Читать онлайн Привилегированное дитя, автора - Грегори Филиппа, Раздел - Глава 28 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Привилегированное дитя - Грегори Филиппа бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.94 (Голосов: 31)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Привилегированное дитя - Грегори Филиппа - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Привилегированное дитя - Грегори Филиппа - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Грегори Филиппа

Привилегированное дитя

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 28

Я услышала об этом от моей горничной Дженни Ходжет, дочери сторожа. По дороге из деревни она разговорилась с Бобби Майлзом, а Бобби сидел в таверне у Буша, когда по деревенской улице проскакали два солдата, следом за которыми ехала повозка.
Она остановились у коттеджа Ральфа. Происходило это ранним перламутрово-серым вечером, когда на небе появляются первые звезды, а птицы начинают возвращаться в гнезда на ночь. Офицер вышел из повозки и, не постучав, вошел к Ральфу.
К тому времени все, кто был в таверне, уже высыпали на улицу. Женщины стали в дверях, а ребятишки столпились на улице, открыв рты.
Из коттеджа не доносилось ни звука, не слышно было даже громких голосов. Через несколько минут появился Ральф, надевая теплую куртку, его сопровождал джентльмен, старавшийся держаться к нему поближе. Ральф посмотрел по сторонам, будто собираясь что-то сказать, но сопровождающий тронул его за плечо. Как подумалось Бобби Майлзу, несколько нетерпеливо. Ральф дернул плечом, стряхивая руку, улыбнулся Экру и неловко взобрался в повозку.
— Он улыбнулся? — спросила я Дженни Ходжет, будто это было самое главное.
— Бобби сказал, что да. Он улыбнулся, как улыбался обычно, когда считал, будто что-то у нас идет плохо, и говорил при этом «черт побери». Прошу прощения, мисс Джулия, — добавила она.
Я понимающе кивнула.
— Но за что же они его забрали? — опять спросила я.
Она смотрела на меня так грустно, будто бы солдаты забрали ее любимого парня.
— Разве вы не знаете, мисс Джулия?
Я непонимающе уставилась на нее, хотя у меня было какое-то странное чувство, будто бы я действительно знаю. Я покачала головой.
— Он участвовал в хлебном бунте, — объяснила Дженни. — Когда был молодым. Он был главарем восставших в Кенте и в Портсмуте. Но там никто не пострадал. — Тут она заторопилась. — Они просто требовали справедливой цены на хлеб. Вы же, наверное, слышали, что людям было нужно только это.
Я кивнула. Я слышала об этом.
— А потом он пошел в контрабандисты, — продолжала она. — И его забрали в матросы. — Тут она опять немного помялась. — После этого у нас в графстве было несколько мятежей, и его называли Каллер.
— Я знала об этом. Он сам мне рассказывал.
Дженни опустила голову, бросив на меня косой взгляд.
— У нас в Экре никто не предал бы его, даже если б нас сожгли заживо, — горячо заговорила она вновь. — Мисс Джулия, кто мог сообщить в магистрат Чичестера, чтобы его забрали? Вы не знаете?
Мои руки были холодны как лед.
Я знала.
— Что с ним теперь будет? — спросила я едва слышно.
— Они уверены, что смогут доказать его вину.
Я кивнула. Не так уж много было черноволосых калек, скакавших на вороной лошади.
— Но они не могут доказать, что он пошел против Лейси. — Я говорила так, будто бы сердцем была с ним, хотя это на мою семью он организовал нападение, это мою родную мать он убил.
— Нет, не могут, — Дженни поднесла передник к глазам. — Но даже одного свидетеля его участия в других мятежах будет достаточно, чтобы они его повесили. — У нее вырвалось короткое рыдание. — Они прикончат его, мисс Джулия.
— Мой Бог! — Дженни шумно сморкалась в передник, а я почти упала на стул, одновременно почувствовав легкое движение ребенка в животе. Будущего сквайра.
Если это в действительности будет сквайр, то я не хочу, чтобы он получил в наследство ненависть, подозрительность и даже страх. Немногое же я могу дать ребенку, оставив ему Вайдекр, если при этом руки его отца будут обагрены кровью лучшего человека Экра.
С внезапной решительностью я взглянула на Дженни.
— Я не допущу этого! — сказала я. — Я не допущу, чтобы Ральф Мэгсон был повешен за то, что он совершил много лет назад. Я не допущу, чтобы его повесили за то, что сделал бы на его месте каждый, если бы его семья голодала. Он избавил Экр от прошлого поколения Лейси, и нет ни одного человека, который бы считал, что Беатрис была права и не заслужила тот бунт. Я не допущу, чтобы Ральфа Мэгсона повесили.
Дженни с сомнением смотрела на меня. Она была обо мне двоякого мнения. Прежде я всем командовала в Вайдекре, и она помнила времена, когда я была единственным владельцем этой земли. Но когда она смотрела на меня сейчас, она видела перед собой молодую женщину, ожидающую первенца. Она видела жену человека, которого боялись все люди. Я не была больше значимым лицом даже в ее глазах.
— Как вы сможете предотвратить это? — спросила она.
— Пока я не знаю. Но я что-нибудь придумаю. Я пойду прогуляюсь к Холлу, и по дороге что-нибудь придет мне в голову.
Она открыла передо мной дверь, и я вышла на свежий воздух погулять и подумать. Но хотя я долго и медленно шла к Холлу, постояла там, глядя, как трудятся рабочие, и потом еще дольше и медленнее возвращалась обратно, ни одна мысль не пришла мне в голову.
Ложась в тот вечер спать, я знала, что Ральф смотрит на эту желтую, полную луну сквозь решетки окна. Я представляла его лицо, обращенное к ней, и словно видела его грустную улыбку. Я металась по подушке до самой зари и не заснула в ту ночь ни на минуту.
Пока я ломала голову, гуляя утром взад и вперед по тропинкам нашего сада, и мои шаги становились все быстрее и быстрее, словно от этого зависела быстрота моих решений, чичестерский магистрат передал дело в Уинчестер, потому что они боялись народных волнений, если дело будет слушаться так близко от Экра. Уинчестерский магистрат, не более храбрый, чем их чичестерские коллеги, передал дело в Лондон, который и объявил розыск свидетелей того, что происходило двадцать лет назад.
Я знала, что Ральфу нужен адвокат, и также знала, что лондонские адвокаты стоят кучу денег. Все свое детство я провела в бедности, я носила тесные башмаки, я сама латала свои платья, у меня не было перчаток. Я была хорошо знакома с бедностью, но только теперь я страдала от нее, глядя в окно на мои деревья, растущие на моей земле, и понимая, что у меня нет денег, чтобы помочь Ральфу.
Я могла бы попросить Ричарда, но я знала, что он спросит, зачем мне такая сумма, и к тому же непременно откажет. И я пошла к бабушке.
— Две сотни фунтов! — повторила она в изумлении. — Джулия, ради всего святого, зачем тебе столько денег?
Я начала что-то мямлить в ответ, но, как только бабушка поняла, что это какие-то мужские дела, она нахмурилась.
— Но ты больше не управляешь Вайдекром, и дела твоего бывшего управляющего не должны касаться тебя. Ты спросила Ричарда, есть ли у него деньги на защиту вашего человека?
— Нет, — тихо ответила я.
— И правильно сделала, осмелюсь думать, — в ее голосе было целое море сочувствия. — Но если ты не можешь обратиться к своему мужу по такому поводу, не думаю, что ты в состоянии будешь отдать долг. Если бы у меня были такие деньги, я бы тебе дала их, но мое состояние принадлежит мужу, а он не выдает мне подобных сумм на расходы.
Она помолчала, и я поняла, как нелегко ей было решиться на такую откровенность.
— Я получаю на булавки только двадцать пять фунтов в квартал, — очень тихо добавила бабушка. — И у меня нет никаких сбережений.
Я кивнула, почти ничего не видя от слез.
— А как может достать деньги замужняя женщина, если ее муж отказывает ей? — спросила я. В голове моей бродили обрывки разговоров о займах, о сданных в заклад драгоценностях и тому подобном.
Бабушка взглянула на меня так, будто бы я все еще была маленьким ребенком и она учила меня обращаться с ножом для рыбы.
— Если ее муж отказывает ей, то она просто не имеет денег, — коротко ответила она. — Разумеется, жена полностью зависит от доброй воли своего мужа.
Я смотрела на бабушку, все еще не понимая. Мне было всего лишь семнадцать лет, и я еще не представляла, что не имею никаких прав в мире. У меня нет ничего — ни собственных денег, ни земли. Все вокруг меня: вода, которую я пью, земля, по которой хожу, пища, которую ем, — принадлежит Ричарду. И нуждаюсь ли я в трех полупенсовиках или же в двухстах фунтах, я равным образом должна обратиться к нему. И он может отказать мне.
И он действительно отказал.
Я спрятала гордость в карман и сказала Ричарду, что считаю: Ральф Мэгсон несправедливо обвинен в опасных преступлениях и ему необходим адвокат. Ричард весело глянул на меня, будто я сказала что-то в высшей степени забавное.
— О нет, Джулия, — его голос был совершенно бархатным. — Ни в коем случае.


Дни стали холоднее, и, когда я просыпалась, было еще почти темно, и рано темнело вечером. Я ничего не могла сделать, чтобы вызволить Ральфа Мэгсона из тюрьмы в далеком Лондоне. Дженни Ходжет рассказала мне, что они сложили все свои сбережения и попросили доктора Пирса послать деньги в Лондон. Доктор Пирс, разрываясь между ужасом перед опасным бунтовщиком и состраданием к разрушению Экра, добавил несколько фунтов от себя и переслал деньги своему брату в Лондон, прося его навестить Ральфа в тюрьме и передать их ему.
Я знала, что пришло то время, которое я предвидела, — время, когда я не смогу помочь Ральфу и он не сможет помочь мне.
Я была одинока.
Осень — прекрасное время года в деревне. В Вайдекре же она была прекрасна вдвойне, и казалось невозможным поверить, что такие изумительные по цвету листья скоро опадут. Все изгороди были усеяны ягодами: ярко-алыми ягодками шиповника и круглыми плотными плодами черной смородины. Кусты боярышника были до самой земли покрыты темно-красными сердечками ягод и белыми, словно восковыми, соцветиями.
С каштанов начали опадать листья, медленно, большими веерами кружась в воздухе, когда я гуляла по лесу напротив Дауэр-Хауса. Они мягко ложились на землю и вызывали у меня ощущение комфорта и уюта, которого я не испытывала, гуляя по общинной земле.
Иногда во время моих прогулок я прислонялась к дереву и смотрела вверх, на небо, сквозь медные и желтые листья. Я пригоршнями кидала в рот ягоды смородины или, расколов, ела орехи. Я закладывала руки за спину и, касаясь жесткой коры, пыталась услышать сердце Вайдекра. Но я совсем ничего не слышала.
Я старалась подсчитать хорошие стороны в моей жизни, но, видно, что-то случилось с моей арифметикой, потому что ничего не подсчитывалось. Я знала, что я любила Ричарда, и эта любовь уходила корнями в мое самое раннее детство, а теперь расцвела пышным цветком у меня в животе, но я не ощущала радости при мысли, что мы стали тем, чем так долго хотели быть: супружеской парой в Вайдекре.
Наверное, это случилось потому, что Вайдекр больше не был прежним. Экр уже изменился и изменится еще больше, когда Ричард возьмет в свои руки все. Я буду сидеть дома с маленьким ребенком, и больше никто не скажет мне: «Доброго урожая!»
Но я знала, что и для Ричарда не найдется улыбок. То особое настроение в Вайдекре, когда хозяин и работник могли работать вместе, ушло безвозвратно. Никогда больше бригада самых лучших жнецов не отметит свой триумф в таверне у Буша. На следующий год они будут наемными рабочими. Никогда больше они не будут, стоя по колено в спелой пшенице, смеяться от радости при виде этого богатства.
Экр стал другим. И я тоже.
Я все еще носила траур по маме. Даже сейчас прошло только два месяца после ее смерти. Я видела ее в снах, которые делали меня счастливой, пока я спала, но заставляли горько рыдать при пробуждении. Однажды мне приснилось, что я сижу перед зеркалом, надевая шляпу, а она входит в комнату из сада, в котором рвала цветы. «О, мама! — сказала я ей во сне. — А я думала, что ты умерла». И она легко рассмеялась: «О нет, моя дорогая! Я не доставлю тебе такой неприятности!» И я проснулась после этого сна такой радостной и счастливой, что долго не могла поверить, что это всего лишь сон.
В другой раз мне приснилось, что мама входит в гостиную и спрашивает, куда подевалась ее одежда. Я, заикаясь, ответила, что отдала платья, так как считала ее мертвой. И она опять рассмеялась легким счастливым смехом и, обернувшись к окну, позвала дядю Джона, чтобы он посмеялся вместе с ней. Я переводила взгляд с одного смеющегося лица на другое и верила, что произошла чудовищная ошибка и они оба живы.
Я не могла принять ее смерть. Бабушка просила меня поверить наконец в это несчастье и примириться с ним. Я улыбнулась и ничего не ответила.
Я не могла ни принять это, ни избежать горькой правды. Просто я не верила, что никогда не увижу маму опять. И хотя я рыдала по ней во время своих долгих прогулок и мне до боли не хватало прикосновения ее нежной руки к моему лбу, ее улыбки и любящего голоса, во мне одновременно жили две мысли: мысль о том, что я никогда ее больше не увижу, и неверие в то, что она оставила меня навсегда.
Я была очень одинока.
Мама была мне спутником и самым лучшим другом, и я прежде никогда не замечала, как подолгу держит нас взаперти осень. Когда окончательно похолодало и мои прогулки стали короче, оказалось, что я почти все время провожу в гостиной. Иногда я усаживалась подле камина и пыталась найти радость в том, что сижу в тепле, иногда, наоборот, я садилась у холодного окна и, прижимаясь к нему лбом, следила, как струятся по стеклу дождевые капли, и ждала сумерек, потом ждала ночи, чтобы пойти спать, а ночью ждала рассвета.
Я заметно отяжелела, все больше и больше уставала и злилась на свое неповоротливое тело, которое заставляло меня проводить долгие часы в одиночестве, пока Ричард то ездил в Экр, то отправлялся к холмам, то на общинную землю, а иногда заглядывал на огонек к знакомым арендаторам.
Среди наших зажиточных соседей он был довольно популярен. Бедняки были, конечно, заодно с Экром, они покупали у нас пшеницу, корма, сено, и им был нужен щедрый сосед. Но те, кто был побогаче, сами стремились устанавливать высокие цены и вести хозяйство жесткой рукой.
У них за столом всегда находилось место для красивого молодого сквайра, и Ричард возвращался домой после таких отлучек в добром настроении, хмельной от портвейна и полный очарования.
Его авторитет заметно вырос с тех пор, как он стал хозяином Вайдекра. Никто не осмелился бы спорить с ним, и жалобы на него могла слышать только я.
К тому же он стал намного увереннее в себе. Я же, которую прежде называли «сквайр Джулия», превратилась в полную, усталую женщину, которая вечно сидела в одиночестве в гостиной и тосковала по своей умершей маме, по своему другу, заключенному в лондонскую тюрьму, и боялась рождения собственного ребенка, как следующего сквайра Лейси.
Но один друг у меня еще оставался.
Я часто вспоминала о нем. Я думала о нем почти каждый день с тех пор, как умерла моя мама. И думала я о нем без стыда. В моих мыслях не было того, чего должна стыдиться замужняя женщина. Я всего лишь вспоминала о молодом человеке, который был рядом со мной, когда мама была здорова и счастлива и когда была счастлива я в тот короткий сезон в Бате.
Я думала о Джеймсе.
Он был молод, он был богат, и я знала, что он все сделает, если я попрошу его.
Я встала со стула и зажгла свечу. Затем прошла в библиотеку и достала из ящика почтовую бумагу, конверт и воск для печати. Захватив перо и чернила, я вернулась в гостиную и принялась писать. Я ожидала, что с трудом буду находить нужные слова, но письмо писалось легко и просто, так же легко и просто, как мы с ним танцевали, болтали и смеялись.


Дорогой Джеймс,
Вы будете удивлены, получив это письмо, но я знаю, Вы поймете, почему я обратилась к Вам. Я нуждаюсь в Вашей дружбе, нет, не для себя, но для одного моего друга, который находится в отчаянном положении.
Вы, должно быть, помните Ральфа Мэгсона, нашего управляющего? Он был схвачен и заключен в тюрьму по обвинению в каком-то мятеже, случившемся много лет назад, прежде чем я смогла помочь ему.
Вы премного обяжете меня, если свяжетесь с ним и обеспечите его необходимой защитой закона и средствами на это.
Деньги, которых это, вероятно, потребует, я Вам непременно верну, как только смогу. Но помочь ему необходимо сейчас, дело не терпит отлагательств.
Я прошу прощения, что вынуждена прибегнуть к Вашей помощи, но больше мне обратиться не к кому.
Ваш друг
Джулия Мак-Эндрю
(урожденная Лейси).


В той спешке и страхе за Ральфа лучшего я не могла придумать. Я запечатала письмо и вызвала Дженни в гостиную.
— Это насчет мистера Мэгсона, — объяснила я ей. Я знала, что Ричарда нет дома, но все равно говорила шепотом. Она тоже испуганно покосилась в сторону двери. — Отнесите это письмо в деревню, отдайте Джимми Дарту и скажите, что его нужно вручить мистеру Джеймсу Фортескью. Джимми сумеет доставить письмо в их дом в Бристоле. Я надеюсь, что мистер Фортескью найдет способ помочь Ральфу Мэгсону.
— А, это ваш молодой человек, — догадалась Дженни.
— Да, — подтвердила я и глубоко вздохнула. — Мой муж не должен знать о том, что я пишу ему. — Я покраснела до корней волос при мысли о том, что я говорю. — Берегите письмо, Дженни. Это ради спасения Ральфа.
Она понимающе кивнула.
— Я все поняла и сейчас же отнесу письмо в деревню. Миссис Гау не хватится меня, если вы не будете вызывать меня примерно час.
— Хорошо, — согласилась я и подошла к своему письменному столу. — Дайте Джимми эту гинею, ему хватит на путешествие. И скажите, чтобы он торопился. Дело очень срочное.
В ее грустных глазах мелькнула тень улыбки.
— Мы освободим его, мисс Джулия! — сказала она радостно. — Я уверена в этом!
С этими словами Дженни вышла, и через несколько минут я видела, как она торопливо идет вдоль аллеи, придерживая на груди шаль, под которой, я не сомневалась, было спрятано письмо.
И я приготовилась ждать ответа.
Я подумала, что Джеймс, возможно, захочет написать мне после того, как увидится с Ральфом, и положила себе на ожидание неделю. Но я с нетерпением ждала возвращения Джимми. Я считала, что он непременно придет в Дауэр-Хаус, чтобы передать, что видел Джеймса. Я терпеливо ждала три дня. Для верности я прождала еще четвертый. На пятый день я заказала экипаж и отправилась в Экр.
Коттедж Ральфа Мэгсона, где теперь жил один Джимми, был заперт, и дверь закрыта на засов. Значит, Джимми еще не вернулся. Накинув капюшон, чтобы не замерзнуть, я перешла на другую сторону и подошла к маленькому домику Рози.
Дверь была открыта нараспашку, и я увидела Ната, стоявшего у погасшего камина. Рози старательно завязывала узел на шали, в которой, как я поняла, были все ее вещи и, возможно, немного пищи.
— Что тут произошло? — тревожно спросила я.
Они обернулись, заслышав мои шаги, но ни один из них не улыбнулся и не произнес ни слова приветствия. Рози смотрела сквозь меня, будто меня здесь и не было.
Нат заставил себя ответить на мой вопрос.
— Это из-за Джимми, — его голос был хриплым от сажи, осевшей в нем, а также от горя. — Уинчестерский магистрат забрал его за бродяжничество и поместил в приют. Теперь Рози собирается вызволять его оттуда.
Я непонимающе переводила взгляд с одного ожесточенного лица на другое.
— В Уинчестере? Когда?
— Мы не знаем, — ответил Нат. — Он сказал, что у него есть поручение в Бристоль, но не сказал от кого.
— Это моя вина, — грустно произнесла я. — Это я послала его с поручением. Но я дала ему гинею на проезд. Они не могут арестовать человека с гинеей в кармане.
— Он мог отказаться отвечать на вопросы констебля, — предположил Нат. — Или не снять шляпу, когда ему велели. Они могут арестовать человека ни за что, вы же знаете, мисс Джулия.
— Что вы собираетесь делать, Рози?
Наконец она разжала губы:
— Доктор Пирс дал мне письмо в магистрат и три гинеи, которых, наверное, хватит, чтобы вызволить его, какое бы обвинение ему ни предъявили.
— И тогда вы привезете его обратно? — тут я оглядела комнату и поняла, что непохоже, чтобы здесь собирались жить.
— Мне велели убираться отсюда, — ответила Рози сквозь зубы. — Как и Джимми. Сегодня я получила письмо от вашего мужа, сквайра. Мне велено оставить Экр в двадцать четыре часа, как и Джимми.
— Ричард выставляет вас вон? — неверяще переспросила я.
Она смотрела на меня почти с ненавистью, я никогда прежде не видела у нее такого взгляда.
— Да. Мне кажется, будто только вчера вы привезли нас сюда. Тогда я была так рада этому, а теперь думаю, что лучше было бы не приезжать нам в Экр, очень трудно терять разом все.
— Я поговорю с ним… — быстро сказала я.
Она пожала плечами, давая мне понять, что считает мое предложение бессмысленным.
— Мы все знаем, что вы ничего не можете поделать, мисс Джулия, — проговорила она. — Вы вышли замуж за плохого человека, чтобы дать имя своему ребенку. Все это понимают. И теперь я не жду от вас ничего хорошего.
— Рози! — воскликнула я, почти плача и будто прося о прощении.
Она устало улыбнулась и повторила:
— Ничего хорошего.
Она затянула потуже узел, передала его Нату, и они вместе пошли к дверям.
— Куда же вы пойдете?
Уже открыв дверь, Рози повернулась ко мне, чтобы ответить. В дверь ворвались струи дождя пополам со снегом и холодный ветер.
— Обратно в Бат, — сказала она. — Туда мы можем добраться бесплатно, и я там опять начну вышивать перчатки. Я знаю, что в Бате я могу продать их, и нам известен город.
Я ничего не ответила. Да и что я могла бы сказать на это.
Она поставила узел на голову и вышла в дождь.
Я подозвала карету и отправилась домой.


Погода ухудшилась. На следующей неделе туман покрыл все вокруг, и даже Ричард не мог выезжать. Каждый день его новый грум, Джордж, отправлялся утром за почтой, но ответа от Джеймса все еще не было.
Я передумала обо всем.
Больше всего я боялась, что Джимми был схвачен по пути в Бристоль, но я надеялась на Джимми. Ради Ральфа он мог бы пройти через Эйвон, и он верил в Джеймса как во всесильное божество. Он мог бы отправиться куда угодно, чтобы передать ему послание. К тому же он был очень неглуп.
Но я боялась, что мое письмо опоздало. Может быть, Ральфа уже повесили, и Джеймс не решается сообщить мне об этом. Потом мне начинало казаться, что Ральф каким-то образом спасся и Джеймс решил разыскать его, прежде чем подать мне весточку. Возможно, что Джеймс и Ральф встретились и Ральф запретил ему сообщать мне об этом, чтобы никто не узнал, где он. Я даже думала, а не решил ли Джеймс просто проигнорировать мою просьбу. Но эту мысль я сразу отбросила. Он не мог так поступить. Он любил Ральфа и восхищался им. И он всегда был великодушен ко мне.
Мне казалось, что я учла все варианты. Все, кроме одного. Глупая, как ребенок, я не подумала об одном. Теперь я рано поднималась по утрам и, накинув пеньюар, который становился мне все более и более тесен, спускалась выпить свой утренний шоколад в гостиную, чтобы застать возвращение Джорджа с лондонской почтой.
Он никогда не приезжал раньше семи или восьми часов, я же не залеживалась подолгу в кровати и, сидя в гостиной, представляла Ральфа на грязной соломенной подстилке в тюрьме, но уверенным в помощи Джеймса Фортескью и в моей дружбе.
Однажды утром меня увидел Ричард и поинтересовался, что я тут делаю. Я ответила, что сижу, глядя на мокрый сад, и не делаю ничего. При этом я слабо улыбнулась, стараясь, чтобы он принял это как каприз беременной. Ричард кивнул и прошел на конюшню.
Когда он проходил через кухню, я услышала веселый смех миссис Гау и обидчиво подумала, что она всегда любила его больше.
На следующий день он опять встал рано и опять увидел меня в гостиной.
И опять я сказала ему, что мне не спалось и вздумалось посидеть, глядя, как Дженни разжигает камин. Он светло улыбнулся, но в этой улыбке таился легкий намек на злобу.
На третий день он был уже в гостиной, когда Джордж постучал в парадную дверь, и Страйд прошел через холл и открыл ему.
Затем Страйд принес на подносе письма.
Там было и письмо для меня.
— Кто бы мог писать тебе, Джулия? — спросил Ричард, останавливая Страйда.
— Думаю, Сара Коллис из Бата, — покраснев до корней волос, ответила я. Но ложь уже легко слетала с моего языка.
Глаза Ричарда смотрели на меня тепло и участливо.
— Тогда открой его, пожалуйста, — и голос его тоже был как шелк.
Меня насторожила та особенная теплота его голоса, которая иногда появлялась у него и не сулила мне при этом ничего хорошего. Но письмо уже было в моей руке, и я знала, что там должны быть новости о Ральфе.
— Я открою его позже, — сказала я и направилась к двери.
Но когда я проходила мимо Ричарда, он внезапно схватил меня за запястье и удержал на месте. Я инстинктивно прижала письмо к себе и затаила дыхание. В лице Ричарда не было и следа злости или страха. Оно было безмятежным и светлым, как майское утро.
— Открой его здесь, — попросил он. — И прочти его. Я знаю, что девушки любят секреты, и не прошу тебя читать его вслух. Я сам тоже не стану читать его, я собираюсь уезжать сегодня. Но, пожалуйста, сядь и прочти его сейчас.
Я внимательно изучала его лицо, поскольку была удивлена выражением нежности, светившимся на нем. Он усадил меня на стул, а сам облокотился на стену, внимательно глядя на меня. Я просунула в конверт палец и сломала печать.
Я не успела как следует изучить ее.
Внутри не было никакого письма. Там лежало восемь кусочков рваной бумаги и разорванный конверт. Я, забыв, что Ричард следит за мной, принялась складывать на столе разорванные куски.
Это было мое письмо, я смогла прочитать надпись на конверте «Джеймсу Фортескью, эсквайру».
Я без сил откинулась на спинку стула, мое сердце билось так сильно, что мне даже стало страшно за ребенка в моем животе.
Это опасный мир для маленьких детей. Он опасен даже для взрослых. У меня вырвался невольный стон.
Моей первой мыслью была та, что Джеймс Фортескыо узнал мой почерк на конверте, в гневе разорвал письмо и послал обрывки мне.
Но затем я заколебалась. Он не мог так поступить. Джеймс не был злым, он всегда был великодушным.
Я знала только одного человека, способного на это.
Я подняла глаза на Ричарда и увидела на его лице выражение глубокой обиды.
— Вы писали другому мужчине, — произнес он медленно.
Я ничего не ответила. Внезапно у меня заболели большие пальцы обеих рук, их будто бы жгло огнем, а в голове послышался отдаленный шум. Я предчувствовала опасность, как можно чувствовать запах дыма в случайном порыве ветра.
— Вы писали другому мужчине. И надеялись утаить это письмо от меня. — Его голос был тихим, но странно пугающим. — Мне пришлось арестовать Джимми Дарта. Я следил за ним уже давно, я знал, что вы готовы предать меня в любую минуту. Я был готов к вашей неверности.
Я хватала воздух ртом, подобно выброшенной на берег рыбе.
— Ричард, — умоляюще произнесла я.
Его глаза сверкали, как сапфиры. Он был моим мужем и моим хозяином. Он был сквайром. И знал это.
— Я не потерплю этого, Джулия, — просто сказал он.
Он изобретал правила для Вайдекра, для Экра, для меня. Ричард был здесь сквайром и имел власть от Бога.
— Я этого не потерплю, — повторил он, как бы впечатывая в мой мозг свои слова. — Вы хотели, чтобы я женился на вас. И теперь, когда мы женаты, вы должны вести себя как порядочная жена. Вы никогда не будете писать другому мужчине и обсуждать с ним наши дела.
Он немного подождал, не буду ли я жаловаться. Но я молчала. Обрывки письма лежали передо мной на столе и молча говорили мне, что я побеждена. Я смотрела на них и думала о том маленьком письме, которым я надеялась спасти Ральфа. Я знала, что ничто уже не спасет меня, но я надеялась спасти Ральфа, а вместе с ним и Вайдекр от гибели.
— Вы должны знать свое место, Джулия, — тихо добавил Ричард.
И я покорно наклонила голову. Я уже знала его.
С этого момента я больше не вставала по утрам. Чичестерский акушер советовал мне воздержаться от долгих прогулок, и погода стала ужасной, так что я перестала искать покоя среди прекрасных медных буков и доброго бормотания Фенни. Я подолгу оставалась дома.
Я перестала вставать за почтой. Несколько дней мне не хотелось вставать совсем. Я лежала в маминой кровати, поскольку Ричард настоял, чтобы я переехала в лучшую комнату в доме, и, глядя в потолок, следила, как по утрам он бывает серым, к полудню становится знакомо-желтым, а в сумерки опять сереет и сереет на глазах.
Никто не беспокоил меня. Никто не докладывал мне новости из Экра. Я ничего не слышала о Ральфе. Я ничего не слышала о земле. Я лежала как кит, выброшенный на берег, и не могла пошевельнуться.
Самое большое усилие, которое я могла сделать над собой, это встать с постели и спуститься к обеду, чтобы Ричард, возвратившись домой, не стал подниматься ко мне в комнату. И даже там я не могла найти в себе силы позвонить, чтобы принесли свечи, и сидела в свете горящего камина, следя за отблесками пламени. Погрузившись в полудрему, я лениво размышляла, о том, что станет со мной, когда время ожидания кончится и чувство, что я тону, оставит меня.
— Сидишь в темноте? — громко спросил Ричард. Дверь отворилась так тихо, что звук его голоса заставил меня подпрыгнуть, а мое сердце онеметь от страха.
— Должно быть, я задремала у камина, — виновато проговорила я. — Как уже темно.
— Мне сказали, что приближается буря — заметил Ричард.
Он подошел к огню и, приподняв фалды сюртука, стал греться. Я сидела в низком мамином кресле, и он возвышался надо мной как гора. Постоянная езда верхом и работа сделали его шире, к тому же он был потрясающе красив, с глазами голубыми и чистыми, как у ребенка, и темными, вьющимися волосами, похожими на блестящую овечью шерсть.
— По дороге я встретил доктора Пирса, — сказал Ричард, одновременно звоня, чтобы принесли свечи. — С ним был молодой пастор, его друг. Я пригласил их обоих отобедать у нас.
— Сегодня? — удивилась я. Миссис Гау имела обыкновение составлять меню на неделю, но вряд ли она упустит случай блеснуть перед Ричардом своим искусством.
— Да. Они обещали быть в четыре, после обеда мы можем сыграть партию в вист.
Я взглянула на часы над камином. Было уже десять минут четвертого.
— Я пойду скажу об этом миссис Гау, — сказала я и тяжело поднялась с кресла. — К тому же мне надо переодеться.
— Непременно. Мне надоело видеть тебя все время в одном и том же платье. И что хуже всего, ты стала ужасно толстой.
Я замерла. Может быть, из-за моего положения, может быть, из-за того, что меня неожиданно разбудили, но грубость его тона внезапно вызвала слезы у меня на глазах. Рядом не было ни мамы, ни Ральфа, а если еще Ричард будет мучить меня, то жизнь станет просто невыносимой.
— О, Ричард, — с упреком проговорила я. — Я не толстая, я беременна твоим ребенком. Похоже, что ребенок будет большим.
Ричард продолжал неподвижно стоять у стены. Причудливая игра пламени сделала отбрасываемую им тень ужасающе огромной.
— Пусть, но по мне ты отвратительно толстая, — жестоко продолжал он. — Ступай прикажи миссис Гау подавать обед на четверых, а сама переоденься в подходящее вечернее платье. И надень хотя бы какие-нибудь драгоценности к нему. Мы обедаем дома, в конце концов, и доктор Пирс не станет возражать.
— У меня, прежде всего, нет никаких драгоценностей, — тихо проговорила я. Я подумала о мамином розовом жемчуге, который украл грабитель. Она всегда говорила, что оставит его мне по завещанию. Теперь она мертва, а ожерелье, наверное, валяется в какой-нибудь грязной лавчонке, заложенное за стакан вина, и я больше никогда не увижу ни его, ни моей мамы.
— По крайней мере, надень то нарядное платье из блестящего шелка, — продолжал командовать Ричард. — Я поднимусь к тебе, когда вымоюсь и переоденусь сам.
Я послушно кивнула и выскользнула из комнаты. Я передала приказание миссис Гау и увидела последовавший за тем взрыв активности. По тому, как она застучала сковородками, я поняла, что обед будет под стать королевскому столу и что кухня стала небезопасной для меня территорией.
Я поднялась к себе и вызвала Дженни. Последнее время я не могла принимать горячие ванны, поскольку не помещалась в саму ванну. И сейчас я, нагнувшись, стала над тазом, пока Дженни осторожно лила воду на мои плечи и грудь.
— Вы наверняка ошиблись в датах, мисс Джулия, — сказала она. — Такой большой ребенок. Я думаю, роды будут скоро.
— Нет. — Едва ли я могла перепутать даты, поскольку из моей памяти никогда не изгладится то страшное утро в беседке. — До родов еще два месяца. Это будет в конце января.
Дженни подала мне платье и помогла справиться с пуговицами сзади. Платье было слишком парадным для маленького обеда дома, когда приглашены только викарий с другом, но мне следовало его надеть, раз этого хотел Ричард. Да и вряд ли представится другой случай покрасоваться в нем. Дороги стали непроходимыми, и мы с Ричардом никогда не выезжали в гости. Никто не навещал нас, ночи были темные и неласковые, и всем в графстве было известно, что я беременна, притом на довольно большом сроке, хоть свадьба была объявлена совсем недавно. Разумеется, нас принимали во всех домах, об этом бабушка позаботилась, но мы не были самой популярной в округе парой.
Конечно, все переменится к лучшему весной, когда мы сможем выезжать и принимать гостей у себя, когда родится малыш, а наш новый дом будет достроен, и мы сможем туда переехать. Я многое поняла в Бате и теперь знала, что люди, у которых богатое поместье, красивый дом и полный штат прислуги, которые позволяют себе ездить в Лондон на зимний сезон, никогда не будут нежеланными гостями. На минутку я задумалась о том, чем будет этот сезон для меня без мамы и без добрых друзей, а с одним только Ричардом рядом.
Без Джеймса.
Я вздрогнула. Опять сердце начало щемить от боли, которую я ощущала почти постоянно. Я была в трауре по маме, в трауре по моему погибшему так быстро и внезапно детству и из-за потери единственного человека, которого я любила. Я была счастлива носить черное, оно было как раз для меня.
— Очаровательно, — сказала Дженни. — Совершенно очаровательно, мисс Джулия.
Я обернулась и посмотрела на себя в зеркало. Глубокий блеск шелка сделал мое лицо более белокожим и загадочным. Множество богатых складок, заложенных от высокой талии, скрадывали мой живот. Единственным признаком беременности была располневшая грудь, красиво очерченная большим декольте платья.
Я подошла поближе к зеркалу и с любопытством посмотрела на свое лицо. В моей грусти по маме, в своем одиночестве, в ненависти к своему телу, которое так предало меня, я забыла о том, что была красивой девушкой. В ту осень я стала прекрасной женщиной.
Моя грудь обещала райскую радость обладания. Даже легкий намек на живот не портил меня, а выглядел очень желанно. Черный гладкий шелк подчеркивал хрупкость спины, светлый тон кожи и серый блеск глаз. В удивлении я улыбнулась своему отражению. Высокие скулы, чуть приподнятые уголки рта были мне знакомы, но глаза блестели абсолютно по-новому, и это превратило меня из миленькой девушки в красивую и обольстительную женщину.
— Причесать вас? — предложила Дженни.
— Да, пожалуйста, — я уселась в мамино кресло перед туалетным столиком и стала следить, как она укладывает мои волосы крупными волнами.
Я увидела, как открылась дверь и вошел Ричард. Не замечая, что я смотрю на него, он не сводил глаз с Дженни, тщательно укладывающей один локон за другим. Застывшее на его лице выражение заставило меня вздрогнуть, хотя в комнате было жарко натоплено. Даже волоски у меня на шее встали дыбом от ужаса, и какая-то странная тень промелькнула перед глазами.
Он шевельнулся, и Дженни вздрогнула и вскрикнула.
— О! Прошу вашего прощения, сэр, я не видела, как вы вошли.
В ее голосе звучала никогда не слышанная мной нота, затем я узнала ее, эту слишком быструю речь, эти слишком высокие интонации. Она боялась его. Весь дом, вся деревня, все боялись Ричарда. И я — его жена, его подданная — боялась его тоже.
— Вы можете идти, Дженни, — улыбнулся он. — Если ваша госпожа больше не нуждается в ваших услугах.
Я кивнула, не поворачивая головы, и Дженни торопливо присела в поклоне, как-то странно держа руку у горла, точно защищаясь. Когда она вышла из комнаты, Ричард подошел и стал позади меня, там, где только что была Дженни. Наши глаза встретились, и я удивилась, что он может хотеть от меня.
— Мне нравится это платье, — заговорил он. Его пальцы гладили мою шею, затем скользнули выше и коснулись мочки уха. Я вся дрожала от этой ласки и в зеркале видела, как расширились от страха мои зрачки.
— Я принес что-то для тебя, — тихо сказал он. — Что-то, что тебе должно понравиться.
Он улыбался.
Я осторожно изучала его улыбку в зеркале, которое когда-то отражало только мою маму. Это была не та улыбка, которой он обычно прикрывал гнев, и я понимала, что бояться мне нечего. Эта улыбка была нежной и доброй. Но за ней таилась какая-то тень радости, которой я не доверяла.
Я медленно кивнула.
Ричард полез в карман и принялся там что-то искать. На нем был нарядный черного бархата сюртук и белоснежная сорочка, клапаны карманов были отделаны узкой атласной тесьмой. Я так внимательно смотрела на него, что даже увидела отражение пламени свечи на этой ленте.
— Надеюсь, тебе понравится это. — Его голос даже задрожал от еле сдерживаемого смеха. — Действительно, что это я! Я ведь знаю, что тебе это нравится.
При виде его пляшущих от радости глаз я вздрогнула и вдруг почувствовала холодное прикосновение к шее.
Холодное прикосновение круглых, отлично отшлифованных жемчужин.
Розовых жемчужин.
Маминого розового жемчуга.
Маминого розового жемчуга ожерелья, которое украл грабитель, оставивший ее умирать на большой дороге.
Я поднесла к шее руку, словно для того, чтобы убедиться, что это не сон. Я не могла поверить, что это реальность. Никогда не предполагала, что увижу их снова.
— Как это колье идет тебе, — с удовольствием сказал Ричард. — Как ты в нем хороша, дорогая.
Наши глаза встретились.
— Мамин жемчуг, — просто произнесла я.
— Мамин жемчуг, — подтвердил он, и радость еще ярче засверкала на его лице. — Или, по крайней мере, очень похожий.
Послышался шум подъехавшего экипажа.
— Рано! — Ричард подошел к окну и выглянул наружу. — Пойдем, Джулия. — И он нетерпеливым жестом протянул мне руку, поскольку я сидела, замерев у зеркала.
В первую минуту мне показалось, что я не смогу пошевельнуться. Я сидела неподвижно, не сводя глаз с маминого ожерелья и таких же жемчужных серег, которые Ричард положил передо мной.
— О да! — сказал он, проследив за моим взглядом. — Надень и серьги тоже. Ты не можешь даже вообразить, какого труда мне стоило достать их.
Именно небрежное упоминание о трудах вывело меня из столбняка. Теперь я поняла, в какого рода бездну я проваливаюсь, я догадалась о преступном сумасшествии Ричарда.
Он предложил мне руку, и одновременно в дверь постучали. Я была женщиной, целиком зависящей от воли человека, который был моим братом, его ребенка я носила уже семь месяцев. И не имела ни одного друга в целом мире, который помог бы мне бороться с ним.
Я знала, что он убил Клари, погубил Мэтью Мерри, предал Ральфа Мэгсона, убил грума, убил дядю Джона и мою любимую мамочку.
Я смотрела на него, будто никогда не видела его прежде. Но теперь в моей душе не было страха. Я перешла эту грань.
Механически я продела дужки серег в уши, и они щелкнули.
Затем я приняла руку Ричарда, и мы спустились вниз встретить доктора Пирса и его друга мистера Фау-лера. За столом я, как всегда, сидела на своем месте, а Ричард — во главе стола. Страйд сервировал такой стол, которым могла бы гордиться и королева.
Потом мы играли в карты, и мы с доктором Пирсом выиграли. Затем был подан чай, и они уехали домой. Ричард и я остались вдвоем в гостиной.
— Очень приятно, когда в доме гости, — зевая, сказал Ричард. — Мы слишком много времени проводим вдвоем, это и делает тебя такой мрачной, Джулия. Сегодня ты была просто очаровательна.
Моя рука лежала на горле, касаясь ожерелья. Ричард бросил на него взгляд.
— Просто удивительно, как подходит розовый жемчуг к цвету твоей кожи, — продолжал он. — Ты похожа на бокал, наполненный взбитыми сливками.
Он предложил мне руку, чтобы помочь подняться, и прежде, чем я успела подумать о том, что делаю, я приняла ее и мигом оказалась на ногах рядом с Ричардом.
Он взял меня одной рукой за подбородок и приподнял мое лицо вверх. Без всякой причины он сжал подбородок рукой, и я почувствовала силу его крепких пальцев, пальцев убийцы. Кровь застучала у меня в голове, но я не опустила глаз и не заговорила.
— Думаю, я приду сегодня ночью к тебе в спальню, — и он легонько вздохнул. — Думаю, я хочу этого.
В комнате воцарилось молчание, моя голова шла кругом, я осмысливала то, что он сказал.
— Ты не должен! — воскликнула я тупо. — Ричард! Ты же мой брат!
Рука Ричарда соскользнула с моего подбородка и стала гладить мое обнаженное плечо, затем спустилась к груди.
— О, я не верю этому, — лениво процедил он. — Это они говорили просто чтобы попугать нас.
— Что ты, — я попыталась отступить назад, но другая рука Ричарда крепко держала меня за талию и прижимала к себе. — Нет, они знали, что говорили. Это правда, я уверена в этом, Ричард.
Я все еще не боялась, я была слишком потрясена, чтобы бояться. Мой брат, убийца моей матери, стоял рядом и обагренными ее кровью пальцами ласкал мою грудь.
— Я не верю, — повторил он. — И не считаю, что мы должны принимать на веру их слова. К тому же они никогда не повторят их снова. — Он послал мне одну из своих самых очаровательных улыбок и, приподняв мое лицо, поцеловал меня.
В той порочной бездне, в которую провалилась моя воля, не осталось никаких доводов, которые могли бы убедить его. Его рот прижался к моему, и я сжала зубы, чтобы подавить приступ рвоты, и отодвинулась.
— Шлюха, — тихо произнес он. — Ступай в постель и приготовься. Я приду сегодня ночью.
Моя воля была сломлена, и разум померк.
Я поднялась к себе в спальню, ибо куда же еще я могла идти. Дженни Ходжет, раздевая меня, тревожно заглядывала мне в лицо, которое было бледным, как у мертвой. Я скользнула между простынями и дунула на свечу. В полумраке я тихо лежала, прислушиваясь к протяжному крику совы за окном.
Ричард пришел очень поздно. В своем странно-спокойном состоянии я даже задремала, пока ждала его. Я больше не боялась. Я потеряла свой страх. Я не была невинной, и я не боялась, что мне будет больно. Я не могла крикнуть и пристыдить его, я не могла ничего. Когда он грубо откинул с меня одеяло, я лежала неподвижно, как мертвая.
Кровать скрипнула под его тяжестью, когда Ричард лег рядом. В свете принесенной им свечи его лицо казалось розовым и юным. В его дыхании слышался запах бренди, волосы пахли сигарным дымом.
Он был в растерянности, не зная, как начать. Я открыла глаза и равнодушно, без всякого выражения посмотрела на него. Он бесцельно играл безделушками на моем туалетном столике, передвигал стакан воды, трогал пальцем деревянную сову Ральфа.
— Ты помнишь Шехеразаду? — неожиданно спросил он.
Мое лицо оставалось спокойным, но ум лихорадочно заработал.
— Ты действительно любила ее, правда? — его голос стал чуть громче. В нем зазвучал какой-то резонанс его властных команд, которые он давал мне в детстве. — Ты была смертельно огорчена, когда ее убили, да, Джулия?
Мое молчание раздражило его.
— Была, я тебя спрашиваю?
— Да, — мне не хотелось разговаривать, но я не понимала, почему он спрашивает. — Да.
— Ты плакала по ней, — напомнил он мне. — И ты долго не могла поверить, что это Денч убил ее.
Я вздохнула. С тех прошло много лет, и неизмеримо горшие потери произошли в моей жизни.
— Да.
Ричард оперся на локоть, чтобы лучше видеть мое лицо.
— Лошадь пришлось прикончить, ее ударили молотком прямо между глаз, — продолжал Ричард. — И Денч был уволен и потом принужден был скитаться всю жизнь. Помнишь? Если бы дедушка Хаверинг поймал его, он бы велел его повесить.
— Я помню, — коротко сказала я.
Ричард выглядел взволнованным, его глаза сверкали.
— Это сделал я! — экзальтированно выкрикнул он. — Я один! И никто ни о чем не догадался! Никто из вас даже близко не подошел к разгадке. Это я перерезал ей сухожилия и свалил всю вину на Денча. Чтобы ты прекратила скакать на моей лошади! И я лишил тебя этого и подставил Денча, который был с тобой заодно. Я сделал это все сам! И заставил тебя плакать неделями, правда?
Я лежала совершенно спокойно, стараясь понять то, что говорил Ричард. Но еще труднее было понять его внезапную экзальтацию. Внезапно он придвинулся ближе ко мне, и для меня все стало ясно. Он взялся за подол моей ночной рубашки и рывком поднял ее. Я сделала над собой усилие и не стала опускать ее. Если дело дойдет до борьбы, то Ричард победит. И я знала, по какому-то странному, извращенному наитию, к которому я совсем не стремилась, что его возбуждает борьба со мной.
— А тот ястреб… — Его дыхание стало чаще, он поднял свою собственную сорочку и прижался ко мне. — Драгоценный ястреб Ральфа Мэгсона. Когда он вздумал улететь от меня, я дернул его назад. Первый раз это вышло случайно, но он разозлил меня тем, что не хотел сидеть на моем кулаке. Во второй раз мне захотелось сделать ему больно, и я понял, что, если сильно дернуть назад, я сломаю ему ноги. Ты помнишь, как они треснули, Джулия?
Я вспотела. Ричард неуклюже полез ко мне и просунул руку между моими ногами. Он карабкался на меня, но ему мешали простыни. Он хихикнул, как самодовольный школьник, когда его твердая плоть вонзилась в мою.
— Но ты не осмелился тронуть овец, — неожиданно для самой себя сказала я. Я говорила почти лениво. Мой разум и мое тело онемели от страха и отвращения перед тем, что рассказал мне Ричард, и от того, в чем я призналась себе сама. Я давно уже знала все это, но мне не хватало мужества сказать или сделать что-нибудь. Я была невольным сообщником Ричарда.
Но овцы все-таки пошли против него.
— Ты думаешь, они поняли, что с тобой что-то не то? — спросила я.
Ричард заколебался.
— Они пошли против тебя. Я никогда не видела, чтобы овцы делали такое. Они окружили тебя в сарае и прижали к стене. Ты помнишь это, Ричард? Ты помнишь, как ты тогда испугался?
— Я не… — быстро проговорил Ричард. — Я никогда не боялся.
— О нет, — уверенно продолжала я. — Ты боялся Шехеразады с того самого момента, как только увидел ее. И овец ты тоже боялся.
Ричард зло смотрел на меня, но его возбуждение улеглось, я почувствовала это, и меня наполнило чувство триумфа.
— Ты до смерти боялся Шехеразады, — продолжала говорить я. — Вот почему ты изуродовал ее. А не только потому, что ревновал меня к ней. Но ты хотел сделать что-нибудь, чтобы самому не скакать на ней. А овец ты испугался еще больше.
— Это не так… — заговорил он. Его глаза внезапно потемнели от моих насмешек. Сейчас он смотрел на меня так, как, бывало, смотрел во время наших детских ссор. Я знала, что мне удалось разозлить его и теперь он не тронет меня. Но я не была готова к взрыву его злобы.
Он наклонился и резким движением глубоко вонзил в меня указательный палец. У меня вырвался хриплый стон боли и шока, мне казалось, что он разрывает мне внутренности. Но я тут же прикусила губы и не издала больше не звука. Закрыв глаза, я лежала как каменное изваяние. Ричард убрал руку и стал ощупывать себя, и опять его дыхание стало тяжелым.
Я открыла глаза и улыбнулась ему.
— Это нехорошо, Ричард, — сказала я ледяным тоном, каким, бывало, мама разговаривала с ним, когда за какую-нибудь провинность отправляла его пораньше в постель. — Это нехорошо. Ты больше не станешь прикасаться ко мне — ни сейчас, ни потом. И вообще, тебе лучше идти в свою постель.
И я отодвинула его жадные руки от себя и перевернулась на другой бок, безразличная к тому, уходит он или остается.
Я не открыла глаз даже тогда, когда он выходил из комнаты.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Привилегированное дитя - Грегори Филиппа



что угодно,только не любовный роман
Привилегированное дитя - Грегори Филиппаполи
10.10.2011, 18.10





Согласна. Тяжёлая книга, и любовь такая обречённая, страшная.
Привилегированное дитя - Грегори ФилиппаКлэр
21.04.2012, 14.27





Согласна книга тяжелая, но все таки очень интересная. Прочитайте. Не пожалеете.
Привилегированное дитя - Грегори ФилиппаЕвгения
13.07.2013, 21.17





Страшная книга.Ричарда следовало бы, придушить еще в пеленках.
Привилегированное дитя - Грегори ФилиппаКлара
22.04.2014, 13.59





Есть продолжение этой истории.Про дочь Джулии.Тоже очень мрачная истории, но рекомендую.
Привилегированное дитя - Грегори Филиппачитака
15.07.2014, 20.13





О, книга супер, еще интереснее чем первая часть! Читала не отрываясь
Привилегированное дитя - Грегори ФилиппаАлександра
6.08.2014, 14.33





Жаль что на этом сайте продолжения нет, придется на других искать.
Привилегированное дитя - Грегори ФилиппаОльга
8.11.2014, 13.39








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100