыка. Это были всего лишь скрипка и альт, но играли они неудержимо весело, и мои малиновые юбки развевались и кружились так же неудержимо. Затем мы с Гарри хлопнули друг другу в ладоши и встали, образовав проход для следующих пар.
— Ты счастлива, Беатрис? — спросил Гарри, глядя на мое смеющееся лицо.
— Да, Гарри, я счастлива, — произнесла я с ударением. — Вайдекр процветает, у нас обоих счастливые семьи, мама спокойна. Мне больше нечего желать.
Гарри улыбнулся еще шире, и его лицо, сильно пополневшее из-за мастерства повара Селии, стало еще благодушней.
— Отлично, — сказал он, — как хорошо все повернулось для каждого из нас.
Я улыбнулась, но ничего не ответила. Я знала, что он хочет мне напомнить о том сопротивлении, которое я высказывала при мысли о браке с Джоном. Но я знала, что он также думает о моем обещании никогда не оставлять ни его, ни Вайдекр. Гарри одновременно и желал, и боялся тех ночей, когда оставался наедине со мной в потайной комнате на нежилом этаже западного крыла. Со времени моего замужества я побывала там с Гарри два или три раза. Джон свято верил в мои уверения о необходимости поздней работы, к тому же ему самому иногда приходилось задерживаться допоздна у постели роженицы или смертельно больного пациента.
Я не успела ничего ответить, как подошла наша очередь танцевать. Мы весело кружились, затем опять хлопали в ладоши, и Гарри вертел меня снова и снова, так что под конец мои юбки взметнулись вихрем огненных красок, но тут я побледнела и пошатнулась.
В то же мгновение Джон оказался рядом со мной, за ним выросла озабоченная Селия.
— Ничего, ничего, — задыхаясь, проговорила я. — Если можно, стакан воды.
Джон щелкнул пальцами лакею, и тут же в моих руках очутился темно-зеленый стакан с ледяной водой, так приятно охладивший мои пальцы, а затем и пылающий лоб. Я ухитрилась улыбнуться Джону.
— Еще одно чудотворное лекарство, изобретенное талантливым молодым доктором, — сказала я.
— Это лекарство оказалось чудотворным, так как я предвидел болезнь, — ответил Джон тихим, теплым голосом. — Я думаю, тебе достаточно танцевать на сегодня. Пойдем, посидишь со мной в зале. Оттуда тебе все будет хорошо видно, а танцев на сегодня для тебя достаточно.
Я кивнула и взяла его под руку. Джон не произнес ни слова, пока мы не уселись у окна, выходившего во двор. Нам подали по чашке крепкого кофе.
— Итак, моя милая насмешница, — продолжил он, протягивая мне кофе, приготовленный, как я особенно любила: без молока и с коричневой патокой вместо сахара. — Когда ты собираешься сообщить добрую новость своему мужу?
— Что, собственно, ты имеешь в виду? — я широко раскрыла глаза в насмешливой наивности.
— Не надо, Беатрис, — уверенно продолжал он. — Ты забываешь, что говоришь с блестящим диагностом. Я вижу, как каждое утро ты отказываешься от завтрака. Я вижу, что твоя грудь стала полнее и тверже. Тебе не кажется, что пора сказать самой то, о чем мне давно сказало твое тело?
Я пожала плечами, продолжая глядеть на него поверх чашки.
— Ты — диагност, ты и говори.
— Очень хорошо, — сказал он. — Я думаю, это очень удачно, что мы не стали откладывать свадьбу. Я ожидаю сына. И думаю, что он может появиться в конце июня.
Я нежно улыбнулась ему. Конечно, это не был Ральф. И он не был сквайром. Но Джон был очень дорог мне.
— Ты счастлив? — спросила я. Он соскользнул со стула и опустился на колени рядом со мной, обнимая меня за талию. Он прижался лицом к моей надушенной шее и к действительно пополневшей груди, особенно заметной из-за того, что я сильно затягивала талию.
— Очень счастлив, — произнес он. — Еще один Мак Эндрю для «Линий Мак Эндрю».
— Это будет мальчик для Вайдекра, — мягко поправила я.
— Деньги и земля, — задумался он. — Сильное сочетание. Такое же, как красота и ум. Что за образец совершенства он будет!
— К тому же месяцем раньше положенного срока, — безмятежно сказала я.
— Я верю в старые методы, — съехидничал Джон.
Я совершенно напрасно боялась признаться ему в своей беременности, в голове Джона не мелькнуло ни тени сомнения, ни в первый счастливый момент, ни позже. Когда он обнаружил, как сильно я затягивалась, и настоял, чтобы я перестала это делать, — он просто поддразнивал меня из-за моей полноты; ему даже в голову не пришло, что моя беременность на пять недель больше.
Никто не задавал мне никаких вопросов. Даже Селия. Я объявила, что ожидаю роды в июне, и мы позаботились о повивальной бабке, если в этом возникнет необходимость. Когда долгая ледяная зима превратилась в робкую весну, я не забывала притворяться, что я в середине своей беременности. И несколько недель спустя после первого движения плода, я прижала руку к животу и испуганно прошептала: «Джон, он шевелится».
Я рассчитывала на некоторую некомпетентность Джона.
Свое образование он получил в первом университете страны, но знатные женщины никогда не обращались к молодому джентльмену по таким поводам. Те из них, которые предпочитали акушера-мужчину, обращались к старым опытным докторам. Но большинство леди и дам среднего класса придерживались традиционных взглядов и пользовались помощью повивальных бабок.
Те немногие женщины, которых наблюдал Джон, были женами беднейших фермеров и работницами. Они, конечно, не вызывали его, но, если ему случалось узнать о тяжелой беременности или трудных родах, он обязательно старался посетить больную. А пока он без всяких подозрений слушал мои рассказы, я старалась лгать, используя весь свой опыт, всю силу ума, чтобы сохранить наше счастье.
Я понимала, что, если я хочу сохранить его любовь и доверие, то надо отправить его куда-нибудь на то время, когда ребенок появится на свет пятью неделями раньше ожидаемого им срока.
— Я бы очень хотела видеть у нас твоего отца, — заявила я однажды вечером, когда мы вчетвером сидели у камина. Хотя деревья уже начали цвести и боярышник стоял весь белый, вечера были еще холодные.
— Может, он приедет когда-нибудь, — сомневающимся голосом ответил Джон. — Но это чертовски трудная задача оторвать его от дел.
— Он, наверняка, захочет увидеть своего первого внука, — пришла на помощь Селия. Наклонившись над своей рабочей корзинкой, она выбирала шелк подходящего оттенка. Алтарный покров был почти закончен, мне осталось только вышить кусочек неба позади ангела. Эту задачу даже я не могла испортить, тем более, что едва начав говорить, я тут же откладывала иглу в сторону.
— Да, пожалуй, у него развиты семейные чувства. Он даже воображает себя главой семьи, — подтвердил Джон. — Но мне придется буквально похитить его, чтобы оторвать от дел в самое напряженное время.
— Ну что ж, а почему бы нет? — сказала я, будто эта мысль только что пришла мне в голову. — Почему бы тебе не съездить за ним? Вы вернулись бы как раз к рождению малыша, и он мог бы стать посаженым отцом на крестинах.
— Н-не знаю, — протянул Джон. — Хотя мне очень хотелось бы увидеть его, да и некоторых коллег по университету. Но я не хотел бы оставлять тебя в такое время, Беатрис. Лучше будет, если мы попозже съездим туда все вместе.
Я вскинула руки в шутливом ужасе.
— О, уволь, пожалуйста. Я уже путешествовала однажды с новорожденным. Никогда не прощу этого Селии. И никогда не стану делать этого впредь. Твой сын и я останемся здесь, пока он не вырастет. И если ты хочешь съездить в Эдинбург в ближайшие два года, то лучше всего сделать это сейчас.
Селия рассмеялась при воспоминании о нашем возвращении из Франции и вмешалась в разговор:
— Беатрис совершенно права, Джон. Вы просто понятия не имеете, как ужасно трудно путешествовать с маленьким ребенком. Буквально все идет вкривь и вкось. Если вы действительно хотите, чтобы ваш отец увидел малыша, то поехать сейчас самое время.
— Возможно, вы и правы, — неуверенно проговорил Джон. — Но мне не хочется оставлять тебя во время беременности. Вдруг что-нибудь случится. А я буду далеко отсюда.
— Да о чем тут беспокоиться, — отозвался Гарри из глубокого кресла у камина. — Я обещаю не подпускать ее к Си Ферну, а Селия не позволит ей есть много сладкого. Уверяю тебя, она будет в достаточной безопасности, да к тому же, если что, мы всегда сможем послать за тобой.
— В таком случае, я, пожалуй, поеду, — признался Джон. — Но только если ты этого хочешь, Беатрис!
Я спешно воткнула иглу в вышитое лицо ангела, чтобы высвободить руку.
— Конечно хочу, глупый, — сказала я, беря его за руку. — Я обещаю тебе не скакать на диких лошадях и не поправляться слишком сильно, пока ты не вернешься.
— Но вы пошлете за мной, если что-нибудь случится?
— Обещаю.
Джон повернул мою руку ладонью вверх, как он всегда делал, поцеловал ее и крепко сжал мои пальцы, как будто сберегая поцелуй. Я улыбнулась ему от всего сердца.
Джон остался дома до моего девятнадцатилетия, которое приходилось на четвертое мая. Ради этого праздника Селия приказала освободить обеденный зал от мебели и пригласила около полудюжины наших соседей на ужин. Страшно уставшая, но старающаяся это не показать, я протанцевала два гавота с Джоном и один медленный вальс с Гарри, прежде чем усесться перед столиком с подарками.
Гарри и Селия подарили мне пару бриллиантовых серег, а мама бриллиантовое колье в пандан
type="note" l:href="#note_15">[15]
к ним. Подарок Джона оказался большой тяжелой кожаной коробкой с окованными медью углами и замочком.
— Это, наверное, бриллиантовые россыпи, — предположила я, и Джон рассмеялся.
— Гораздо лучше, — заметил он, достал маленький, тоже медный ключик из кармана жилета и протянул его мне. Коробка легко открылась, и внутри нее, на синем бархате я увидела медный секстант.
— О, Боже! — сказала потрясенная мама. — Ради всего святого, что это такое?
Я счастливо взглянула на Джона.
— Это секстант, мама. Чудесное изобретение, изумительно сделанное. Теперь я смогу сама вычертить карту Вайдекра, и мне не понадобится приглашать чертежников из Чичестера. — Я протянула руку Джону. — Благодарю тебя, благодарю тебя, любовь моя.
— Что за подарок для молодой жены! — удивленно воскликнула Селия. — Беатрис, тебе повезло в жизни! Джон такой же странный, как и ты.
Джон обезоруживающе хмыкнул:
— О, она так избалована, что мне приходится покупать ей наистраннейшие вещи. Она просто утопает в шелках и бриллиантах. Посмотрите на эту груду подарков!
Маленький стол в углу комнаты действительно был завален празднично украшенными свертками, подарками арендаторов, работников и наших слуг. Целые охапки цветов, принесенные деревенской детворой, стояли в вазах вдоль стен.
— Тебя здесь очень любят, — улыбнулся мне Джон.
— Вот уж действительно, — подтвердил Гарри. — На мой день рождения ничего подобного не бывает. Когда ей исполнится двадцать один, мне придется объявить выходной день в поместье.
— О, тогда уж неделю, — счастливо рассмеялась я, почувствовав намек ревности в голосе Гарри. Его время всеобщего любимца миновало так же быстро, как и пришло. Наши работники приняли его в свои сердца в первое лето. Но, когда Гарри вернулся из Франции, все нашли, что сквайр без его сестры — только половина хозяина, и притом не лучшая. Когда же я приехала из Франции, поток поклонов, реверансов и любящих улыбок хлынул фонтаном.
Я стала открывать подарки. В основном это были маленькие, самостоятельно, но с любовью сделанные дары. Связанная на спицах подушечка для булавок с моим именем. Кнут для верховой езды, на рукоятке которого было вырезано опять же мое имя. Пара митенок
type="note" l:href="#note_16">[16]
, которые я могла бы надевать под рукавицы. Шарф, связанный из овечьей шерсти. А также крохотная, величиной с кулак коробочка, обернутая, как ни странно, в черную бумагу. На ней не было никакой подписи. Я вертела ее в руках со странным чувством беспокойства. Ребенок вдруг резко повернулся у меня в животе, будто почувствовав опасность.
— Открой ее, — поторопила меня Селия. — Может, внутри написано, от кого она.
Я разорвала черную бумагу и увидела коричневую, китайского фарфора, сову.
— Как мило, — сказала Селия. Я же, вздрогнув от ужаса, постаралась покрепче сжать губы.
— Что случилось, Беатрис? — спросил Джон. Мне казалось, что его голос доносится откуда-то издалека.
— Ничего, — тихо ответила я. — Ничего. Прошу извинить меня. — Не объясняя ничего, я оставила гостей и вышла в холл. И немедленно вызвала Страйда.
— Да, мисс Беатрис? — подошел он. Я протянула ему черную обертку, сова была зажата в другой руке и неприятно холодила ее.
— Один из моих подарков был завернут в эту бумагу, — резко выговорила я. — Вы не знаете, как он сюда попал? Когда его принесли?
Страйд взял бумагу из моих рук и разгладил ее.
— Это была очень маленькая коробка? — спросил он.
Я кивнула, говорить я не могла.
— Мы подумали, что это от кого-нибудь из деревенских детей, — с улыбкой сказал он. — Ее оставили под окном вашей спальни, мисс Беатрис, в маленькой ивовой корзинке.
У меня перехватило дыхание.
— Я хочу видеть эту корзинку, — приказала я. Страйд кивнул и вышел. Холод от фарфоровой совы, казалось, пронизывал меня до костей. Я прекрасно понимала, кто послал мне этот подарок. Искалеченный изгнанник, — все, что осталось от красивого парня, который подарил мне живого совенка четыре года назад. Ральф отправил мне этот зловещий подарок в виде предупреждения. Но что он хотел этим сказать! Я не понимала. Дверь обеденного зала отворилась, и вошел Джон.
— Ты слишком устала, — сказал он мне. — Что так расстроило тебя?
— Ничего, — едва выговорила я пересохшими губами.
— Иди, присядь, — предложил он мне. — Тебе принести нюхательную соль?
— Да, — сказала я, только чтобы он ушел. — Она в моей спальне.
Он внимательно глянул на меня и вышел. Я села и стала ждать Страйда с корзинкой из ивы.
Наконец, он явился и подал ее мне. Разумеется, это была работа Ральфа, крошечная копия той корзинки, что я подняла на нитке в свое окно в свой пятнадцатый день рождения. Ивовая лоза была свежей и зеленой, значит, корзинку сделали всего несколько дней назад. Может быть, даже из ивы, что росла на берегу Фенни. У меня вырвался стон ужаса. Но я прикусила щеки изнутри, как делала всегда, стараясь сдержаться, и постаралась принять спокойный вид, чтобы не тревожить Джона. Он смотрел на меня обеспокоенными глазами, но не задавал вопросов.
— Ничего страшного, — уверила я его. — Я слишком много танцевала для своего положения. Больше я ничего не стала говорить.
Я не хотела дать Джону повод остаться дома. Поэтому я спрятала свой страх глубоко внутри и упаковала его чемоданы с радостной улыбкой. Потом я долго стояла на ступеньках и махала ему, пока экипаж не скрылся из виду.
Только после этого я оперлась о стену и застонала в страхе от мысли, что Ральф ездит, или, что еще хуже, ползает, недалеко от стен моего дома и даже осмеливается напоминать мне о том, что случилось четыре года назад.
Но у меня не было времени на размышления, и я благословила мою работу, которую я должна делать, и мою усталость, которая заставляла меня крепко спать по ночам. Во время моей первой беременности я много отдыхала в последние недели, но сейчас, когда я постоянно должна была притворяться, что мой срок на полтора месяца меньше, я не могла себе этого позволить. Поэтому я ходила легкими шагами, работала целый день и со стоном хваталась за поясницу, только когда за мной закрывалась дверь спальни и я оставалась один на один со своей болью.
Я ожидала рождения ребенка в конце мая, но, наконец, последний день месяца миновал, и утром первого июня я проснулась очень довольная. Все-таки, что ни говори, это было уже лучше. Сидя за столом, я подсчитала недели на пальцах и поблагодарила Небеса за то, что они позволили мне переходить срок моих родов. Но, едва я потянулась за календарем, боль пронзила мое тело с такой силой, что я застонала, и комната поплыла у меня перед глазами.
Я почувствовала теплую влагу на бедрах, и это означало, что ребенок начал свой путь.
Выйдя из-за стола, я придвинула стул к высоким книжным полкам, где хранились толстые фолианты, описывающие первое появление Лейси на этой земле семьсот лет назад. Я только боялась, что мне будет трудно встать на стул и дотянуться до верхней полки, и оказалась права. Задыхаясь от боли, я доставала книги, но вот уже сцена готова, и она довольно убедительна. Я бросила на пол три или четыре толстых тома, слезла со стула и живописно разбросала их по полу, а затем уронила стул. Сама я тоже легла на пол и закрыла глаза.
Моя горничная, убиравшая комнаты наверху, услышала шум и прибежала ко мне. Ахнув, она стала звать на помощь. Напуганные слуги осторожно перенесли меня на кровать, и я со слабым стоном открыла глаза.
— Не бойся, — говорила мама, держа меня за руку. — Бояться не нужно, дорогая. Ты упала со стула в своем кабинете, и это вызвало преждевременные роды. Но мы уже отправили за акушеркой, и сейчас Гарри посылает за Джоном. — Она нагнулась и промокнула мой влажный лоб надушенным платком. — Слишком рано, моя девочка. Ты должна подготовить себя к разочарованию на этот раз. Но у тебя еще вся жизнь впереди.
Я ухитрилась улыбнуться.
— Все в руках Бога, мама, — лицемерно произнесла я. — Это очень больно?
— О, нет, — ответила она. — Тебе не будет больно, моя храбрая девочка. Ты ведь у меня такая отважная. К тому же, недоношенные дети бывают очень маленькими.
Я закрыла глаза, так как знакомая боль вернулась ко мне.
— Мама, не приготовишь ли ты мне лимонаду, как в детстве, когда мы с Гарри были маленькими? — попросила я, как только боль прошла.
— Конечно, моя дорогая, — отозвалась мама и поцеловала меня. — Я сейчас же приготовлю его. Если я тебе понадоблюсь, ты можешь позвонить, да и Селия будет рядом с тобою. Миссис Мерри, акушерка, уже здесь, и мы послали грума за доктором Смитом в Петворд. Так что все необходимое у тебя будет. Отдохни, если можешь. Это продлится еще долго, долго.
Я улыбнулась. Это не продлится долго. И мистеру Смиту следует поторопиться, если он хочет получить гонорар. Вторые дети всегда рождаются быстрее, и я чувствовала, что боль накатывает все чаще и интенсивней. Селия села рядом со мной и взяла мою руку, как она уже это однажды делала.
— Все будет, как с Джулией, — успокаивала она меня, и я видела, что ее глаза полны слез. Она была глубоко взволнована родами, эта добрая, бесплодная женщина. — Ты тогда так хорошо со всем управилась, дорогая, и я знаю, что сейчас ты все сделаешь еще лучше.
Но я уже не могла ни о чем думать, кроме как о борьбе, происходящей внутри меня. Внезапный приступ боли заставил меня громко закричать, и я услышала, как кто-то уронил старинную кроватку в коридоре около двери. Все слуги крутились в детской, стараясь приготовить ее получше для первого в этом поколении ребенка, рождающегося в Вайдекре.
Боль уже перестала быть болью и превратилась в страшное сверхчеловеческое напряжение, будто вы тянете веревку или толкаете тяжело груженную телегу. Миссис Мерри уже была в комнате, но я едва обратила внимание на то, как она, суетясь, завязывала дальний край простыни. Я даже огрызнулась на нее, когда она предложила мне держаться за простыню. Старушка совсем не обиделась, напротив, улыбнулась мне всем своим сморщенным, мудрым лицом и, оглядев мою выгнувшуюся спину и напрягшиеся конечности, сказала:
— Все идет хорошо. Уже скоро… И она села в ногах кровати, ожидая, когда я позову ее. На это не понадобилось много времени.
— Миссис Мерри! — протяжно простонала я.
Селия вспорхнула с места, чтобы взять меня за руку, но мои глаза искали понимающую улыбку старой женщины.
— Уже готова? — спросила она, засучивая свои нечистые рукава.
— Это… это… — я задыхалась, как выброшенный на сушу лосось, мне казалось, что мне на живот сел какой-то грифон и держит меня в своих когтях.
— Тужьтесь! — завопила миссис Мерри. — Я вижу головку.
Спазма превратилась во что-то невыносимое, но тут же отпустила меня. Еще один позыв, и я почувствовала, как опытные пальцы шевелятся во мне, помогая ребенку покинуть мое тело. Последнее нечеловеческое усилие мускулов, и ребенок появился на свет. Тоненький жалобный плач заполнил комнату, и я услышала взрыв восклицаний прямо за дверью, где, очевидно, собралась вся наша прислуга, ожидая развития событий.
— Мальчик, — произнесла миссис Мерри, схватив новорожденного за лодыжки, как цыпленка, и без церемоний положила его на колышущийся холмик моего живота. — Мальчик для Вайдекра — это хорошо.
Простодушные глаза Селии не отрывались от младенца.
— Как хорошо, — воскликнула она, и ее голос был полон любви и непрошеных слез.
Я взяла младенца в руки и почувствовала сладкий, незабываемый запах рождения. И внезапно неудержимые, жгучие слезы хлынули из моих глаз. Я рыдала и рыдала. Его волосики были такие черные, а глаза такие темные, что я в своей чрезмерной усталости решила, что дала жизнь ребенку Ральфа. Но тут миссис Мерри забрала его у меня и, завернув во фланель, передала Селии.
— Ну-ка, оба, марш из комнаты, — велела акушерка. — Я приготовила миссис Мак Эндрю горячий поссет
type="note" l:href="#note_17">[17]
, это сейчас для нее лучше всего. Пускай выплачется, лучше раньше, чем позже.
— Беатрис плачет! — произнесла мама с изумлением, входя в комнату и останавливаясь при виде меня, зарывшейся в скомканные простыни.
— Слишком много для нее, — мягко сказала Се-лия. — Но взгляните на маленького. Это просто чудо! Давайте снесем его вниз и вернемся к Беатрис, когда она захочет.
Дверь за ними закрылась, и я осталась наедине с остроглазой старой миссис Мерри.
— Выпейте-ка это, — велела она, и я послушно выпила стакан поссета, который пах мятой, лавандой, но больше всего, джином. Когда я осушила кружку, слезы сами перестали течь.
— Семимесячный ребенок, а? — спросила она, хитро сощурившись.
— Да, — ровно произнесла я. — Он родился преждевременно, так как я упала.
— Довольно крупный ребенок для семи месяцев, — продолжала миссис Мерри, нимало не смутясь. — И довольно быстро шел для первого раза.
— Какова ваша цена? — спросила я, слишком обессиленная, чтобы хитрить с ней, и слишком умная, чтобы пытаться лгать.
— А, бросьте, — отмахнулась она. Ее лицо сморщилось улыбкой. — Вы расплатились со мной уже тем, что пригласили меня. Уж если жена молодого умного доктора обращается к старой повитухе, то тогда половина леди в графстве станут делать так же. Они не поспешат тревожить мистера Смита, если узнают, что вашего ребенка принимала я собственноручно.
— Вы знаете, что я во всем придерживаюсь дедовских обычаев, — с улыбкой произнесла я. — И мое слово в Вайдекре — закон. На моей земле всегда найдется домик для вас и место на кухне. Я не забываю друзей… Но я ненавижу сплетни.
— Вы их не услышите, — твердо заявила миссис Мерри. — Да и никто не сможет поклясться в точном возрасте ребенка. Даже ваш умный муж не сможет узнать его. Особенно, если он вернется не раньше, чем через неделю. Хоть в Эдинбурге он учился, хоть где.
Я кивнула и откинулась на подушки, пока она опытной рукой переменила мои простыни, не потревожив меня.
— Принесите мне сына, миссис Мерри, — вдруг сказала я. — Принесите, пожалуйста. Он мне нужен.
Акушерка кивнула, тяжелыми шагами вышла из комнаты и вернулась со свертком одеял, небрежно прижимая его к плечу.
— Ваша мать и леди Лейси хотели видеть вас, но я сказала, что еще рано, — улыбнулась миссис Мерри. — Вот ваш парень. Я оставлю вас познакомиться получше, но чтобы вы спокойно лежали в постели, я скоро приду за ним.
Я едва слышала ее. Глаза моего ребенка смотрели на меня, не отрываясь. Личико было смешным и бесформенным. Его единственной характерной чертой была шапка густых черных волос и пронзительные темно-синие глаза. Я откинула одеяло и ступила на холодный пол с ребенком на руках. Его тельце было легким, как у куклы, и хрупким, как пион. Я распахнула окно и полной грудью вдохнула пряный, ароматный, свежий воздух Вайдекра. Прямо передо мной сад весь сиял розовыми, малиновыми, белыми цветами в темной зелени кустов. Позади него расстилался выгон, блестящий от изумрудной, высотой по колено травы. А дальше виднелись медные стволы буков, уходящие своими темно-зелеными кронами прямо в небо. А обрамляла все это великолепие, так высоко, как только можно было себе вообразить, — далекая гряда холмов, что была границей Вайдекра.
— Видишь это? — я поднесла маленькую, покачивающуюся головку малыша к окну. — Видишь? Это все мое, и настанет день, когда это станет твоим. Пусть другие думают, что это принадлежит им, они ошибаются. Вайдекр мой, и я завещаю его тебе. И я буду бороться за то, чтобы ты один обладал всем этим. Потому что ты — сын сквайра и ты — мой сын. Больше того, это должно быть твоим, потому что ты узнаешь и полюбишь нашу землю так же, как люблю ее я. И через тебя, даже когда меня уже не станет, эта земля будет принадлежать мне.
Я услышала тяжелую поступь миссис Мерри в коридоре, быстро захлопнула окно и скользнула в кровать, как непослушная школьница. Я ощутила приступ слабости, когда легла, но со мной был мой сын, мой любимый сын. Тут вошли мама и Селия и забрали его, а я осталась в блаженном сне и мечтах о будущем, которое вдруг показалось мне полным опасностей, но от этого еще более притягательным.



загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Вайдекр - Грегори Филиппа



Страшный роман, но очень поучительный: 9/10.
Вайдекр - Грегори Филиппаязвочка
31.07.2013, 22.45





Психически больной человек, выросший без любви, не имеющий представления о морали. В результате- исковерканная собственная жизнь, низведенная до абсурда ради материального... и разрушенные жизни и судьбы окружающих... А дети?. Прекрасно написанный роман о постепенном разрушении личности. Читаешь- мерзость, от которой окрухающим не избавиться.
Вайдекр - Грегори ФилиппаМирра
11.08.2013, 7.16





Хорошо написано, я бы назвала - пособие "как разрушить свою жизнь".
Вайдекр - Грегори ФилиппаGala
21.08.2013, 0.49





Какое то извращение спать с братом этот роман вызвал только отвращение мерзость какая то фу ни с могла до конца прочитать.
Вайдекр - Грегори ФилиппаМария
24.09.2014, 4.48





Какой ужас
Вайдекр - Грегори Филиппаваля
24.09.2014, 22.40





УЖАС!
Вайдекр - Грегори Филиппалиля
13.12.2014, 21.35





Восхитительный роман, прекрасно и свежо написанный. Конечно, если вы предпочитаете только истории из серии "они поженились и умерли в один день", то не тратьте время. Ханжам тоже советую не читать.
Вайдекр - Грегори ФилиппаInga
13.02.2015, 11.24





Черненькая книжечка. Я категорически против авторов,которые используют свой Богом данный талант для создания извращенных образов и смакования всяческого дерьма.
Вайдекр - Грегори ФилиппаМарианна
11.03.2016, 23.22





Ну не вызывает роман таких сильных чувств как мерзость и ужас.да,инцест,но автор не любовь межлу героями написала,а скорее связь с братом для героини повод завладеть поместьем,то есть расчет.вот если бы они любили друг друга,то это было бы хуже.
Вайдекр - Грегори ФилиппаЖанна
28.06.2016, 19.53





Замечательная книга.
Вайдекр - Грегори Филиппататьяна
26.10.2016, 8.23








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100