Читать онлайн Вайдекр, автора - Грегори Филиппа, Раздел - ГЛАВА 10 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Вайдекр - Грегори Филиппа бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.14 (Голосов: 37)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Вайдекр - Грегори Филиппа - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Вайдекр - Грегори Филиппа - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Грегори Филиппа

Вайдекр

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ГЛАВА 10

И я начала с моих собственных апартаментов. Строители закончили ремонт восточного крыла дома и были готовы поработать у меня. Чудесную старую мебель, которая когда-то была изгнана из спальни Гарри и заменена на безделушки в стиле китайской тарабарщины, я приказала вынести с чердака, где она была в беспорядке свалена в кучу, спустить вниз и отполировать до блеска. Вся мебель была выполнена в стиле Якоба I и оказалась такой тяжелой, что каждый предмет смогли нести не меньше, чем вшестером. «Как безобразно!» — мягко заметила Селия, но эта мебель напоминала мне мое детство и я считала, что комнаты пусты без нее. В своей спальне я велела поставить огромную резную кровать на четырех ножках, толстых, как ствол тополя, и с резным балдахином.
Теперь я жила в комнатах, расположенных со стороны фасада, и через окна мне были видны розовый сад, выгон, наш лес и вдалеке череда возвышающихся холмов. Около окна я поставила огромный резной комод, а соответствующих размеров гардероб для моих платьев помещался в соседней туалетной комнате.
Когда чердак был очищен от старой мебели, я обнаружила там много вещей, принадлежавших моему отцу. Наши разгильдяи-слуги, подобные всем другим, свалили здесь в беспорядке его седла, конскую упряжь, костюмы для охоты и набалдашники кнутов. Папа любил на досуге мастерить седла, и его седельный станок и деревянные козлы теперь сиротливо валялись в центре чердака. Какое-то суеверное уважение к памяти отца удержало меня, и я, вместо того чтобы приказать выбросить все это вон, стала проводить свободные часы перебирая всю эту утварь, разглаживая кожу седел, удивляясь тому, как мастерство постепенно приходило к моему отцу. Я подолгу сидела здесь в странном оцепенении, все ощупывая и ощупывая седла руками, пока кожа на моих ладонях не порозовела от краски.
Кроме того, я велела поставить в моих комнатах папин стол для работы, большой круглый стол, такой старый, что он, казалось, мог принадлежать королю Артуру. Он был снабжен множеством ящичков с ярлычками. На каждом ярлычке стояла очередная буква алфавита, и все бумаги, касающиеся фермера, чье имя начиналось с этой буквы, хранились в этом ящичке. Здесь же я установила большой сундук для денег, в который помесячно или поквартально убирала взносы за ренту и из которого также еженедельно или ежедневно выплачивала жалованье. Это была настоящая контора, центр денежного оборота Вайдекра, и ключи от всего этого принадлежали только мне. У чичестерского художника я заказала подробную карту наших владений с точным указанием границ, которые теперь перестали быть яблоком раздора, как в стародавние дни. Я также перенесла к себе из библиотеки старый письменный стол отца с одним отделением для писем и двумя секретными ящичками и поставила его у окна.
Теперь, стоило мне поднять глаза от деловых бумаг и счетов, я видела наши чудесные розы и зелень леса и улыбалась при мысли о доходах и прибылях моего Вайдекра.
Самую маленькую из своих комнат я не смогла уберечь от маминой любви к пастельным рисункам и позолоте, и она превратилась в традиционную дамскую гостиную. Мама украсила ее бледно-розовым ковром, гнутой, легкой мебелью и очаровательными вышитыми занавесками. С большим трудом мне удалось выдавить из себя улыбку и скрыть гримасу отвращения при виде всего этого. Каждый принял это, как должное, — и меня это неприятно задело, — что я могу одна проводить здесь вечера или даже целые дни.
Появление маленькой инфанты в нашем доме сослужило мне хорошую службу. Даже мама признала, что невозможно серьезно работать или писать деловые письма, когда рядом с тобой плачет или играет маленький ребенок. Так как Гарри или Селия приносили малышку в гостиную каждый день после обеда или по вечерам, у меня был прекрасный предлог отсутствовать хотя бы часть этого времени.
Но чего я совершенно не могла избежать, так это моего собственного интереса к девчушке. Она действительно была очаровательна. Малышка сохранила удивительный синий цвет глаз, с которым родилась, и мягонькие каштановые волосы, которые по цвету были точной копией моих собственных.
Селия выносила ее на террасу в теплую погоду после обеда. Когда у меня были открыты окна, я могла слышать ее воркованье, напоминавшее воркованье лесного голубя, и гуканье, похожее на гуденье шмеля. И я застывала на фразе в деловом письме или не могла толком сосчитать столбец цифр, получая всякий раз разный результат. Я выглядывала в окно и видела то ее взбрыкивающие в воздухе ножки, то кулачки, которыми она пыталась ухватить солнечный лучик, или край своего кружевного полога.
Однажды днем ее возня была такой настойчивой и продолжительной, что я просто рассмеялась вслух. Она вела себя в точности как я, с моей любовью к солнцу и теплому ветерку. Все остальные люди нашего дома ступали по земле, как будто это был паркет; лишь мы двое — моя дочь, вернее дочь Селии, и я — понимали, где мы живем. Я и ребенок, слишком маленький, чтобы говорить, и слишком маленький, чтобы понимать. В этот момент, наблюдая за ребенком, я увидела как игрушечный, хорошо обсосанный кролик вылетел из коляски и упал в траву. От неожиданного разочарования ребенок затих и тут же разразился плачем. Не успев подумать, я открыла высокое французское окно моей конторы и шагнула на террасу.
Я подобрала игрушку и положила ее в колыбельку. Ребенок, полностью проигнорировав ее, уставился на меня и изо всех сил болтал ножками и ручками, приглашая меня поиграть. Она громко забулькала ротиком, она стремилась ко мне. Я рассмеялась, малышка была неотразима. Не удивительно, что целый дом подчинялся ее улыбкам. Она была таким же маленьким домашним тираном, каким была когда-то я. Мы с ней были очень похожи.
Я наклонилась улыбнуться ей, прежде чем вернуться к работе, и ласково приложила палец к ее щеке. Она с неожиданной силой ухватила его и потянула прямо к своему беззубому, улыбающемуся ротику. Маленькие десны сомкнулись, она с увлечением принялась его сосать. Ее глаза потемнели от восторга. Я рассмеялась, этот ребенок явно был таким же чувственным созданием, как и я. То, что ей доставляло удовольствие, она хватала, не раздумывая. Когда я попыталась выпрямиться, она, не выпуская моей руки, приподнялась в кроватке и почти села, тогда я, наконец, сжалилась и взяла ее на руки.
Она пахла так восхитительно! Этот чудный ребенок пах теплой чистой кожей и мылом. Ее ротик благоухал теплым молочком. Я прислонила ее головку к своему плечу и немного покачала. Ее счастливое воркование возобновилось опять, на этот раз прямо мне в ухо. И когда я повернулась, чтобы понюхать ее маленькую шейку, она внезапно, как маленький вампир, ухватила ротиком складку кожи на моем лице и принялась сосать, шумно и с видимым удовольствием.
Улыбка не сходила с моего лица, мои ноги сами заскользили, как бы пританцовывая, и я повернулась к дому. Кто-то стоял у окна гостиной и смотрел на нас. То была Селия, ее лицо казалось бледным как мрамор.
Я все еще улыбалась, но встретившись с ней глазами, почувствовала себя такой неловкой и виноватой, будто бы Селия поймала меня за руку, когда я шарила в ее шкатулке для драгоценностей или читала ее письма. Она исчезла и через несколько секунд вышла на террасу.
Ее руки дрожали, но лицо оставалось спокойным, а походка — прямой и сдержанной. Не говоря ни слова, она подошла ко мне и забрала ребенка так же уверенно, как если бы забирала ненужный мне предмет.
— Я вынесла Джулию, чтобы она поспала, — ровным голосом сказала Селия, повернувшись ко мне спиной и укладывая ребенка в кроватку. Глубоко обиженная, девчурка закатилась криком протеста, но Селия погрозила ей пальцем, как строгая няня.
— Я бы хотела, чтобы ее не тревожили, когда она должна отдыхать, — продолжала она.
Я чувствовала себя неловко, как мальчишка, пойманный во фруктовом саду.
— Понимаешь, Селия, — стала я виновато оправдываться. — Она уронила игрушку, и я просто подошла подать ее.
Селия выпрямилась и повернулась ко мне.
— Если ей позволить, она будет играть все время, — прервала она меня. — Но тебе нужно работать, я уверена.
Я была уничтожена. Маленькая, незначительная Селия, ставшая как будто выше ростом от сознания своей материнской власти, делала мне выговор, как нерадивой служанке.
— Конечно, — сказала я и улыбнулась, как идиотка. — Конечно. — Я повернулась на каблуках и пошла через террасу к открытому окну моей конторы, где на столе ждали меня десятки бумаг. На всем протяжении этого пути я чувствовала на себе безучастный взгляд Селии.
Думаю, мне это послужило хорошим уроком. Но Джулия притягивала меня. Правда, совсем немного. Когда ночью до меня случайно доносился ее крик, я только крепче засыпала в глубоком удовлетворении, что это не мне надо спешить к ней. Или, когда она капризничала целый день, и Селия пропускала ужин либо чай, так как бывала занята в детской, — я не чувствовала потребности помочь ей. Но если погода была хорошей, я видела на террасе ее взбрыкивающие ножки и слышала ее довольное «гу-гу», тогда я выскальзывала на террасу, как тайный влюбленный, и тискала ее пухлые ладошки и ступни.
Я выучилась осторожности. Селии больше никогда не удавалось застать меня у колыбельки. Но однажды они с Гарри уехали в Чичестер выбрать новые обои для детской, а мама прилегла отдохнуть после обеда, чувствуя себя нехорошо из-за жары, так что мне удалось провести восхитительные полчаса, наполненные смехом и игрой с ребенком, то исчезая, то вновь появляясь из-за полога, как будто по волшебству, и заставляя малышку даже булькать от смеха.
Как и следовало ожидать, я устала от игры гораздо раньше, чем она. Кроме того, мне нужно было торопиться в деревню, чтобы повидать кузнеца. Девчушка улыбнулась, когда я наклонилась попрощаться с ней, но едва я исчезла из виду, как она разразилась таким отчаянным воплем протеста, что ее няня в панике выскочила из дому.
— Теперь ее долго не успокоить, — сказала няня, глядя на меня с неудовольствием. — Она слишком уж разыгралась.
— Это моя вина, — призналась я. — Как бы нам ее угомонить?
— Мне придется покачать девочку, — недовольно поворчала няня. — Движение коляски убаюкивает ее.
— Мне все равно нужно ехать в деревню, — предложила я. — Может быть, она заснет в коляске?
Лицо няни озарилось радостью в предвкушении прогулки в моем нарядном экипаже, и она бросилась в дом надеть чепчик и захватить дополнительную шаль для Джулии.
Я была права. Едва ее вынули из кроватки, Джулия замолчала и тут же возобновила свои довольные «гу-гу». А когда мы неторопливо покатили по залитой солнцем аллее и блики солнечного света заиграли на наших лицах, она замахала ручками, приветствуя ветерок, звук цокающих копыт и всю яркость, красоту и великолепие мира.
Я спустилась по мосту через Фенни.
— Это — Фенни, — торжественно сказала я. — Когда ты вырастешь и станешь большой девочкой, я покажу тебе, как ловить форель. Твой папа может научить тебя ловить рыбу удочкой, как подобает настоящей леди, но я зато обучу тебя рыбной ловле, принятой у деревенских ребятишек.
Малышка сияла в ответ, будто понимала каждое слово. И я сияла точно так же. Затем я подала знак лошади, и мы отправились по солнечной дороге к Экру.
— Вон там заливные луга, — рассказывала я Джулии, указывая направо кнутом, — они отдыхают в этом году. Я думаю, что им нужно отдыхать каждые три года, и пусть на них растет одна трава, а твой папа считает, что каждые пять лет. Когда ты вырастешь, ты сможешь рассудить нас.
Крохотный чепец у Джулии понимающе закивал. Я думаю, что она отзывалась на нотки любви, звучащие в моем голосе, и чувствовала мою растушую к ней нежность.
Примерно полдюжины людей стояли вокруг кузницы, когда мы подъехали. Женщины тут же столпились вокруг нас, разглядывая малышку и ее великолепное одеяние. Я бросила поводья кузнецу, который вышел из кузницы, вытирая руки о кожаный фартук, и осторожно передала ребенка женщинам.
Они сейчас же принялись кудахтать над Джулией, как восхищенные наседки; они трогали ее кружевные юбочки, восхищались гладкостью ее кожи, голубизной глаз и великолепием белоснежной одежды. И все чуть ли не выстроились в очередь, чтобы каждая могла потрогать это чудо.
Когда я закончила свои дела с кузнецом, Джулия уже почти достигла конца этой очереди, слегка перепачканная, но передаваемая с рук на руки словно драгоценная реликвия.
— Ее следует переодеть прежде, чем леди Лейси вернется домой, — сокрушенно сказала я няне, заметив, что кружева на маленьком платьице девочки стали серыми, там где их касались руки с навсегда въевшейся в них грязью.
— Уж, разумеется, — строго ответила няня. — Леди Лейси никогда не берет ее в деревню и не позволяет этим людям касаться ее.
Я остро взглянула на нее.
— Ей никто не причинил бы вреда, — ровно ответила я. — Правда, малышка? А эти люди будут принадлежать тебе, как сейчас они принадлежат мне. И это на деньги, заработанные их трудом, цветет наш Вайдекр. А грязные они потому, что не могут, как мы, принимать каждый день ванну и носить чистую одежду. Но ты всегда должна быть готова улыбнуться им, крошка. Вы зависите друг от друга.
Дальше мы ехали в молчании, наслаждаясь ветерком, овевающим лица, и я тщательно следила за дорогой, чтобы, не дай Бог, ни один камешек не попался на нашем пути. Я так увлеченно наблюдала за этим, что не услышала шум приближающегося экипажа. И когда я вдруг увидела их в двух шагах от нас, я чуть не подпрыгнула, как преступник, застигнутый на месте преступления. Наша фамильная карета, в которой сидели Гарри и Селия, уже поворачивала к въездным воротам; еще секунда, и мы оказались бы дома раньше их. А сейчас Селия, выглядывавшая из окошка, прекрасно видела мою двуколку, подъезжающую со стороны Экра, и сидящих в ней няню и ребенка.
Наши глаза встретились, и я убедилась, что она в высшей степени разгневана. Ее можно было понять. Я почувствовала себя такой виноватой, что у меня даже появилась резь в животе. Такого страха я не испытывала с детства, когда мне, бывало, приходилось навлечь на себя сильный гнев отца. Я даже не думала, что Селия может так сердиться. Но действительно, взять без разрешения ребенка на прогулку и даже отвезти его в деревню, — поступок был, конечно, вызывающим.
Я не слишком торопилась следовать за их экипажем, и когда мы подъехали, разгневанной матери нигде не было видно. Няня унесла Джулию в дом скорее переодеваться, а я, отдав поводья конюху, пошла к главному входу. Селия ждала меня в холле. Гарри, видимо, по ее просьбе, отсутствовал.
Я повернулась к зеркалу над камином и сняла шляпку.
— Какой чудесный сегодня день! — легкомысленным тоном объявила я. — Ваша поездка в Чичестер была удачной? Или же придется посылать за обоями в Лондон?
Селия ничего не ответила. Мне пришлось обернуться к ней. Она все еще стояла посреди комнаты, глядя на меня со странным выражением.
— Я вынуждена просить тебя никогда не брать Джулию на прогулку без моего разрешения, — ровным голосом произнесла она, совершенно игнорируя мои вопросы.
Я стояла молча.
— Должна тебе напомнить: Гарри и я решили, что Джулии не следует кататься ни в двуколке, ни в любом другом открытом экипаже, — продолжала она. — Мы, ее родители, считаем это небезопасным.
— Но, помилуй, Селия, — попробовала возразить я, — это совершенно безопасно. У меня самая спокойная лошадь в конюшне, я сама ее тренировала. Я взяла Джулию прокатиться, потому что она никак не успокаивалась на террасе.
Селия молча смотрела на меня. Она смотрела так, будто я была неким препятствием на ее пути, которое следует либо преодолеть, либо уничтожить.
— Мы с Гарри не позволяем катать Джулию в открытом экипаже, независимо от того, какая лошадь в него запряжена, — медленно повторила она, как будто разъясняя что-то тупоумному ребенку. — Далее, я не хочу, чтобы Джулию брали из коляски и увозили из дома или, тем более, из поместья, без моего особого разрешения.
Я пожала плечами.
— О, Селия, это твое право. Я, конечно, поступила опрометчиво. Мне не следовало брать Джулию с собой, не убедившись предварительно, что ты не возражаешь. Просто мне срочно понадобилось в Экр, и мне показалось забавным взять Джулию с собой и показать ей ее дом, ее землю, как, бывало, папа показывал их нам с Гарри.
Ни выражение лица, ни взгляд Селии не смягчились в ответ на извиняющийся тон моих слов.
— Ее положение отличается от твоего и Гарри, — ровно продолжала она. — Я не вижу причин, почему она должна получить такое же воспитание.
— Но она дитя Вайдекра! — воскликнула я в удивлении. — Разумеется, ей следует все знать о ее земле. Это ее дом, так же, как и мой. Она принадлежит этой земле так же, как принадлежу ей я.
Селия слегка вздрогнула, и щеки ее порозовели.
— Нет, — сказала она. — Она не принадлежит этой земле так, как принадлежишь ей ты, Беатрис. Я не знаю, каковы твои планы, меня это не касается. Я пришла в этот дом, чтобы жить здесь со своим мужем, вашей матерью и тобой. Но моя дочь не будет жить здесь всю жизнь. Она выйдет замуж и оставит этот дом. Здесь она проведет свое детство, но затем, я надеюсь, она поступит в школу и уедет отсюда. Кроме того, она будет часто гостить у своих друзей и Вайдекр не станет для нее единственным местом в мире. В ее жизни будет много других вещей, а не только дом и земля. У нее не будет детства, какое было у тебя, у нее будут другие интересы и другая жизнь.
— Как пожелаешь, — коротко взглянув на Селию, пробормотала я таким же холодным тоном. — Ты — ее мать.
Затем я повернулась на каблуках и оставила ее посередине гостиной. Я прошла в контору, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней. Так я простояла долго, долго.
Джулия находилась всецело на попечении Селии. Все делалось только так, как хотела она. Моя мама предлагала к каждому кормлению ребенка добавлять одну ложку мелассы
type="note" l:href="#note_14">[14]
или, в крайнем случае, меда. Селия не позволила этого, и ребенок не получал ничего, кроме молока. Гарри попробовал дать ей однажды маленький глоток портвейна из своего стакана, но Селия страшно всполошилась. Мама хотела, чтобы малышку продолжали пеленать, но Селия, с изысканной вежливостью, — она всегда разговаривала с нашей мамой очень любезно, — воспротивилась и настояла на своем.
Мама боялась, что ручки и ножки Джулии будут кривыми, если ее перестать пеленать, но Селия не соглашалась с ней и даже обратилась за поддержкой к доктору Мак Эндрю. Он всячески поддержал такое решение и пообещал, что, напротив, Джулия вырастет более сильным и здоровым ребенком, если ее пораньше перестать пеленать.
Мнение доктора Мак Эндрю очень много значило в нашем доме. В наше отсутствие он стал другом и доверенным лицом мамы, которая рассказала ему, как я полагаю, очень многое о себе и о своей семье. Вероятно, она не преминула рассказать ему о тех проблемах, с которыми столкнулась, когда воспитывала меня. Я не сомневаюсь, что так и было, поскольку меня настораживало выражение его глаз, когда он смотрел на меня. Казалось, ему очень нравилось то, что он перед собой видел, но вместе с тем что-то во мне его забавляло.
В первый раз, когда мы встретились после нашего возвращения, я чувствовала себя довольно неловко. Я сидела в гостиной и разливала чай, когда доктор Мак Эндрю вошел с обычным визитом к Джулии и завязал со мной светскую беседу. Он вел себя, как хорошо воспитанный человек, который не обращает внимания на смущение и румянец собеседника.
— Вы выглядите так, будто Франция пошла вам на пользу, мисс Лейси, — заметил он. Глаза мамы зорко наблюдали за нами, и я поспешила выдернуть мои пальцы из его руки и усесться обратно в кресло.
— Это и вправду было так, — спокойно ответила я. — Но сейчас я рада вернуться домой.
Я налила доктору чай и, протягивая ему чашку, постаралась, чтобы рука моя не дрожала. Чтобы заставить меня нервничать, требовалось кое-что побольше, чем теплая улыбка доктора Мак Эндрю.
— Пока вы отсутствовали, у меня появилось новое приобретение, — светски продолжал он. — За границей я купил новую скаковую лошадь, чистокровного араба. Мне было бы интересно узнать ваше мнение о ней.
— Араб! — протянула я. — Боюсь, что мы с вами не сойдемся во мнениях. Для нашего климата я предпочитаю лошадей английских пород. Я хотела бы взглянуть на арабского скакуна после целого дня охоты.
Доктор рассмеялся.
— Ну что ж, я готов держать с вами пари. Ставлю своего Си Ферна против любого жеребца из ваших конюшен, либо в свободной скачке, либо в скачке с препятствиями.
— О, скачки, — без интереса протянула я. — Тут я не стану с вами спорить. Я знаю, что эти лошади очень хороши на коротких дистанциях, но их главный недостаток — отсутствие выносливости.
— Я целый день езжу верхом на Си Ферне по вызовам, а к вечеру, тем не менее, он прекрасно идет галопом по холмам. Мисс Лейси, вы недооцениваете мою лошадь, — шутливо настаивал он.
— Мой папа всегда говорил, — рассмеялась я, — что невозможно найти общий язык с человеком, который продает землю или купил лошадь. Я не стану пытаться убедить вас. Позвольте мне взглянуть на вашего Си Ферна весной, и тогда мы, возможно, придем к общему мнению. После того, как вам в течение всего года придется покупать у своего торговца зерном только овес для вашего чистокровного жеребца, вы, возможно, согласитесь со мной.
Молодой доктор улыбнулся, его глаза смотрели открыто.
— Конечно, я ухлопаю на него целое состояние, — легко согласился он. — Но, по-моему, можно только гордиться, что ты разорился на содержание прекрасного животного. Я предпочитаю тратить деньги на овес, чем на свою кухню.
— О, ну тут я, вами согласна, — улыбнулась я. — Лошади — это самое главное в домашнем хозяйстве.
Я стала рассказывать ему о лошадях, виденных мною во Франции. О тех жалких клячах, которые тащатся по улицам, и о тех прекрасных животных, которых я видела в конюшнях дворян. А он продолжал рассказывать мне о своем драгоценном Си Ферне. И так мы болтали о породах и экстерьерах лошадей, пока в гостиную не вошли Гарри и Селия в сопровождении няни с ребенком на руках. И все разумные речи стали невозможны в этот вечер, так как ребенок как раз научился держать свои игрушки.
Но при прощании доктор Мак Эндрю взял кончики моих пальцев в свою руку и спросил:
— Итак, когда вы бросите ваш вызов, мисс Лейси? Си Ферн и я готовы. Мы должны устроить скачку. Маршрут и расстояние — по вашему выбору.
— Вызов? — переспросила я и рассмеялась. Гарри услышал наши голоса и оторвался от колыбельки, над которой он с увлечением раскачивал свои часы.
— Думаю, ты проиграешь, Беатрис, — предупредил он меня. — Я видел лошадь Мак Эндрю, она не похожа на обычных изнеженных арабов. Это нечто гораздо более впечатляющее.
— На Тобермори я могу состязаться с любым арабом, — ответила я, называя лучшую лошадь из нашей конюшни.
— Отлично, я ставлю на тебя, — отозвался Гарри с энтузиазмом. — Пятьдесят крон, сэр?
— Ого! Но я ставлю сотню, — шутя, ответил доктор Мак Эндрю. Затем мы все стали делать ставки совершенно серьезно. Селия поставила свое жемчужное ожерелье против моих жемчужных серег. Мама пообещала мне новый книжный шкаф для конторы, Гарри посулил новую амазонку, если я смогу защитить честь нашей конюшни. А я поставила новый кнут с серебряным набалдашником на спор, что мне это удастся!
Доктор Мак Эндрю внимательно следил за мной, и я заметила вызов в его светлых глазах.
— Какова же ваша ставка, доктор? — поинтересовалась я.
Внезапно все стихло, мама наблюдала за нами с неопределенной полуулыбкой.
— Награда — на усмотрение победителя, — быстро ответил он, как будто обдумав это заранее. — Если я выиграю, я потребую мой выигрыш от вас, мисс Лейси, вы можете потребовать ваш.
— Игра с необъявленным призом опасна для проигравшего, — сказала я со смешком.
— Тогда придется выиграть, — закончил доктор и раскланялся.
Предстоящие скачки произвели на Гарри впечатление. Они сосредоточили его внимание на мне, и следующим утром мы с ним провели несколько счастливых часов, стоя рядом у карты Вайдекра и разрабатывая маршрут. Что еще лучше, они заставили его оторваться от Селии и беби и поехать со мной верхом изучить предстоящую дистанцию и проверить состояние земли. Это была наша первая прогулка со времени возвращения из Франции, и я обдуманно выбрала маршрут, пролегавший мимо той уединенной лощины, где мы впервые стали с ним близки.
Стоял чудесный жаркий день, напоенный запахом свежескошенной травы и поздних цветов. Каждая копна сена сверкала красными маками, голубым шпорником и бело-золотыми полевыми маргаритками. Я принюхивалась к застывшему в воздухе аромату с невыразимым восторгом. Мне хотелось стать лошадью, чтобы съесть все это. Сорвав несколько маков, я засунула их за ленту моей шляпки, хоть и прекрасно знала, что к концу прогулки они завянут. Маки, как и радость, недолговечны. У меня в этом году была малиновая амазонка, и, конечно, ярко-алые, как жаровня у кузнеца, маки не подходили к ней. Если бы моя мама увидела это сочетание двух оттенков красного, она бы поморщилась и сказала: «Наша Беатрис ничего не понимает в хорошем вкусе». Но она была бы не права. Я разбиралась в сочетаниях цветов, особенно цветов Вайдекра, и ни одно из них не коробило меня. Гарри, молча, улыбался мне.
— Я вижу, ты рада, что вернулась домой, Беатрис, — любящим голосом сказал он.
— О, это рай, — ответила я, и ответ мой не был ложью.
Он кивнул и еще раз улыбнулся. Мы продолжали скакать вперед, наши лошади мордами раздвигали ветви зарослей, мухи вились над их головами, и они в раздражении прядали ушами. А вскоре мы оказались в зеленом море папоротника, и вот перед нами предстал гребень холма, похожий на каменный водопад.
Лошади вытягивали морды и фыркали от предвкушения. Гарри скакал на Саладине, молодой свежей лошадке, подо мной же был Тобермори, отдохнувший и нетерпеливо рвущийся вперед, едва я оставляла поводья. Мы легким галопом следовали по тропинке, которая вилась вдоль гребня, и, наклонившись, я посмотрела вниз, отыскивая глазами Вайдекр, прячущийся где-то вдалеке, в зеленом бархате леса и пестроте полей.
Тропинка уходила в сторону, петляя между деревьями, я потеряла Вайдекр из виду, но он как будто стоял перед моими глазами. Сейчас мы находились в довольно уединенном месте. Сотни лет назад какое-то движение земли создало это ущелье, молодые деревца пустили здесь корни, и теперь они шумели вершинами высоко над нашими головами. Громадные красавцы буки и более мелкие дубки создавали зеленый шатер вокруг нас, а бледные лесные цветочки, как звездочки, сияли на влажной земле. Эта лощинка простиралась не более чем на две сотни ярдов, но место было укромным, а земля — мягкой. Украдкой я бросила взгляд на Гарри и заметила тревожную складку у твердо сжатого рта. Он смотрел вперед, ничего не видя и держа лошадь на коротком поводке, отчего Саладин протестующе тряс головой. Но Гарри только крепче натягивал поводья.
— Оставь лошадь, Гарри, — мягко произнесла я. Он отпустил поводья, но лицо его по-прежнему оставалось напряженным, и в глазах горел огонек отчаяния. Я читала в нем, как в открытой книге. Я прекрасно понимала брата, когда обольщала его, и я отлично сознавала, чем рискую, когда отсылала его одного в Англию. Сейчас я видела, что он стремится положить конец нашим отношениям, чтобы быть чистым и безгрешным перед лицом новой любви — не к Селии, разумеется, а к ребенку.
Сидя в седле, такая же красивая и желанная, как прежде, я размышляла. Пока я жила в доме, который должен был быть моим, но принадлежал Гарри, пока я ходила по земле, которая должна была быть моей, но которой владел Гарри, я должна обладать им самим. Я знала также, что буду ненавидеть и обижать его каждый день и каждую ночь в течение всей моей жизни. Моя страсть к нему прошла. Почему, я не знала. Она увяла так же быстро, как сорванные маки. Гарри было так легко победить и так скучно удерживать. Во Франции, вдали от земли, которой владел он и в которой так отчаянно нуждалась я, он казался совсем ординарным юношей. Мило выглядящий, забавный, вежливый, не слишком умный, — вы каждый день могли встретить полдюжины таких Гарри в любом английском отеле любого французского города. Лишенный своей земли и ее магии, он ничем не отличался от других.
Но хоть мое влечение к нему и сменилось отвращением, я все еще добивалась его. Мое страстное желание превратилось в дым, но я нуждалась в сквайре. Гарри и я должны оставаться любовниками для того, чтобы я могла чувствовать себя в безопасности на этой земле.
— Гарри, — позвала я и позволила моему голосу дрогнуть.
— Все кончено, Беатрис, — глухо ответил он. — Я согрешил, Бог этому судья, и ввел тебя в грех. Но теперь все это кончено и никогда не возобновится. Со временем, я уверен, ты полюбишь кого-нибудь другого.
Наступило тяжелое молчание. Мой разум метался как хорек в клетке, пытаясь найти дорогу к инстинктам Гарри, но ничего не получалось. Я молча изучала моего брата и видела, что он настроил себя на роль любящего отца, доброго мужа и властного сквайра, и лукавые, тайные наслаждения нашей любви не вписывались в эти убогие мечтания о новой жизни.
Мои глаза сохраняли непроницаемое выражение, пока я изучала проблему этого нового, морализирующего Гарри. Сейчас не время и не место завоевывать его. Он вооружился заранее, готовясь дать мне отпор во время этой прогулки. Он обуздал свою похоть так же безжалостно, как сейчас натягивал поводья. Я смогу победить его, если его желание проснется раньше, чем его совесть. Этот маленький лесок и интимная утренняя прогулка напрасны. Придется его завоевывать не здесь.
Я улыбнулась открытой, теплой улыбкой и увидела облегчение на лице Гарри.
— О, Гарри, я так рада, — почти пропела я. — Ты знаешь ведь, что я никогда не стремилась к этому, это произошло против моей воли, против воли нас обоих. И меня это всегда ужасно мучило. Слава Богу, мы одинаково думаем об этом. Я просто терялась, не зная, как сказать тебе, что решила покончить с этим.
Глупое лицо этого дурачка осветилось от счастья.
— Беатрис! Мне следовало догадаться… Я так рад этому. О, Беатрис, я так счастлив! — восклицал он. Саладин удивленно повернул морду в ответ на внезапно ослабевшие поводья. И я нежно улыбнулась Гарри.
— Благодаря Господу, мы оба свободны от греха, — набожно произнесла я. — Наконец-то мы станем друг для друга тем, чем должны быть, и будем наслаждаться этой любовью.
Лошади двинулись вперед, и мы дружно поскакали бок о бок. Из полумрака леса мы вырвались на солнечный простор, и Гарри с таким счастливым видом оглядывался вокруг, будто воображал себя по меньшей мере в Новом Иерусалиме и золотой свет безгрешного рая сиял над ним.
— А сейчас давай обсудим маршрут, — дружелюбно предложила я. И мы продолжали наш путь вдоль гребня холма. Отсюда мы могли видеть большую часть маршрута, задуманного мной для Тобермори и араба доктора Мак Эндрю. Трасса начиналась и заканчивалась в Вайдекр Холле и представляла собой огромную восьмерку. Первая петля вела на север от усадьбы и проходила по тропинкам общинной земли. Почва здесь была сыпучая, как сахар, из-за глубокого слоя песка, и ничья лошадь тут не могла бы вырваться вперед, но я надеялась, что движущаяся почва утомит араба. На этой земле паслись овцы, козы и коровы, и, разумеется, здесь было много дичи. Она представляла собой вересковую пустошь, с оврагами, поросшими кустарником, и упиралась на западе в густой буковый лес. На этой пустоши петля закруглялась, и там, где прыть араба не могла сослужить ему хорошую службу, сильные ноги Тобермори могли вывести его вперед.
Спускаться с этого участка надлежало по крутому холму, где нельзя было развить высокую скорость. Тут я вполне могла довериться Тобермори, поскольку он уже четыре сезона участвовал в охоте. Теперь перед нами открывался парк Вайдекра, но до этого надлежало преодолеть два препятствия: довольно высокую стену и канаву, о величине которой мог судить человек, знакомый с этими местами. Затем по травянистым тропкам леса мы начинали южную петлю, поднимаясь при этом все круче. Можно было ожидать, что тот, кто первым придет к этому участку, сохранит свое преимущество, поскольку впереди пролегала гладкая дорога длиной в две мили, и затем начинался спуск к усадьбе через буковую рощу, утомляюще однообразную и для лошадей, и для всадников. Ну, а дальше предстоял зубодробительный галоп до финиша перед дверьми Вайдекр Холла.
Мы с Гарри считали, что вся скачка займет около двух часов и что худшая часть ее приходится на крутой спуск к дому. Мы честно предупредили об этом Джона Мак Эндрю, пока грумы готовили наших лошадей, но он только рассмеялся и сказал, что мы хотим запугать его.
В этот момент Тобермори вышел из ворот конюшни и застыл, как статуя, выкованная из меди. Он хорошо отдохнул и в нетерпении рвался в бой, и Гарри шепотом посоветовал мне туже натягивать поводья, а то я в мгновение ока окажусь на полпути к Лондону. Затем он подал мне руку и помог вспрыгнуть в седло, придержав поводья, пока я расправляла малиновые юбки моей амазонки и завязывала ленты шляпки потуже.
И тут я увидела Си Ферна.
Джон Мак Эндрю говорил, что он серый, но это было не так: он был почти серебряный, с шелковыми, более темными тенями на мощных ногах. Мои глаза засияли от восторга, и доктор Мак Эндрю рассмеялся.
— Кажется, я знаю, что могу потерять, если вы придете к финишу первой, — дразняще сказал он. — Из вас вышел бы плохой игрок в карты.
— Думаю, что каждый с удовольствием отобрал бы у вас эту лошадь, — протяжно проговорила я. Мои глаза ласкали чудную, маленькую головку лошади и ее умные глаза. Шея этого животного отличалась самой совершенной формой, какую я когда-либо видела. Изумительное животное. Джон Мак Эндрю легким прыжком взлетел в седло, мы смерили друг друга взглядами и улыбнулись.
Селия, мама и няня с беби стояли рядом на террасе, а мы ожидали знака Гарри. Тобермори взвивался на дыбы от нетерпения, Си Ферн все время как-то заходил сбоку. Гарри стоял, держа в поднятой руке носовой платок. Внезапно он уронил руку, и я почувствовала, как одним прыжком Тобермори вынес меня далеко вперед.
Через лес мы промчались голова к голове одинаковым галопом. Серебряные ноги Си Ферна первыми мелькнули в прыжке через стену парка, но я ожидала этого. Но для меня оказалось полной неожиданностью, что он сохранит эту скорость на всей трассе через общинную землю и так мало устанет к концу подъема. На гребне холма он зафыркал и взял поворот в том же галопе. В лицо нам полетела длинная серебряная струя песка, расширяющаяся, как веер, и хотя Тобермори низко наклонил голову и попытался нагнать его, Си Ферн удержал первенство и песок летел нам в лицо две или три мили. Оба жеребца были покрыты пеной, но Тобермори не удавалось обойти араба до самого спуска к парку.
Неподалеку наши люди собирали хворост, и я услышала их приветственные крики, когда моя лошадь обошла сияющего, как огонь, араба. Мы сохраняли преимущество на протяжении всей скачки через парк и до холмов. Торжествующий смех уже трепетал в моем горле, я была уверена, что скачка кончена для Си Ферна. Затем мы достигли вершины и впереди нас пролегла гладкая дорога. Тобермори тяжело дышал, но он чувствовал под ногами знакомую землю и не терял темпа. Мы скакали, но за собой я слышала грохот копыт, и они настигали нас. Си Ферн был покрыт пеной, и Джон Мак Эндрю привстал на стременах, как жокей, ловя каждый дюйм скорости, посылая коня все вперед и вперед, наступая нам на пятки. Этот шум достиг ушей Тобермори, и он с вызовом тряхнул гривой, перейдя в самый бешеный галоп. Но этого оказалось недостаточно. К тому времени, когда открытая дорога перешла в лесную тропу, Си Ферн был уже у плеча Тобермори.
Когда мы ворвались в полумрак леса, я невольно придержала поводья, стремясь уберечь ноги своего коня от опасных корней и скользких пятен грязи. Я беспокоилась также за себя, поскольку низко расположенные ветви вполне могли выбросить меня из седла или рассечь мне лицо. Но Джон Мак Эндрю не думал ни о чем. Он все посылал и посылал вперед своего бесценного жеребца, ни о чем не тревожась. Его прекрасное животное скользило и спотыкалось в этом безжалостном беге, и я просто не осмеливалась следить за этой головоломной скачкой. Среди суматошно прыгающих в моем мозгу картин брызгающих луж и низко склоняющихся ветвей какой-то уголок моего сознания занимала мысль: «Почему? Почему Джон Мак Эндрю так бешено хочет выиграть это шутливое соревнование?»
На финишной прямой, начинавшейся от сторожки, я гнала и гнала Тобермори, но превосходство соперника было уже слишком велико и, когда мы вырвались на последний полукруг около дома, доктор и его араб уже приближались к террасе, обойдя нас на добрую пару корпусов.
Я смеялась в непритворном восторге. Я вся была в пыли и чувствовала, как жидкая грязь пятнами засохла на моем лице. Моя шляпа где-то потерялась, и найти ее можно было только завтра. Волосы растрепались и сбились в пышную гриву у меня за плечами. Тобермори был весь белый от пены. Си Ферн дрожал от тяжелого дыхания. Бледная кожа доктора Мак Эндрю стала малиновой от жары и волнения, а его глаза — глаза победителя — сверкали голубым блеском.
— Какого приза вы добивались? — выдохнула я, едва переводя дыхание. — Вы скакали, как демон, чего же это вы так сильно хотите?
Он спрыгнул с седла и подошел ко мне, чтобы опустить меня на землю. Я соскользнула к его рукам и почувствовала, что, краснею от волнения, вызванного скачкой, и удовольствия, полученного от его прикосновения.
— Я прошу вашу перчатку, — сказал доктор Мак Эндрю с таким выражением, которое заставило меня оборвать вырвавшийся смешок и взглянуть на него серьезно.
— Сначала перчатку, — повторил он, наклоняясь, расстегивая и снимая ее с моей руки, — а позже, мисс Лейси, вашу руку.
Я едва сдержала сорвавшийся с моих губ возглас волнения, в то время, как он упрятывал свой приз в карман с видом человека, делающего предложение леди каждый день в году. И прежде чем я что-нибудь могла сказать, Гарри и все остальные уже приблизились, и я не ответила ничего.
На самом деле, мне нечего было сказать. Пока я ходила наверх, чтобы переодеться, умыться и заколоть волосы, у меня не было времени, чтобы обдумать ответ. Его холодный тон ясно давал понять, что ответа и не требуется. Моему сердцу не грозит опасность разбиться на куски из-за глаз человека, который не может ни наследовать, ни купить Вайдекр. Боюсь, что я вынуждена отказать этому молодому, симпатичному доктору. Хотя между тем… Я с неопределенной улыбкой задумалась, накручивая волосы на палец… Между тем, в этом есть что-то очень приятное. Но мне уже пора спешить, иначе я опоздаю на чай.


Все это могло рассматриваться не более, как галантный жест, но со дня скачек молодой доктор стал признанным членом нашего семейного круга. Хотя мама никогда не говорила об этом, но она явно видела в нем своего будущего зятя, и его присутствие в доме освобождало ее от постоянных, неосознанных страхов. В общем, это было счастливое лето для всех нас. Беспокойство Гарри относительно управления землей уменьшилось, когда он понял, что может рассчитывать на мой уверенный контроль и на то, что он всегда найдет во мне защиту от ошибок как при обращении с драгоценными полями, так и с людьми. Виноградные лозы, как ни странно, очень хорошо принялись на незнакомой земле и стали торжеством новаторства Гарри над моей приверженностью к дедовским методам. И я без тени неудовольствия признала, что виноделие теперь вполне может стать одной из доходных отраслей хозяйства нашего Вайдекра.
Мама купалась в счастье Гарри и моем равном удовлетворении. Но ее главная роль, конечно, сводилась к обязанностям обожающей бабушки. Я только сейчас поняла, как сильно страдала ее душа от моей обидной независимости. При любящей снисходительной заботе Селии, наш маленький ангелочек никогда и ни к чему не принуждался, разве что к еде и сну. Ее никогда не поручали рассеянным заботам слуг. Жизнь маленькой Джулии была сплошным банкетом из объятий и поцелуев, игр и песен в хороводе обожающего отца, любящей матери и, потерявшей от счастья голову, бабушки. Каждый, кто видел сияние на лице моей матери и слышал довольное бормотание, доносившееся из колыбели, не сомневался, что это блаженство ниспослано самим провидением.
Мне же не хватало Джулии. Видит Бог, я не принадлежала к тем женщинам, чресла которых тоскуют по все новым и новым детям, но малышка притягивала меня к себе. Она, действительно, казалась мне необыкновенным ребенком. Она была буквально плотью от моей плоти. Я замечала мой коричневатый оттенок в ее волосах, я видела ее неудержимую радость при виде моего Вайдекра, стоило ее только вынуть из колыбельки. Она была поистине моей копией, и мне недоставало ее, хотя я постоянно чувствовала на себе острый взгляд Селии и знала, что мне нельзя ни подойти, ни притронуться к ней и, уж тем более, нельзя пытаться поселить в малышке любовь к нашей прекрасной земле.
Что же касается Селии, она просто светилась от счастья. Ребенок поглощал все ее время и внимание, и она ухитрилась развить в себе почти сверхъестественную чувствительность ко всему, что касалось ее крошки. Она с извинением вставала из-за стола, хотя никто еще не слышал слабого всхлипа в детской. Весь верхний этаж нашего дома, казалось, напевал те чудесные колыбельные, которые пела Селия в то лето, и двигался в такт легкому смеху, доносившемуся из детской. Под мягким и ненавязчивым руководством Селии комнаты одна за другой освобождались от тяжелой прадедовской мебели и заполнялись светлыми и модными предметами. Я не возражала против этого, приказывая расставлять отцовскую мебель в комнатах западного крыла, и соглашалась, что дом становится от этой перестановки более светлым и просторным.
Селия восхищала маму своим энтузиазмом к занятиям, приличествующим леди. Она, как каторжница, трудилась над созданием нового алтарного покрова для нашей церкви. Иногда, по вечерам и я делала несколько неуверенных стежков на не особенно заметных местах, но зато Селия с мамой каждый вечер раскладывали между собой огромное полотно и низко склонялись над ним в набожном усердии.
Если они не шили, то принимались читать друг другу вслух, как будто тренируя голосовые связки, или же заказывали экипаж и отправлялись на прогулку с беби, или наносили визиты, или собирали цветы, разучивали песни, — в общем решали все те традиционные поглощающие массу времени и сил мелкие дамские проблемы, которые и составляли жизнь настоящей леди. Они были счастливы крутиться в колесе бессмысленных дел, и преданность Селии дому, шитью, интересам своей свекрови освобождала меня от многих невыносимых часов в маленькой гостиной.
Наивная зависимость Селии и ее готовность занять второе, нет, какое там — четвертое место в нашем доме означало отсутствие малейших конфликтов с мамой. Она еще во Франции прекрасно поняла, что ее желания и настроения очень второстепенны для нас с Гарри, и, казалось, не ждала ничего другого. Сейчас она больше походила на вежливого гостя или же бедного родственника, которому из милости позволяют жить на половине хозяев. Селия даже и в мыслях не покушалась ни на одну из моих прерогатив: будь то ключи и счета из кладовой, хранилища или жалованье слугам. Области маминой власти: отбор и выучка домашней прислуги, планирование меню, заботы по дому — ее даже пугали. Она была очень хорошо вышколена, наша Селия. И никогда не могла забыть тот нелюбезный прием, который когда-то встретила в Хаверинг Холле. В нашем доме она не ожидала встретить ничего лучшего.
Но она оказалась приятно удивлена. Мама была готова передать ей всю свою власть, но она поняла, что Селия ничего не просит, ничего не берет и ничего не ожидает. Единственный случай, когда она осмелилась, чуть ли не шепотом, высказать какие-то пожелания, касался удобств и прихотей Гарри, и в этом она являлась преданной союзницей мамы, которая также была преисполнена забот о своем любимом мальчике.
Наш Страйд, который был опытным дворецким и отличал знать, одобрительно кивал Селии и поддерживал ее. Остальные слуги следовали его примеру и выказывали ей должное уважение. Никто не боялся Селии. Но все любили ее. Ее безоговорочная преданность Гарри, маме и мне сделала нашу жизнь в то лето более светлой.
Я тоже была счастлива. Каждое утро я верхом выезжала осмотреть наши поля и проведать овец на пастбищах. После обеда я проверяла счета, писала деловые письма или принимала посетителей, столпившихся в моей приемной. Перед тем, как переодеться к обеду, мы с Гарри гуляли в розовом саду, среди подросших кустов, или шли дальше к Фенни, болтая и сплетничая.
За обедом я садилась напротив Селии по правую руку от Гарри, и мы вкушали превосходный обед, приготовленный новым поваром.
После обеда Селия играла или пела для нас, или Гарри читал, или же мы с ним болтали вполголоса, сидя на подоконнике, пока мама с Селией разучивали дуэты или склонялись над своим шитьем.
В то лето все в нашем доме были на вершине счастья, жизнь протекала без конфликтов и греха. Всякий, видевший нас, как например, доктор Мак Эндрю, мог подумать, что мы узнали какой-то секрет любви и теперь можем жить так дружно и любовно все вместе. Даже мой темперамент не докучал мне в то лето. Теплота улыбок, обращенных ко мне, мягкие тона в голосе Джона Мак Эндрю, когда он говорил со мной, то целомудренное волнение, которое мы испытывали, гуляя с ним в сумерках по саду, — всего этого было достаточно для меня тем чудесным поздним летом. Я не была влюблена, совсем нет. Но все в докторе: и то, что он заставлял меня смеяться, и его взгляд, когда мы встречались глазами, и то, как сидел верховой костюм на его плечах, и его улыбка при прощании, и прикосновение его губ к моей руке, — все эти крохотные тривиальные мелочи заставляли меня радостно улыбаться, встречая его. Тем не менее, мне казалось, что это ухаживание было слишком очаровательным, чтобы продолжаться слишком долго.
Конечно, это могло скоро окончиться. Если бы доктор продолжал идти выбранным им путем и сделал серьезное предложение, то он встретил бы такой же серьезный отказ, и все это невинное, замечательное время разом бы кончилось. Но, пока что, оно продолжалось. И каждое утро я просыпалась с улыбкой на губах и лежа перебирала в памяти все его слова и жесты. И начинался мой день с легкого возгласа удовольствия, потому что меня ждали то обещанная им книга, то прогулка на его бесценном Си Ферне, то букет цветов.
За мной прежде никогда не ухаживал мужчина моего круга, и теперь я была новичком в подобного рода делах. Меня радовало и удивляло касание его пальцев, когда я передавала ему чашку чая, и момент, когда наши глаза встречались в переполненной людьми комнате. Мне нравилось знать, что в ту же секунду, когда я вхожу, например, в Зал ассамблей в Чичестере, он уже видит меня и прокладывает ко мне путь. Танцуя с кем-нибудь другим, я улыбалась при мысли, что, где бы я ни находилась, доктор неизменно осведомлен о моем присутствии. Когда же подавали чай, он непременно оказывался рядом с моим стулом с тарелочкой моих любимых пирожных, и глаза всего зала бывали устремлены на нас.
Я была так поглощена этим, едва продвигавшимся ухаживанием, что совершенно забыла о бдительности в отношении Селии и Гарри и о своей к нему страсти. В моем главенстве над землей — ныне всеми признанном — я не нуждалась больше в обладании самим хозяином Вайдекра. Гарри мог оставаться моим деловым партнером, моим помощником. Если я была в безопасности на этой земле, мне не нужен был ее хозяин, как любовник.
И вот, именно Селия, которая так много сделала, чтобы создать этот оазис спокойствия, именно она и разрушила его. Из всех людей, которые пострадали от этого, именно она пострадала больше всех. Так как это была именно Селия, то надо понимать, что ошибка произошла из-за любви.
Леди Хаверинг была удивлена, выпытав у Селии, что они с мужем занимают разные спальни. Моя мама постоянно напоминала о необходимости упрочить сыном триумф первого чада. Кристально честная совесть Селии напоминала ей во время ее ночных молитв, что она не выполнила свой долг перед Гарри. Но, что было самым главным для Селии, Гарри и, конечно, для меня, так это то, что она научилась любить его.
Гарри, которого она видела каждый день от завтрака до обеда, оказался вовсе не тираном и не монстром. Она слышала, как мама делает ему выговор за опоздание к завтраку, а его сестра поддразнивает его за неумение хозяйствовать; она видела, что все упреки и поддразнивания он воспринимает с непоколебимым спокойствием доброй и ласковой натуры. Устройство их семейной жизни он принял с безответной покорностью. Он никогда не отпирал дверь Селии, соединяющую их спальни, хотя, как она знала, у него был свой ключ. Он всегда входил в ее комнату из коридора, и только предварительно постучав. Приветствуя ее по утрам, он целовал ее руку с неизменным уважением, а прощаясь с ней после ужина, с нежностью целовал ее в лоб. Мы были дома уже три месяца, и он ни разу не сказал ни одного резкого слова в ее присутствии и ни разу не выказал вспышки гнева. В растущем изумлении, Селия, к своему счастью, обнаружила, что она замужем за самым лучшим человеком на свете. Конечно, она полюбила его.
Обо всем этом я могла догадаться, видя, как Гарри с улыбкой нежности наблюдает за Селией, прогуливающейся с малышкой. Все это я могла услышать в ее голосе, вздрагивающем, когда она говорила с Гарри. Но я ничего не видела и не слышала до того позднего сентябрьского дня, когда Селия встретилась мне в розовом саду. Она стояла с парой элегантных серебряных, но совершенно бесполезных ножниц и корзиной роз в руках. Я возвращалась с выгона, где мне нужно было проведать одного из жеребцов, повредившего сухожилие. Я спешила домой за пластырем для поранившегося животного, и в эту минуту Селия задержала меня, предложив мне для бутоньерки одну из поздних белых роз. Я остановилась понюхать это сокровище, с улыбкой поблагодарив ее за подарок.
— Ты не чувствуешь, что они пахнут маслом? — мечтательно спросила я, опустив нос в корзину с цветами. — Маслом, и сливками, и как будто еще и лимоном.
— Ты говоришь так, будто это пудинг, — улыбаясь, сказала Селия.
— А ведь правда, — продолжала я. — Почему бы не заказать пудинг из роз. Как было бы славно есть розы. Судя по запаху, они должны быть мягкими и сладкими.
Селия, позабавленная моими гастрономическими фантазиями, добавила еще один бутон к моему букетику.
— Как нога Саладина? — спросила она, заметив недоуздок в моих грязных руках.
— Я иду домой за пластырем, — ответила я.
Тут какое-то движение в первом этаже усадьбы привлекло мое внимание. Кто-то шел по коридору с громадным тюком белья и одежды, за ним следовал еще кто-то, затем еще. Я не могла понять причин этой странной процессии.
Мне даже не пришло в голову, будто Селия может быть в курсе того, что происходит в доме, когда я этого не знаю. Поэтому, извинившись, я оставила ее и быстрыми шагами пошла к дому. Везде царила ужасная суета, гардероб перегораживал дверь спальни Селии, а большая куча белья Гарри была свалена на маминой кровати.
— Что тут происходит? — спросила я горничную. Она была едва видна из-под вороха юбок Селии и, делая реверанс, напомнила мне корзину с бельем.
— Мы переносим вещи леди Лейси, мисс Беатрис, — ответила она. — Они с мистером Гарри переезжают в комнату вашей матери.
— Что? — непонимающе переспросила я. Корзина опять присела в реверансе и повторила сказанное. Но мои уши отказывались слышать, а мозг — понимать услышанное. То, что Селия и Гарри переезжают в мамину спальню, могло означать только одно — Селия поборола свой страх перед Гарри, — но поверить в это было невозможно.
Я повернулась на каблуках и бегом бросилась в сад. Селия все еще стояла там, нюхая розы, как невинный купидон в эдемском саду.
— Слуги переносят ваши с Гарри вещи в хозяйскую спальню, — резко сказала я, ожидая, что она вздрогнет от ужаса. Но когда она повернулась ко мне, ее лицо под широкими полями соломенной шляпки сохраняло прежнее спокойствие.
— Да, — спокойно призналась она. — Я велела сделать это сегодня, пока никого нет дома. Я подумала, что это доставит меньше беспокойства.
— Ты велела сделать это! — недоверчиво воскликнула я, но вмиг прикусила язычок.
— О, да, — ответила Селия и тут же вскинула на меня глаза. — Я подумала, что это будет хорошо, — тревожно сказала она. — Твоя мама не возражала, и мне не пришло в голову обсудить это с тобой. Ты не обижаешься, Беатрис? Я совсем не хотела тебя обидеть.
Слова жалобы замерли у меня на устах, едва ли я могла обижаться, что она спит со своим мужем в одной постели. Но ведь это та фамильная хозяйская кровать, в которой веками спали сквайры со своими женами. Ведь именно в этой постели Селия впервые станет настоящей хозяйкой своего положения. Вот что обижало меня. Именно сейчас, в этой постели и в объятиях Гарри, она станет ему настоящей женой и отрадой его ночей. И тогда мое присутствие здесь окончательно будет ненужным.
— Что произошло, Селия? — горячо спросила я. — Ты не должна делать этого, ты же знаешь. Как бы леди Хаверинг и наша мама ни тревожились о втором внуке, для тебя нет необходимости поступать так. Впереди у тебя годы, и ты не должна этим летом заставлять себя идти на это. Ты — хозяйка в своем доме. Не надо делать ничего, что тебе не нравится, против чего ты возражаешь.
Лицо Селии вдруг стало розовым, как розы в ее руке. Но она, определенно, улыбалась, хоть глаза ее были опущены.
— Но я не возражаю против этого, Беатрис, — она почти прошептала эти слова. — Я очень счастлива сказать, что теперь я не возражаю. — Ее щеки еще больше порозовели. — Я совсем не возражаю.
Из самых лживых глубин моей души я выдавила улыбку и надела ее на свое деревянное лицо. Селия с легким смешком радости отвернулась от меня и пошла прочь из сада. У ворот она помедлила и послала мне короткий, любящий взгляд.
— Я знала, что ты будешь рада за меня, — сказала она так тихо, что я едва расслышала ее слова. — Думаю, что я могу сделать твоего брата очень счастливым, Беатрис, моя дорогая. А в этом и мое истинное счастье.
Сказав это, она ушла: легко ступающая, желанная, любимая и теперь любящая сама. А я, я погибла.
Верность не относилась к числу достоинств Гарри. В постели с Селией, нежной и благоухающей как персик, он забудет те чувственные радости, которые мы с ним разделяли. Она станет центром его мира и, когда мама предложит выдать меня замуж, Гарри с энтузиазмом поддержит эту идею, считая каждый брак таким же счастливым, как его собственный. Я потеряю свою власть над Гарри, потому что единственным его желанием станет его собственная жена. Сейчас я уже утратила свою власть над Селией, поскольку ее фригидность прошла. Если она может радоваться мысли о Гарри, лежащем с ней в одной постели, значит она уже не дитя. Она стала настоящей женщиной и познала радости этого положения. А в Гарри она обретет любящего учителя.
Я продолжала стоять одна в саду, вертя в руках недоуздок. Нужно задержать Гарри на пути соскальзывания в этот домашний рай. Селия способна дать ему любовь, она переполнена любовью и готова излить ее на него. О, она, оказывается, гораздо более любящая натура, чем я в мои лучшие дни. Селия способна подарить ему высочайшее наслаждение — ночи обладания ее хрупким очаровательным телом, ночи в ее сладких поцелуях — о, это гораздо больше, чем обычно имеют мужья.
Но было кое-что, чего она не могла сделать, но что могла сделать я. Есть область чувств, неподвластная Селии, какого бы любящего мужа и пылкого любовника она ни имела. Я держала Гарри во власти два года и знала его лучше, чем кто-либо. В моих руках была та волшебная палочка, которая могла заставить его плясать под мою мелодию. Я стояла подобно статуе Дианы Охотницы: высокая, гордая, гневная, а темные сентябрьские тени уже тянулись через сад, и солнце, низко склонясь к крыше Вайдекр Холла, уже окрасило камень его стен в розовый цвет. Наконец, уняв дрожь своих рук, я подняла голову и улыбнулась пылающему, заходящему солнцу. И тихо сказала себе только одно слово: «Да».




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Вайдекр - Грегори Филиппа



Страшный роман, но очень поучительный: 9/10.
Вайдекр - Грегори Филиппаязвочка
31.07.2013, 22.45





Психически больной человек, выросший без любви, не имеющий представления о морали. В результате- исковерканная собственная жизнь, низведенная до абсурда ради материального... и разрушенные жизни и судьбы окружающих... А дети?. Прекрасно написанный роман о постепенном разрушении личности. Читаешь- мерзость, от которой окрухающим не избавиться.
Вайдекр - Грегори ФилиппаМирра
11.08.2013, 7.16





Хорошо написано, я бы назвала - пособие "как разрушить свою жизнь".
Вайдекр - Грегори ФилиппаGala
21.08.2013, 0.49





Какое то извращение спать с братом этот роман вызвал только отвращение мерзость какая то фу ни с могла до конца прочитать.
Вайдекр - Грегори ФилиппаМария
24.09.2014, 4.48





Какой ужас
Вайдекр - Грегори Филиппаваля
24.09.2014, 22.40





УЖАС!
Вайдекр - Грегори Филиппалиля
13.12.2014, 21.35





Восхитительный роман, прекрасно и свежо написанный. Конечно, если вы предпочитаете только истории из серии "они поженились и умерли в один день", то не тратьте время. Ханжам тоже советую не читать.
Вайдекр - Грегори ФилиппаInga
13.02.2015, 11.24





Черненькая книжечка. Я категорически против авторов,которые используют свой Богом данный талант для создания извращенных образов и смакования всяческого дерьма.
Вайдекр - Грегори ФилиппаМарианна
11.03.2016, 23.22





Ну не вызывает роман таких сильных чувств как мерзость и ужас.да,инцест,но автор не любовь межлу героями написала,а скорее связь с братом для героини повод завладеть поместьем,то есть расчет.вот если бы они любили друг друга,то это было бы хуже.
Вайдекр - Грегори ФилиппаЖанна
28.06.2016, 19.53





Замечательная книга.
Вайдекр - Грегори Филиппататьяна
26.10.2016, 8.23








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100