Читать онлайн Вайдекр, автора - Грегори Филиппа, Раздел - ГЛАВА 11 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Вайдекр - Грегори Филиппа бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.14 (Голосов: 37)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Вайдекр - Грегори Филиппа - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Вайдекр - Грегори Филиппа - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Грегори Филиппа

Вайдекр

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ГЛАВА 11

Верхний, третий этаж западного крыла использовался как большая кладовая. Это был длинный, низкий чердак, который тянулся во всю длину крыла и окнами выходил на север, где лежали общественные земли, и на юг, в наш сад. Когда я маленькой не знала, куда приложить свою энергию, я часто прибегала сюда и прыгала, пела, скакала, зная, что здесь меня никто не услышит. В его середине потолок поднимался, а у торцевых стен с окнами так сильно снижался, что уже к одиннадцати годам мне приходилось стоять здесь пригнувшись. Раньше это помещение было забито старой мебелью, выброшенной из остальных комнат, но после того, как я велела ее заново отполировать и поставить в моих комнатах, оно опустело. Только в центре полукруглой арки остались стоять седельный станок папы, оборудование к нему и козлы.
Все это мне удалось сохранить нетронутым, не привлекая чьего-либо внимания. Я освободила станок от седел и поставила козлы в центре чердака. Папины пальто, ботинки, его книги по выращиванию лошадей я сложила в большой сундук, но оставила поблизости его охотничий нож и большой длинный кнут.
Затем я наняла в Экре плотника и приказала ему прибить два прочных крюка в стене на высоте плеч взрослого мужчины и два других — у самого пола.
— Надеюсь, что я все сделал правильно, — пробормотал плотник, закончив работу, — только не могу понять, для чего они.
— Все отлично, — ответила я, разглядывая крюки. Я заплатила ему за работу и еще столько же за молчание. Это было хорошей сделкой. Плотник знал, что если он нарушит молчание, то я узнаю об этом и больше он никогда не найдет работы в Суссексе. Когда он ушел, я привязала к крючьям прочные кожаные ремни. Теперь все было готово. Вблизи камина стоял шезлонг, уже давно втайне от всех я принесла сюда несколько подсвечников и бросила на пол овечьи шкуры.
Я была готова, но не могла заставить себя начать.
Это не было нерешительностью, но я не находила в себе сил. Речь шла скорее о Гарри, нежели обо мне, и я нуждалась в каком-то событии, которое подтолкнуло бы меня к действиям. Даже когда Селия спускалась к завтраку слишком поздно, с голубыми тенями под глазами, но с улыбкой счастливого ребенка, я ничего не предпринимала. Я не была готова. Но однажды вечером Гарри спросил меня:
— Ты не уделишь мне внимание после ужина, Беатрис? Может быть, ты посидишь со мной, пока я буду пить портвейн?
— С удовольствием, — ответила я, подождала, пока Селия и мама уйдут из комнаты, и села в дальнем конце стола. Дворецкий налил мне рюмку ратафии и поставил графин с портвейном около Гарри. После этого он оставил нас.
В доме стояла тишина. Я задумалась, помнит ли Гарри другой такой же вечер, когда мы в молчании сидели в притихшем доме, а языки пламени играли на стенках камина, а потом мы слились друг с другом на твердом деревянном полу этой самой комнаты. Но, увидев его мальчишескую улыбку и чистые счастливые глаза, я поняла, что он не помнит ровным счетом ничего. Теперь другое тело и другие поцелуи согревали его. Наша страстная, запретная любовь принадлежала прошлому.
— Я должен поговорить с тобой кое о чем, что делает меня очень счастливым, — сказал Гарри. — Я не думаю, что это будет сюрпризом для тебя. По-моему, это ни для кого не новость.
Я вертела тонкий стебель рюмки между пальцами и ничего не говорила.
— Доктор Мак Эндрю обратился ко мне, как к главе семьи, и просил у меня твоей руки, — торжественно сообщил Гарри.
Я невольно вскинула голову, мои глаза блеснули.
— И что ты ответил? — выстрелила я в него вопросом.
Он замер в удивлении.
— Естественно, я сказал «Да», Беатрис. Я думал… мы все думали… я был уверен, что…
Я вскочила на ноги, резко отодвинув стул.
— Ты дал свое согласие, не поговорив со мной? — спросила я ледяным голосом, в то время как мои глаза метали зеленое пламя.
— Беатрис, — мягко произнес Гарри, — все видят, что ты любишь его. Конечно, его профессия несколько необычна, но он из прекрасной семьи и… баснословно богат. Конечно, я сказал, что он должен поговорить с тобой. А что другое я должен был сказать?
— А у него есть где жить? — выкрикнула я, и мой голос сорвался в рыдание. — Где я буду жить, осмелюсь я спросить? — Мой ослепленный гневом разум ухватился за это препятствие.
Гарри успокаивающе улыбнулся.
— Беатрис, я думаю, ты не представляешь себе, насколько богат Джон Мак Эндрю. Он планирует возвратиться домой, в Эдинбург и может купить там для тебя даже Холируд Пэлис, если на то будет твое желание. Он вполне может себе это позволить.
— Итак, я могу выходить замуж и отправляться в Эдинбург? — неистово выкрикнула я. — А как же Вайдекр?
Гарри, совершенно растерявшийся от моего гнева, все еще пытался урезонить меня.
— Вайдекр может прожить без тебя, Беатрис. Бог свидетель, ты хозяйка здесь и даже больше того, но это не должно останавливать тебя. Если твоя жизнь и твое счастье зовут тебя в Шотландию, то Вайдекр — последнее, что должно помешать тебе.
Если бы я не была совершенно ослеплена гневом, я бы громко рассмеялась. Одна мысль о том, что моя жизнь зовет меня в какой-то городской дом в Эдинбурге, а моя любовь к светловолосому незнакомцу может заставить меня покинуть Вайдекр, выглядела комически смешной, если не ужасной. Совершенно непереносимой.
— Кто знает об этом предложении? Мама? — бешено спросила я.
— Никто, кроме меня, — торопливо уверил меня Гарри. — Я хотел прежде всего поговорить с тобой, Беатрис. Но, возможно, я упомянул об этом в разговоре с Селией.
Его голос, такой размеренный, успокаивающий, такой шоколадно мягкий голос, принадлежавший облеченному властью мужчине, который на протяжении долгих веков привык обладать и распоряжаться женщинами и их судьбами, смел последние остатки моей сдержанности.
— Пойдем со мной, — приказала я и схватила со стола подсвечник. Гарри издал изумленное восклицание, оглянулся вокруг, ища спасения, и, ничего не найдя, последовал за мной. Из холла мы видели открытую дверь гостиной и слышали тихие голоса мамы и Селии, спокойно вышивающих алтарный покров. Но я, не обращая на них никакого внимания, повернула к главной лестнице. Гарри следовал за мной, безмолвный, но послушный. Мы прошли первый поворот, затем второй, а за третьим лестница сужалась, и огонек моей свечи едва мерцал в полной темноте.
— Подожди здесь, — приказала я и открыла дверь своим ключом. В комнате я быстро выскользнула из моего вечернего платья и надела ту самую зеленую амазонку, которую я носила в лето возвращения Гарри из школы, когда он увидел меня обнаженной на полу старой мельницы. Длинный ряд пуговиц облегающего жакета я не стала застегивать. Под ним ничего не бьшо. В руке я держала старый отцовский кнут — длинный тонкий кожаный ремешок, прикрепленный к черной эбонитовой рукоятке, украшенной серебряным наконечником.
— Входи, — сказала я голосом, которого Гарри не посмел ослушаться.
Он толчком открыл дверь и ахнул, увидев меня, высокую и разгневанную в мерцающем свете свечей. Он ахнул еще раз, увидев мою обнаженную грудь, козлы в середине комнаты, крючья на стене, широкий комфортный диван и небрежно разбросанные овечьи шкуры.
— Подойди сюда, — мой голос был острым, как нож. В трансе Гарри послушно шагнул к крючьям и даже расставил ноги, чтобы я могла потуже привязать его голени кожаными ремнями. Так же молча он раскинул руки, и я привязала их у запястий очень туго и болезненно.
Один резкий рывок, и его великолепная льняная рубашка оказалась разорвана до пояса. Он вздрогнул и оказался передо мной обнаженный. Я вытянула вперед руку и закатила ему две хорошие оплеухи по левой, а затем по правой щеке. Затем, как дворовая кошка, я впилась ногтями в его грудь и расцарапала его кожу от шеи до пояса. Он дернулся в своих ремнях и застонал. Похоже, что ему действительно было больно. Меня наполнило чувство глубокого удовлетворения.
Затем я схватила отцовский охотничий нож, одним ударом разрезала нарядные вечерние брюки Гарри, и они лохмотьями повисли с пояса. Лезвие задело кожу на его бедре, и я, увидев выступающую каплю крови, нагнулась и высосала ее, как вампир. Если бы я могла выпить каждую унцию его мужского высокомерия, гордости и власти, клянусь, я бы сделала это. Он застонал и выпрямился, натягивая ремни так, будто хотел вырваться. Я отступила назад и коротким щелчком заставила длинный конец кнута изогнуться на полу у его ног. Затем я опять взмахнула им.
— Пойми меня хорошенько, Гарри, — сказала я, и мой голос зазвенел от ненависти. — Я никогда, во всю мою жизнь, не оставлю Вайдекр. И я никогда, во всю жизнь, не оставлю тебя. Мы навсегда вместе. Я буду с тобой до тех пор, пока будет с тобой твоя земля. Но ты не понял этого, и я собираюсь наказать тебя. Я накажу тебя так, что ты запомнишь это на всю жизнь и это станет тебе наукой.
Гарри всхлипнул, будто собираясь что-то сказать: то ли молить меня об этом наказании, то ли просить прощения.
Не заботясь о том, чтобы выслушать его, я взмахнула рукой и занесла кнут.
Папа научил меня обращаться с кнутом, когда мне было десять лет. Имея опыт и практику, вы можете с помощью кнута сорвать ягодку клубники, не повредив ее, но можете и живьем содрать шкуру с вола. Папиным кнутом я стегала Гарри под мышками и по бокам, по тяжело дышащей грудной клетке, и даже между его раздвинутых ног.
— Ступай к козлам, — приказала я. Он почти упал к моим ногам, когда я развязала его запястья. Но одним коротким движением я ткнула его под ребра и резко повторила: — Ступай!
Он упал на них, как на свою школьную кровать, и прижался щекой к их гладкому шерстяному боку. Я опять привязала его щиколотки и запястья и отстегала его спину, ягодицы и голени, меняя силу удара так, что первые прикосновения казались легкими поглаживаниями, следующие — создавали тревожное чувство грозящей опасности, а последовавшие затем удары уже оставили розовые рубцы на теле Гарри.
Я опять развязала его, и он обессиленный упал бесформенной кучей к моим ногам и умоляюще протянул руку к краю моей амазонки.
Я сбросила с себя юбку, его рука конвульсивно сжала мягкий бархат, и он зарылся в него лицом. Но сама я продолжала оставаться в коротком жакете и высоких кожаных ботинках.
— На спину, — безжалостно бросила я.
Гарри валялся на полу, как кит, выброшенный на берег, беспомощный и тяжелый. Я бросилась на него сверху, как ястреб-тетеревятник, и он вошел в меня с острым криком наслаждения. Его спина выгибалась и выгибалась подо мной, а кровоточащие плечи и ребра царапались о деревянный пол и грубую овечью шерсть. Я оставалась холодной и настороженной, но в самом уголке моего сознания созрел и лопнул маленький пузырек удовольствия. Каждым сокращением мускулов я вела и вела Гарри к границе его наслаждения болью и ощущала крупную дрожь его тела. Его толчки под моим контролем становились все чаще и сильнее, затем я увидела, как закатились его глаза, дрогнули залитые слезами щеки и рот открылся, чтобы издать стон удовольствия и облегчения. Но в эту самую секунду я резко вскочила с него. И изо всей силы хлопнула по нему ладонью, будто наказывая провинившуюся собаку. Гарри издал крик невообразимой боли, и я увидела, что одно из моих колец порезало нежную, напрягшуюся кожу. Фонтан семени и крови брызнул во все стороны, заливая его исполосованный кнутом живот, и он издал три громких рыдания облегчения и потери. Я наблюдала за тем, как он заливался кровью подобно девственнице, и мое лицо было твердым как мрамор.
На следующий день я едва могла подняться. Эмоциональный стресс, громадное сексуальное напряжение, животное обращение с Гарри совершенно измотали меня. Я поздно позавтракала у себя в комнате, сидя на моей широкой белой кровати, а остаток утра провела за письменным столом, предполагая закончить кое-какие дела. Но немного работы было сделано в тот день. По правде сказать, я большей частью бездумно сидела, глядя в окно, но перед моими глазами стояла картина агонии и экстаза Гарри.
В полдень горничная принесла мне в комнату серебряный поднос с тем великолепным кофе, который мы привезли из Франции. На нем стояла одна лишняя чашка, и следом за служанкой ко мне вошел Гарри. Признаться, он удивил меня. Я не ожидала, что он так скоро найдет в себе храбрость защищать себя. Его походка была довольно принужденной, но не настолько, чтобы это мог заметить кто-нибудь другой, кто не следил за ним глазом хорошо натренированного ястреба-тетеревятника.
Служанка разлила кофе и оставила нас. Я ничего не говорила. Моя усталость мгновенно испарилась, и я стала осторожной, как опытный браконьер, когда им одновременно движут жажда наживы и страх возмездия.
Гарри так резко поставил свою чашку, что она звякнула о блюдце.
— Беатрис, — сказал он, и в его голосе звучало изнеможение.
Я почувствовала себя так, будто в моем сердце зажглись свечи. Я победила его. Я опять победила его. Я больше никогда не буду бояться за свое место в Вайдекре. Я усмирила сквайра этой земли и буду всегда держать его в узде.
— Ты обращаешься со мной так, будто ты ненавидишь меня, но это ведь не так, Беатрис? — В его голосе прозвучали плаксивые нотки нищего попрошайки. Мне пришло в голову, что наверное, этот голос узнал бы мой умница Ральф. Это был голос школьника Гарри, которому обучил его герой Ставлей, когда принуждал свою маленькую банду попрошайничать, работать и сражаться за него. Этому голосу Гарри научился, выпрашивая для себя иногда пощечины, иногда награды. Если бы я была знакома со Ставлеем, или же со мной был Ральф, я бы лучше поняла, как мне поступить — то ли простить Гарри, то ли наказать его еще больше. Я предпочла выждать.
— Я виноват, я ужасно виноват перед тобой, — продолжал Гарри, напоминая мне высеченного щенка спаниеля. — Но не бей меня больше, Беатрис. Я стану лучше. Я больше так не буду.
Гарри, сквайр Вайдекра, как хнычущее слюнявое дитя, заставил мою кожу покрыться мурашками. Внезапно я ясно вспомнила отвращение в черных глазах Ральфа, когда он увидел Гарри распростертого на полу грязного сарая и обнимающего его босую ногу. Конечно, Ральф испытал облегчение от того, что мы так неожиданно избежали опасности, но он так смотрел на Гарри, будто перед ним была какая-то отвратительная ошибка природы, вроде трехголового теленка. Мысленным взором я увидела перед собой долгие годы третирования сквайра как неполноценного существа и вдруг затосковала по здоровым нормальным отношениям с Ральфом.
— Ты отвратителен мне, — сказала я, не в силах сдержаться.
Гарри захныкал и сполз со стула к моим ногам.
— Я знаю. Я знаю это, — жалобно проговорил он. — Но я ничего не могу с этим поделать. Мне кажется, я какой-то порченый. Всю мою жизнь я был не таким, как другие. Только ты можешь спасти меня, Беатрис, — хотя именно ты и насылаешь на меня эту порчу. Я попался в твою ловушку, и у меня нет сил бороться. Я умоляю тебя, ради самого Господа Бога, будь милосердна ко мне.
Я жестоко улыбнулась при мысли об этой новой роли Гарри.
— Ты — мой навсегда, Гарри, — произнесла я. — Дурацкие заигрывания с твоей маленькой женой, твоя дружба с мужчинами, любовь к мамочке и занятия землей — все это ничего не значащие пустяки. А твоя реальная жизнь будет проходить со мной, в той запертой комнате, наверху, о которой будем знать только ты и я. И ты сможешь войти туда только, когда я разрешу, поскольку ключ будет у меня. И там, в боли и плаче, ты будешь моим. И мы никогда, никогда не расстанемся, поскольку, если я не захочу туда пойти, — тут я улыбнулась его белому, запрокинутому лицу, — то ты умрешь без этого наслаждения.
Гарри издал рыдание и зарылся лицом в мои юбки. Я мягко положила руку ему на голову, так мягко, как, бывало, делала наша мама, его рыдания вызвали у меня прилив жалости. Затем я запрокинула его голову так, чтобы взглянуть прямо в его глаза.
— Ты мой слуга? — требовательно прошептала я.
— Да, — беззвучно ответил он. — Да.
— Ты мой раб?
— Да.
— Тогда уходи сейчас, ты мне надоел.
Я произнесла это очень жестко и отвернулась к своему столу. Он поднялся на ноги и медленно, обес-силенно направился к двери. Он уже почти открыл ее, когда я вдруг окликнула его, так, как обычно звала собаку:
— Гарри!
Мгновенно обернувшись, он доставил мне этим большое удовольствие.
— Ты будешь вести себя так, будто ничего не случилось, — медленно выговорила я. — Это тайна жизни и смерти, и если твое глупое, открытое лицо выдаст тебя, ты погиб. Следи за этим, Гарри.
Он кивнул, как бродяга у дверей работного дома, и опять собрался уходить.
— Еще одно, Гарри, — сказала я голосом, больше похожим на шепот.
Я видела, как по его спине пробежала дрожь, и он медленно повернулся.
— Сегодня я, пожалуй, не стану запирать двери своей секретной комнаты и ты можешь подняться ко мне в полночь, — мягко договорила я.
Он бросил на меня взгляд безмолвной благодарности. Затем я позволила ему уйти.


Я никак не могла справиться с проблемой, которую создало предложение, сделанное Джоном Мак Эндрю, и по правде говоря, удовольствие, которое я находила в его обществе, мешало мне разрешить ее бесповоротно. Один вариант был очевидным: легкая ложь. Сказать доктору Мак Эндрю, что Гарри совершенно не понял меня, что я дорожу его дружбой, но боюсь, мы будем неудачной супружеской парой. Сидя за столом, заваленным деловыми бумагами, я придавила их, чтобы не мешали, тяжелым хрустальным стаканом с цветущим маком, и мысленно воображала эту чувствительную сцену — мой полный достоинства и сожаления отказ доктору Мак Эндрю, пытаясь составить несколько фраз, дышащих девической скромностью. Но я не могла не улыбнуться при виде этой сентиментальной картинки. Она была такой напыщенной! И острый ум Джона Мак Эндрю все поймет в то же мгновение. Я должна каким-то образом отвести его от мысли жениться на мне и увезти меня в Шотландию. Но мне никак не убедить его в моих исключительно дружеских чувствах, поскольку он, как и любой другой, прекрасно видит мое отношение к нему и ту радость, которая овладевает мной в его присутствии.
Я не страдала по нему так, как я когда-то страдала по Гарри. Мое тело не томилось по нему, как оно томилось когда-то по объятиям Ральфа. Но я не могла сдержать радостной улыбки, когда думала о нем, и мысль о его поцелуях не была мне неприятна. Не во сне — я никогда не видела его во сне, — но перед моим мысленным оком, когда я оставалась наедине с собой.
И пока я размышляла, что бы мне сказать ему, я услышала шум колес, и элегантная коляска доктора Мак Эндрю, сделав полукруг, остановилась перед моим окном.
— Доброе утро, мисс Лейси, — поздоровался он. — Я приехал, чтобы украсть вас ненадолго. Сегодня слишком хороший день, чтобы проводить его взаперти. Не хотите ли отправиться на прогулку?
Я заколебалась. Отказать было бы черной неблагодарностью, к тому же это могло только отложить его официальное предложение, если он все еще намеревался его делать. Кроме того, через открытое окно до меня доносился запах последних в этом году роз, гвоздик и левкоев. В лесу голуби уже готовились улетать на зиму, а ласточки кружились в небе, совершая свои прощальные полеты перед далеким путешествием. К тому же, я заодно проверила бы, как готовят поля к зимнему севу.
— Хорошо, я только надену шляпку, — сказала я и вышла из комнаты.
Но я не ожидала, что встречу маму. Она настояла, чтобы я переоделась в выходное платье, а не раскатывала в экипажах в домашнем наряде. Пока я медлила от этой непредвиденной задержки, она вызвала наших горничных и заставила их выложить передо мной целый ворох нарядов.
— Любое из них, только побыстрее, пожалуйста, — пробормотала я. — Мама, я просто собираюсь на небольшую прогулку с доктором Мак Эндрю, а не еду на сезон в Лондон.
— Но это еще не причина выглядеть плохо, — сказала мама с необычным нажимом. Она выбрала для меня длинное зеленое платье с нарядным жакетом и пышной юбкой, маленькая, подобранная в тон шляпка с кружевной зеленой вуалью, на которую я всегда жаловалась, говоря, что эти зеленые мухи перед глазами мешают мне что-либо видеть, но которая тем не менее очень шла мне, подчеркивала яркий смеющийся рот и сияющие зеленые глаза. Мамина горничная уложила мои волосы крупными локонами, а мама собственноручно надела на меня шляпку и опустила вуаль. Затем она взяла мои затянутые в перчатки руки и, крепко сжав их, расцеловала меня.
— Ну отправляйся, — сказала она. — Ты выглядишь так мило. Я очень рада за тебя.
В нашем доме не только мама считала, что я отправляюсь получать предложение руки и сердца. Половина нашей прислуги нашла себе в то утро занятия поблизости от главной лестницы и холла. Каждый из них поклонился мне или присел в реверансе с самым заговорщицким видом, будто все они только и думали поскорее увидеть меня обрученной.
Парадная дверь находилась в осаде целого штата лакеев и горничных, словно у нас в доме происходило светопреставление. Обе половинки громадной двери были торжественно распахнуты дворецким, а из окна гостиной Селия, няня и, конечно, крошка Джулия глупо таращились на то, как доктор Мак Эндрю подавал мне руку.
— У вас очень церемонные проводы сегодня утром, — дразняще произнес он, заметив вспышку румянца на моих щеках.
— Было бы несколько лучше сначала дождаться, чтобы ваше предложение приняли, а потом уж объявлять о нем на весь свет, — ядовито выговорила я, в раздражении забыв о задуманном девическом смущении.
Он смешком отозвался на мою нескромность, и за все сокровища мира я не могла бы сдержать улыбку. Нельзя сказать, что эти проводы облегчили мне дорогу к отказу, — все очевидцы совершенно ясно видели, как я, сияя, отправляюсь на прогулку со своим поклонником.
Доктор, не торопясь, правил своей хорошо подобранной парой гнедых, придерживая их на поворотах, и я с нетерпением ожидала, когда мы выедем на дорогу в Экр, чтобы насладиться настоящей скачкой.
Ворота около сторожки были широко открыты, и подле них Сара Ходжетт присела в реверансе с понимающей улыбкой на лице. Я укоризненно взглянула на профиль Джона Мак Эндрю, когда увидела всю семью Ходжеттов, столпившуюся на крыльце дома и взволнованно машущую нам руками. Ничуть не раскаивающийся Джон Мак Эндрю обернулся ко мне и усмехнулся в ответ.
— Это не я, клянусь, Беатрис, это не я. И не смотрите на меня так. Я не сказал ни слова никому, кроме вашего брата. Просто весь мир видит, как я смотрю на вас и как вы улыбаетесь мне, и удивляться тут нечему.
В молчании я задумалась над его словами. Этот легкий доверчивый тон не нравился мне, но мне действительно стало интересно, была ли я раздосадована его предложением. Его слова в день скачки действительно удивили меня, но сегодня меня скорее удивляло мое собственное поведение. Я удобно и спокойно устроилась в его роскошной коляске, губы мои то и дело вздрагивали от смеха, и ни одного слова отказа не приходило мне на ум.
То, что я откажусь оставить Вайдекр, было, конечно, очевидным. Но едва ли я могла отказать доктору прежде, чем он сделает предложение, а с каждой секундой впечатление, что я приму это предложение и даже что я уже приняла его, росло. Джон Мак Эндрю достаточно умен, чтобы сделать свои намерения достаточно ясными для нас без боязни нарваться на отказ.
Когда вы выехали из аллеи на проезжую дорогу, он повернул лошадей не в направлении Экра, как я ожидала, а на дорогу, ведущую в Лондон и Чичестер.
— Куда мы, по вашему мнению, собираемся? — сухо поинтересовалась я.
— На прогулку, как я уже сказал вам, — беззаботно ответил он. — Мне хотелось бы посмотреть море.
— Море? — изумилась я. — У мамы будет приступ. Я сказала ей, что вернусь к обеду. Очень сожалею, доктор Мак Эндрю, но вам придется съездить туда одному.
— О нет, — прохладно возразил он. — Я предупредил вашу маму, что мы вернемся после чая, и она не ожидает нас раньше. Она вполне согласна со мной, что слишком много работы за письменным столом вредно для молодой женщины.
Я вторично изумилась этому очевидному доказательству такта и предусмотрительности Джона Мак Эндрю.
— Состояние моего здоровья внушает вам такую тревогу? — саркастически спросила я.
— Совершенно верно, — ответил он без колебаний. — Вы становитесь сутулой.
Я тихо хихикнула, а потом не выдержала и громко рассмеялась вслух.
— Доктор Мак Эндрю, сейчас я в вашей власти, и, — объявила я, — сегодня вам удалось ваше похищение, но в следующий раз я буду более осмотрительна.
— О Беатрис, — сказал он и, отвернувшись от дороги, мягко улыбнулся мне. — Беатрис, иногда вы бываете такая умная, а иногда — совсем дурочка.
На это мне нечего было сказать. И тут я обнаружила, что я, не отрываясь, смотрю в его глаза и заливаюсь краской.
— Сегодня, — спокойно продолжал он, отпуская поводья и отправляя лошадей в быстрый галоп, — сегодня у нас будет чудесный день.
Он и вправду был таким. Управляющий доктора снабдил нас такой великолепной корзинкой с провизией, которой мог бы позавидовать самый знатный лорд, и мы пообедали на вершине холма. Весь Суссекс был внизу как на ладони, а над нами простирался лишь небосвод. Мои переживания сегодня ночью буквально выпали у меня из памяти, будто их никогда и не было. И я наслаждалась отдыхом, не чувствуя себя ни богиней, ни ведьмой, а просто молоденькой хорошенькой девушкой в солнечный день. После яростного обожания Гарри так легко было от того, что не надо ни притворяться, ни подавлять кого-то. Улыбка Джона Мак Эндрю была теплой и ласковой, но его глаза смотрели трезво и оценивающе. Я бы никогда не увидела его распростертым у моих ног, в похоти и раскаянии. При этой мысли я улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ. Затем мы сложили нашу щедрую корзинку и отправились дальше. Мы достигли берега моря к пяти часам. Доктор выбрал ближайшую к Вайдекру точку на побережье — почти прямо на юге, — где была крошечная рыбачья деревушка с полудюжиной домиков и разбойничьего вида конторой. Мы выбрались из коляски, и по первому зову Мак Эндрю перед нами появился управляющий, очень удивленный и смущенный тем, что у него нет достойного угощения. У нас тоже ничего не было. Но, к моему удивлению, под сиденьем коляски неожиданно оказался серебряный чайный сервиз с самым лучшим чаем, сахаром и сливками.
— Думаю, что сливки уже превратились в масло, — проговорил Джон Мак Эндрю, расстилая коврик и усаживая меня на берегу. — Но такая простая деревенская девушка, как вы, не будет требовать ничего из ряда вон выходящего, когда она снисходит до того, чтобы оставить свое поместье и нанести визит простым крестьянам.
— Разумеется, нет, — парировала я. — Да и вы, я думаю, не ощутите никакой разницы, ибо, полагаю, до того как вы уехали из Шотландии, вы не пробовали в своей жизни ни масла, ни сливок.
— О нет, — немедленно отозвался он, имитируя сильный шотландский акцент. — Дома все мы пьем только аскебах!
— Аскебах! — воскликнула я. — Что это такое? Внезапно его лицо потемнело от какой-то тайной мысли.
— Это напиток, — коротко ответил он. — Спирт, типа грога или бренди, но гораздо, гораздо крепче. Это замечательный напиток, если хочешь отключиться, и многие из моих соотечественников пьют его, чтобы забыть о своих горестях. Но это никого еще не доводило до добра. Я знавал людей, и один из них был очень дорог мне, которых погубил аскебах.
— Вы его тоже пили? — спросила я, заинтригованная серьезным тоном Джона Мак Эндрю. До сих пор я видела его таким только во время работы.
Он скривился.
— Я пью его в Шотландии, — ответил он, — там во многих местах невозможно достать ничего другого. Мой отец пьет его дома вместо портвейна по вечерам, и не могу сказать, что я всегда отказываюсь. Но я боюсь его. — Тут он замолчал и испытующе глянул на меня, как бы взвешивая, можно ли мне доверить тайну. Потом набрал в грудь воздуха и продолжал: — Когда умерла моя мать, я как раз начал обучение в университете. Потеря ее больно ранила меня, очень больно. И я обнаружил, что, когда я пью аскебах и виски, боль оставляет меня. И я решил, что неплохо пить все время. Но меня спасла мысль о том, что можно привыкнуть к такому состоянию, как я предупреждал вас о том, что можно привыкнуть к лаудануму. Я боюсь этого явления у моих пациентов, поскольку я на собственном опыте знаю, что это такое. А сейчас я могу выпить стакан виски с отцом, но не больше этого. Это моя слабость, и я слежу за собой.
Я кивнула, смутно догадываясь, что он имеет в виду, но понимая, что он доверил мне свою тайну, что это была своего рода исповедь. В этот момент управляющий вышел из конторы, с величайшей осторожностью неся в руках серебряный чайник, до краев наполненный превосходным индийским чаем.
— Я просто боюсь вечером возвращаться домой, — легко произнесла я, — из-за ваших успокоительных сахарных щипцов. Вы всегда путешествуете с такой вульгарной роскошью?
— Только когда я собираюсь делать предложение, — ответил он настолько неожиданно, что я вздрогнула и немного чая пролилось на блюдце и на мое платье.
— Вас следовало бы высечь, — проговорила я, глядя на расплывающееся пятно.
— Нет, нет, — продолжал он поддразнивать меня. — Вы не понимаете природы моего предложения. Я даже готов жениться на вас.
Я хмыкнула, и он спас мою чайную чашку, поставив ее на поднос позади себя.
— Сейчас я перестану, — сказал он, неожиданно становясь серьезным. — Я люблю вас, Беатрис, и я всем сердцем хочу, чтобы вы стали моей женой.
Смех замер у меня на губах. Я готова была сказать «нет», но это слово как-то не приходило. Я просто не могла испортить такой чудный день. Тихие волны набегали на берег, чайки кричали и кружились в соленом воздухе. Слова отказа были за миллион миль отсюда, хотя я знала, что не могу принять это предложение.
— Это из-за Вайдекра? — спросил он, когда молчание затянулось. Я быстро глянула на него, отдав должное его чуткости.
— Да, — сказала я. — Я просто не смогу жить нигде больше. Правда, просто не смогу.
Он мягко улыбнулся, но глаза его смотрели обиженно.
— Даже ради того, чтобы стать моей женой и создать для нас новый дом? — спросил он.
Молчание опять повисло между нами, и я явно была на пути к полному отказу.
— Я сожалею, — сказала я. — Это действительно так. Вайдекр — это моя жизнь, это вся моя жизнь. Я не стану начинать рассказывать вам, что он для меня значит. Я не могу уехать отсюда.
Он перегнулся через коврик и взял мою руку в свои. Перевернув ладонью вверх, он мягко поцеловал ее, а потом согнул мои пальцы, как бы сохраняя поцелуй внутри.
— Беатрис, послушайте, — его голос был печальным. — Я наблюдал за вами почти год, и я предвидел, что сегодня вы откажете мне, предпочитая остаться в своем доме. Но, знайте: Вайдекр принадлежит Гарри, а после него — его наследникам. Он Никогда, Никогда не станет вашим. Это дом вашего брата, а не ваш. Если вы с ним поссоритесь — я знаю, что сейчас это кажется невозможным — и если он захочет, он может завтра же изгнать вас отсюда. Вы живете там только по приглашению Гарри. У вас нет никаких прав. Если вы откажетесь выходить замуж из-за Вайдекра, вы откажетесь от своего будущего дома ради этого временного пристанища — ибо оно никогда не будет для вас ни постоянным, ни безопасным.
— Я знаю, — проговорила я очень медленно, глядя в море. Мое лицо было каменным. — Оно будет настолько безопасным, насколько я смогу его сделать таким.
— Беатрис, это замечательное, какое-то необыкновенное место. Но вы еще видели так мало. В стране есть много других таких же чудесных мест, где вы и я можем построить свой дом, который станет так же дорог вам, как Вайдекр.
Я покачала головой и взглянула на доктора.
— Вы не понимаете. Это может быть только Вайдекр, — сказала я. — Вы даже не представляете, что я сделала, чтобы завоевать его, чтобы сделать его моим. Я стремилась к этому всю мою жизнь.
Его умные глаза, не отрываясь, смотрели в мое лицо.
— Что же вы сделали? — спросил он, повторяя мои неосторожные слова. — Что же вы сделали, пытаясь завоевать его, этот дом, который вам так нужен?
Я заколебалась между честным, облегчающим душу признанием и умной, циничной, житейской ложью. Мои инстинкты и мой злой разум предостерегали меня от этого признания, гнали меня прочь от правды, от любви, от настоящего замужества.
— Беатрис… — сказал он. — Вы можете рассказать мне.
Я продолжала молчать, но слова уже вертелись на кончике моего языка. Тут я взглянула на взморье и увидела вдалеке человека, бронзового как пират, и явно глядящего на нас.
— Кажется, я была права насчет ваших щипцов для сахара, — уклонилась я от ответа. Джон проследил направление моего взгляда и мигом вскочил на ноги. Без малейшего колебания он большими шагами пошел к этому парню, оставляя следы на берегу. Я видела, как они обменялись несколькими словами, Джон искоса взглянул на меня и затем пошел обратно ко мне, а парень отправился за ним, почтительно следуя несколькими шагами дальше.
— Он узнал, что вы — мисс Лейси из Вайдекра. — Джон казался несколько сбитым с толку. — И хочет поговорить с вами кое о чем, но мне он не сказал, в чем дело. Может быть, мне расспросить его получше?
— Нет, конечно, нет, — улыбнулась я. — Вероятно, он хочет рассказать мне о зарытых поблизости сокровищах! Вы пока пересчитайте ложки и спрячьте подальше ваш сервиз, а я узнаю, что ему надо.
Я поднялась и пошла к парню, который при моем приближении снял с головы картуз. Видно было, что он моряк: его кожа была темно-коричневой от загара, глаза щурились от привычки постоянно смотреть в даль, голову колоритно повязывал платок. «Типичный разбойник», — подумала я и осторожно улыбнулась ему.
— Есть дело, — загадочно произнес он, — торговля.
Его акцент был незнаком мне, и я подумала, что он родом из западных графств. Тут я стала догадываться, какого рода дело его привело к нам.
— Торговля? — переспросила я. — Но мы фермеры, а не торговцы.
— Свободная торговля, хотел я сказать, — поправился парень, следя за моим лицом. Я не могла сдержать улыбки.
— И что же вы хотите? — решительно спросила я. — У меня нет времени разгадывать загадки. Вы можете говорить со мной прямо, но здесь, в Вайдекре мы не любим нарушать закон.
Он усмехнулся, ничуть не смущенный.
— Нет, мисс. Конечно, нет. Но вы, наверное, хотели бы иметь хороший дешевый чай, и сахар, и бренди. Я усмехнулась ему в ответ.
— Итак, что вас интересует?
— Нам не нравится место, где мы обычно храним наши товары, — вполголоса заговорил он, не выпуская из виду Джона Мак Эндрю, настороженно стоящего у экипажа и не сводящего с нас глаз. — У нас сейчас новый Предводитель, и он предложил хранить товар на старой мельнице на вашей земле. Товар останется здесь всего на несколько ночей, и вы даже знать ничего не будете об этом, мисс Лейси. Если вы будете благосклонны, у нас всегда найдется пара бочонков бренди для вас или штука хорошего французского шелка. Вы окажете джентльменам услугу, а они никогда не забывают своих друзей.
В том, что он предлагал мне, не было ничего необычного. Контрабандисты — они называли себя джентльменами — всегда уходили в море и возвращались к укромным, сильно изрезанным берегам Суссекса. Два таможенных офицера, служащих тут, были бессильны против них, поэтому предпочитали проводить ночи в крепком сне, а дни — в писании рапортов. Один из них к тому же был профессиональный поэт и на свою службу смотрел сквозь пальцы.
Папа не придавал большого значения тому, если когда-нибудь партия товара заночует в одном из наших сараев, а полдюжины лошадей поздно ночью неслышно проскачут через Экр. Да и сами жители Экра предпочитали держать окна закрытыми, а рты — на замке. Джентльмены были великодушны к друзьям, но могли отыскать доносчика и отомстить ему.
Я уже собиралась дать свое согласие, но упоминание о новом предводителе и старой мельнице заставило меня насторожиться.
— И кто же ваш новый предводитель? — спросила я.
Парень поморщился.
— О нем я бы лучше не говорил. Но он умеет все хорошо устраивать, и когда я вижу впереди его черную лошадь, я спокоен.
У меня во рту внезапно пересохло. Я едва могла глотнуть.
— Это он выбрал нашу старую мельницу? — мой голос дрожал, и я чувствовала, как пот градом катится по моему лицу.
Человек с любопытством смотрел на меня.
— Да, он, — был ответ. — Вам плохо, мэм? Я поднесла руку к глазам и увидела, что мои дрожащие пальцы мокры от пота.
— Ничего, ничего, — отчаянным усилием выговорила я. — Он что, местный уроженец?
— Да, я думаю, он родился и вырос близ Вайдек-ра, — нетерпеливо говорил парень, явно встревоженный моим видом и моими расспросами. — Так что мне ему передать?
— Передайте ему, что старая мельница смыта водой и что все здесь по-другому, — взорвалась я, и мой голос звенел от страха. — Передайте ему, что для него нет места в Вайдекре. Пусть ищет себе другой маршрут. Скажите ему, чтобы он не ходил около меня или около моей земли. Скажите ему, что он здесь изгнанник и что я здесь хозяйка.
Мои колени подогнулись и, если бы не рука Джона, я бы упала. Он подхватил меня, как ребенка, и одним взглядом услал парня прочь.
Джон Мак Эндрю посадил меня в экипаж. Из-под сиденья он достал серебряную фляжку шотландского виски и поднес ее к моим губам. Я с отвращением отвернулась, но он принудил меня глотнуть несколько капель, и я вдруг согрелась и успокоилась. Мы долго сидели в молчании, пока, наконец, я не стала слышать удары моего собственного сердца. Мой разум закоченел от страха перед этим неожиданным явлением. Но я говорила себе, что бояться нечего, это, разумеется, какой-нибудь из неудачников-браконьеров или один из работников, которого принудили служить во флоте, но он сбежал в контрабандисты. Черная лошадь ничего не значит. Я просто запаниковала. И напрасно.
Но даже сейчас, сидя высоко в экипаже, где лежит на сотни фунтов серебра, я чувствовала себя уязвимой и испуганной. Я конвульсивно вздрогнула, затем глубоко вздохнула и, прикусив щеки изнутри, постаралась взять себя в руки. Затем я повернулась к Джону Мак Эндрю и улыбнулась ему.
— Благодарю вас, — сказала я. — Я просто глупа, если так расстроилась. Он — контрабандист и хотел где-нибудь припрятать свои бочонки с бренди. Когда я сказала «нет», он был оскорблен. Я не знаю, почему это так напугало меня.
Джон Мак Эндрю понимающе кивнул, но глаза его оставались настороженными.
— Почему вы сказали «нет»? — спросил он. — Что вы имеете против них?
— Я никогда этого не позволю, — проговорила я. — Я не хочу преступников у себя в Вайдекре, мне не нужно никаких предводителей, никакой шайки. — Теперь я уже почти кричала. — Сегодня он контрабандист, а кем он будет завтра? Я не хочу, чтобы кто-то чужой на черном коне по ночам скакал мимо моего дома. — Я остановилась с рыданием, сама испуганная своим взрывом.
Теплая ладонь Джона накрыла мою руку.
— Вы не хотите мне рассказать, почему? — спросил он, и его голос был мягким, нежным и любящим.
— Нет, — жалобно возразила я, — нет.
Мы сидели молча, лошади низко склонили головы к траве, позднее солнце освещало розовым светом барашки облаков, низко клонясь к морю.
— Я отвезу вас домой, — сказал Джон, и в его голосе звучали теплота и терпение. Теперь я знала, что он любит меня. Любит меня так сильно, что готов принять на веру то, что я делала, хотя это могло подсказать ему, что я далеко не такая прямодушная хорошенькая девушка, какой казалась. Он мог догадаться, что у меня есть секреты, и страшные секреты. Но он предпочел кликнуть лошадей и повезти меня домой. Мы ехали, глядя на заход солнца, который перешел в светлые сумерки, пока мы добрались до долины Гуд-вудского леса, а затем и в сияющую звездами ночь, напоенную сладостными ароматами. Домой мы приехали уже при свете луны, крохотного тонкого серпа на синем небе, и когда Джон Мак Эндрю подал мне руку, помогая выйти из экипажа, я почувствовала легкий призрак поцелуя на своих волосах.


Он не стал принуждать меня к объяснениям. Стояли последние дни уходящего лета, трава была вся скошена, зерно просеяно и оставалось много времени для визитов, танцев и пикников.
Когда мы с Селией, мамой и Гарри ездили к Ха-верингам, мы с Джоном всегда совершали одинокие прогулки по заросшему саду. Возвращаясь к чаю, мы видели как обменивались улыбками мама и леди Ха-веринг, но улыбки немедленно исчезали под нашими взглядами. Иногда по вечерам мы сворачивали большой ковер в гостиной Хаверингов, а мама садилась за рояль и играла джигу и разные деревенские танцы. Свой первый и последний танец я танцевала в объятиях Джона. Затем, пока мы ждали наши экипажи и воздух становился все холоднее и холоднее, доктор накидывал на мои плечи шаль, иногда слегка касаясь пальцем моей щеки, холодной и мягкой в лунном свете, как цветок.
Экипажи подкатывали к крыльцу, он подсаживал меня в карету, и, мягко сжимая мои пальцы, прощался со мной отдельно от всех. Лошади уносили нас домой, я откидывалась на шелковые подушки и чувствовала тепло его улыбки, блеск глаз, прикосновение руки к своей щеке. И я сидела не шевелясь, а мама сидела рядом со мной и тоже тихо улыбалась.
Но это легкое изящное ухаживание не могло поглотить меня настолько, чтобы я забыла о власти над Гарри, о власти над землей. Примерно раз в неделю я поднималась по ступенькам в тайную комнату и брала Гарри в ослеплении страха и наслаждения. Чем чаще это происходило, тем меньше это значило для меня, пока, наконец, мое ледяное презрение к Гарри не стало реальностью.
Теперь я точно знала, что мое влечение к Гарри исчезло. Хотя я думала, что веду себя с ним как свободная женщина, на самом деле я была рабом. Это не было свободным выбором. Я хотела его потому, что он был сквайр, а не ради него самого. Но сейчас, когда он потерял свое чистое очарование и стал довольно толстым и обрюзглым мужчиной, было уже поздно. Я имела дело со сквайром, а не с Гарри. Я не могла сказать «нет». Моя безопасность и мое присутствие на земле означали, что я должна обладать ее хозяином. Я платила свой оброк точно так же, как платят его наши арендаторы, подходя к моему столу с монетами, завязанными в уголке платка. Когда я ложилась на спину или ходила по комнате, пугая и восхищая Гарри каждым своим движением, я платила свои долги. И понимание этого удручало меня.
Гарри лишился своего очарования, но его не лишилась земля. Вайдекр сверкал той осенью, как алая кисть рябины. Летнее тепло стояло так долго, что даже в октябре Джон возил меня на прогулку в одной только накинутой на плечи шали. Но вскоре неожиданно пришли морозы, и на подернутой инеем земле я отлично могла видеть следы лисы. Наступил охотничий сезон. Каждый день мы с Гарри тренировали наших гончих и не говорили ни о чем другом, кроме как об охоте, собаках и лошадях. Это был первый сезон Гарри, и он страшно волновался. То, что наши гончие были самыми лучшими, означало, что хозяин должен следовать за ними по пятам, скакать по любым тропинкам и перепрыгивать через любые препятствия. Наш Шоу был отличным загонщиком, знавшим все лисьи тропы, к тому же я всегда скакала рядом с Гарри.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Вайдекр - Грегори Филиппа



Страшный роман, но очень поучительный: 9/10.
Вайдекр - Грегори Филиппаязвочка
31.07.2013, 22.45





Психически больной человек, выросший без любви, не имеющий представления о морали. В результате- исковерканная собственная жизнь, низведенная до абсурда ради материального... и разрушенные жизни и судьбы окружающих... А дети?. Прекрасно написанный роман о постепенном разрушении личности. Читаешь- мерзость, от которой окрухающим не избавиться.
Вайдекр - Грегори ФилиппаМирра
11.08.2013, 7.16





Хорошо написано, я бы назвала - пособие "как разрушить свою жизнь".
Вайдекр - Грегори ФилиппаGala
21.08.2013, 0.49





Какое то извращение спать с братом этот роман вызвал только отвращение мерзость какая то фу ни с могла до конца прочитать.
Вайдекр - Грегори ФилиппаМария
24.09.2014, 4.48





Какой ужас
Вайдекр - Грегори Филиппаваля
24.09.2014, 22.40





УЖАС!
Вайдекр - Грегори Филиппалиля
13.12.2014, 21.35





Восхитительный роман, прекрасно и свежо написанный. Конечно, если вы предпочитаете только истории из серии "они поженились и умерли в один день", то не тратьте время. Ханжам тоже советую не читать.
Вайдекр - Грегори ФилиппаInga
13.02.2015, 11.24





Черненькая книжечка. Я категорически против авторов,которые используют свой Богом данный талант для создания извращенных образов и смакования всяческого дерьма.
Вайдекр - Грегори ФилиппаМарианна
11.03.2016, 23.22





Ну не вызывает роман таких сильных чувств как мерзость и ужас.да,инцест,но автор не любовь межлу героями написала,а скорее связь с братом для героини повод завладеть поместьем,то есть расчет.вот если бы они любили друг друга,то это было бы хуже.
Вайдекр - Грегори ФилиппаЖанна
28.06.2016, 19.53





Замечательная книга.
Вайдекр - Грегори Филиппататьяна
26.10.2016, 8.23








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100