Читать онлайн Гентианский холм, автора - Гоудж Элизабет, Раздел - Глава IV в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Гентианский холм - Гоудж Элизабет бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7 (Голосов: 2)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Гентианский холм - Гоудж Элизабет - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Гентианский холм - Гоудж Элизабет - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Гоудж Элизабет

Гентианский холм

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава IV

1
Через несколько дней после того, как до Торкви дошли новости о Трафальгарском сражении, аббат, человек железного сложения, заболел гриппом. Он не обратил на него особого внимания, поскольку болезнь сама по себе рассматривалась им как нечто, недостойное внимания. Однако он не поехал на Гентианский холм, так как чихал и кашлял самым устрашающим образом. Более того, аббат, казалось, несколько утратил контроль над своими ногами и был неспособен к длительной ходьбе. Да и погода вдруг стала самой неприветливой, холодной и дождливой.
Аббат де Кольбер поэтому сидел в своей гостиной и работал над последней книгой, держа свою ноющую спину прямо, как шомпол, и с некоторым усилием принуждал свою гудящую голову к умственной работе, не давая ей никаких поблажек. Он дрожал от холода, но считал ниже своего достоинства надевать в помещении верхнюю одежду. Рядом с его левой рукой лежала наготове высокая стопка аккуратно сложенных прекрасных льняных носовых платков. Высота этой стопки уменьшалась с течением дня, и каждый использованный платок святой отец брезгливо швырял в бельевую корзину, стоявшую справа от него на полу.
Под столом у его ног лежал Ровер, собака его экономки, готовый помочь расправиться со следующей трапезой, которую принесут аббату. Ровер всегда с готовностью оказывал ему помощь во время еды, так как аббат не обладал большим аппетитом, но не хотел задевать чувства своей экономки, демонстрируя неуважительное отношение к ее стряпне. Поэтому начиная с 10 ноября Ровер исправно съедал практически всю еду, приготовленную для аббата, и заметно прибавил в весе. Они вдвоем жили так душа в душу целую неделю, пока наконец однажды утром после плохо проведенной ночи аббат не почувствовал острую боль в груди и при дыхании.
И самую раздражительную неспособность встать с постели. Он был разъярен и позвонил.
Его экономка, миссис Джуэл, сложила руки на своей обильной груди и внимательно осмотрела аббата взглядом знатока.
— Что вам нужно, сэр, так это хорошее кровопускание, — сказала она. — Сколько раз за последнюю неделю я говорила это, но вы же никогда не обращаете внимания на то, что я говорю. Вам же хуже. Я пошлю Джуэла за Паркером.
— Вы не сделаете ничего подобного, — отрезал аббат.
Паркер был общительным цирюльником и аптекарем, чьи грубые шутки очень помогали выздоровлению членов семьи Джуэл, но он был совершенно не по вкусу аббату.
— Если вы действительно считаете, что мне нужен доктор, то пошлите за доктором Крэйном с Гентианского холма и ни за кем другим.
Аббат утомленно закрыл глаза.
— Доктор Крэйн! — воскликнула миссис Джуэл. — Если бедному Джуэлу придется топать до самого Гентиен Хилла в такую погоду, то что я буду делать с одной своей парой рук, когда заболеете вы оба?
Она возмущенно вышла из комнаты и вернулась через несколько минут в сопровождении Ровера с горячим молоком и помогла аббату выпить его. Однако она оскорбленно молчала и немедленно ушла снова. Аббат не знал, послала ли она за доктором Крэйном, или нет, но надеялся, что послала. Он чувствовал, что очень хочет видеть именно доктора.
Удары хвоста и фырканье под кроватью показали ему, что Ровер улегся там в надежде, что последующая трапеза будет более обильной, чем предыдущая. Ровер был старой черной охотничьей собакой. В детстве у аббата в замке была собака, весьма похожая на Ровера. Как же ее звали, Господи? Жюль Тет-Нуар. У аббата в детстве была оспа, и Жюль Тет-Нуар почти все время болезни провел под его кроватью, фыркая и стуча хвостом. Во время долгих ночей молодому хозяину было приятно его присутствие, и теперь аббат был рад присутствию Ровера. Успокоенный горячим молоком, он уснул тревожным лихорадочным сном, в котором прошлое снова было с ним рядом.
2
Окно было широко открыто навстречу раннему утреннему солнцу, и сквозь него вливался запах сосен. Тет-Нуар лежал под кроватью, и мать аббата, молодая и красивая, стояла перед ним. Она легко положила руку на его плечо, и он открыл глаза, чтобы взглянуть на нее. Но она уже не была молодой — ее лицо было белым и напряженным, хотя говорила она достаточно спокойно.
— Они здесь, Шарль, — прошептала она.
Накануне вечером он лег одетым, и поэтому вскочил в мгновение ока и бросился по красивой каменной лестнице вниз, в холл, где его отец и братья, немые от гнева, тащили тяжелую мебель, чтобы укрепить солидную дубовую дверь… Никого из слуг не было видно, вероятно, они убежали… Графиня сидела на лестнице.
— Я не думаю, что из этого выйдет что-нибудь хорошее, — глухо сказала она мужу и сыновьям. — Если мы будем сопротивляться, эти звери наверняка убьют нас, если же нет, они могут сжалиться над нами.
Но мужчины даже не слышали ее. Да она и не предполагала, что они услышат. Их первобытные инстинкты были возбуждены толпой, видимой через окна, которая хлынула через их сад, топча ногами цветы, ломая тисовые изгороди и розовые кусты. Люди были вооружены всем, что только попалось под руку, — пиками, вилами, горящими факелами, дубинками. Толпа была вне себя от ненависти, в ней не осталось ничего человеческого. Граф и его сыновья в своем бешенстве тоже едва ли походили на людей. Их единственная цель заключалась в том, чтобы защитить свои права, может, даже по звериному свирепому закону джунглей — зубами и когтями. Забаррикадировав дверь и зарядив мушкеты, они направились каждый к своему окну в холле.
Не было смысла говорить с ними. Графиня выпрямилась, сняла четки со своей шеи и начала перебирать их. Ее лицо было мирным и глаза спокойными.
Они стреляли через окна, пока не загорелся замок, а когда дверь не выдержала напора и толпа ворвалась к ним, они обнажили свои мечи. Четыре опытных воина, доведенных до высшей точки ярости и воодушевления в защите того, что им было дорого, они сдерживали толпу довольно долгое время. Шарль испытывал свирепую безумную радость от битвы, даже когда увидел, что погиб его старший брат — он только начал сражаться еще яростнее.
Он бился с одним человеком, когда другой ранил его пикой в бедро. Затем брошенный камень ударил его по голове. Вращающаяся темнота, освещенная вспышками пламени, казалось, охватила его. Из темноты он успел увидеть, как его мать стоит на коленях на плитах холла и держит тело старшего сына. Ее лицо все еще было спокойным, губы беззвучно двигались. Это было странно мирное зрелище. Потом осталась только темнота.
Она, казалось, владела им долгое время, обжигающая темнота, горячая, как пламя горящего замка, и ревущая в его уши, как это раньше делала толпа. Пахло так же ужасно: тошнотворный запах немытых тел и грязной одежды — настоящее дыхание нищеты. Он пытался избавиться от него, поворачиваясь и так и этак, но не мог двинуться — он был связан цепями, и они врезались в его измученное тело. Иногда он кричал от этого, и тогда ему казалось, что мать приходила к нему, давая напиться, и он снова успокаивался.
Казалось, это продолжалось целую вечность, а затем медленно, с перерывами, свойства темноты изменились. Иногда она становилась прохладной и очень спокойной, а вместо запаха нищеты появился аромат сосен. Его мать приходила чаще, и Шарль чувствовал, что она снова стала молодой. Он тоже стал совсем маленьким мальчиком и шел через снежный лес к своей первой полуночной мессе. Он стоял на коленях, смотрел на тесное помещение, а вокруг раздавалось чудесное пение мессы. Шарль пошевелил холодными пальцами в теплых ботинках, вдохнул запах ели, смешанный с запахом ладана, свечей и счастья. Он прищурился на свечи и захотел получить одну из них. Если бы она была у него, подумал Шарль, он бы нес ее через лес домой очень осторожно и не дал бы ей погаснуть.
Но он не мог отнести ее домой, потому что не мог идти. Он лежал плашмя на спине, и при каждом движении голова его раскалывалась от боли. Он уже не был мальчиком. Не был счастлив. Он был взрослым мужчиной и был ранен и придавлен грузом невыносимого страдания, причем не только телесного. Однако аромат сосен был с ним — он появился, принесенный легким прохладным ветерком через незнакомое окно. И свечи были — Шарль лежал, щурясь на них, на них и на очертания креста, четко выделявшиеся на фоне бледного мерцающего света. И где-то действительно пели мессу. Нет, не пели, читали. И только два голоса — голос старика и отвечающий голос женщины. Ему показалось, что это была его мать. Он закрыл глаза и слушал, пока его снова не окутала темнота, на сей раз свободная от боли и ужаса.
Шарль открыл глаза, и хотя свечей больше не было, свет стал ярче, а снаружи в лесу пели птицы. Лето, вспомнил он. Его мать медленно приближалась к постели, наклонив голову и что-то очень аккуратно неся в руках — как будто это был драгоценный дар, нечто, что можно разбить так же легко, как юность или радость. Шарль произнес ее имя, ласковое уменьшительное имя, которым называл ее в минуты особой нежности. Она остановилась, подняла голову — и оказалась не его матерью. Это была стройная женщина в простом сером платье крестьянки, с коротко, как у мальчика, обрезанными темными волосами. Она поставила то, что несла, на табурет — это оказалось всего-навсего чашкой молока — потом подошла и остановилась, радостно глядя на него. Возможно, пару лет назад она была молодой и красивой, но сейчас не осталось ни того, ни другого. В сердце мужчины, смотрящего на нее снизу, опять поднялась ярость на силу, уродовавшую в то время всех женщин во Франции. Но женщина улыбнулась, лицо ее преобразилось. Когда она улыбалась, в глазах ее сияли звезды, лицо светилось, и губы изгибались от счастья, которое давно исчезло с тощего лица. Она была такой юной, когда улыбалась, что казалась совсем маленькой девочкой. И Шарль полюбил ее в ту минуту сразу и навсегда.
— Как вы меня назвали? — переспросила она, все еще сияя.
— Так я иногда называл мою мать. Я думал, что вы — это она.
Ее улыбка угасла, и свет покинул уставшее лицо, как будто задули свечу, но сочувствие, которое пришло на смену радости, было таким глубоким, что, казалось, физически поддерживало Шарля. Именно благодаря ему горе тогда не овладело им целиком и не убило его в последующие дни.
Это были странные дни злого страдания и беспомощности и еще более странной попытки счастья пробиться через злость и муку, но постепенно ошеломляющий калейдоскоп впечатлений, которые обрушились на Шарля, обрел ясные очертания, и он обнаружил, что лежит на жесткой постели за алтарем маленькой церкви в сосновом лесу, страдая от ожогов, контузии и раны в ноге, которая заживала не так хорошо, как положено.
Кюре сказал, что они принесли его туда прямо из замка; церковь казалась более безопасным укрытием, чем дом священника. Старик избегал говорить о том, кем были таинственные «они», совершившие этот акт милосердия, но его обожженные и до сих пор забинтованные руки позволяли предположить, что и сам он, возможно, имел к этому какое-то отношение. Однако женщина в крестьянском платье, которую звали Тереза, более свободно отвечала на вопросы, когда они с Шарлем оставались одни.
3
Кюре не было в деревне — он навещал умирающую женщину на дальней ферме, — когда разъяренная толпа подошла к замку. Это была только часть той волны, что катилась тогда по Франции — армии голодающих крестьян, людей, выползших из тюрем и городских трущоб и подобных крысам из сточных канав. Это были страдающие и потерявшие рассудок люди, забывшие жалость, но сохранившие понятие о справедливости и взявшие на себя право судить. Тереза говорила об этих людях с каким-то мучительным сочувствием, но Шарль, молодой граф де Кольбер, не мог испытывать по отношению к ним ничего, кроме отвращения и ненависти, которые временами трясли и изматывали его, как лихорадка.
Кюре, возвращаясь с фермы в сопровождении спутника, увидел дым горящего замка и бросился туда. Толпа растащила из замка все, что смогла, пока пламя не отогнало ее прочь. Кюре никто не помешал, он проник через окно в замок и нашел тела своих друзей. Обнаружив, что Шарль еще жив, он вытащил его первым. Он бы вернулся, если б смог, и вытащил, мертвых, однако к моменту, когда он вытащил Шарля, это было уже невозможно…
— Он сделал это один? — спросил Шарль, отвернувшись от Терезы, в то время как она тихо и правдиво отвечала на его вопросы.
— Деревенские боялись идти с ним к замку, но несколько человек — я думаю, это были ваши слуги, которые убежали в деревню, — последовали за ним и спрятались в лесу. Это они перенесли вас сюда.
Она поднялась и быстро вышла. Эта женщина всегда безошибочно определяла, когда он хотел остаться один.
Позднее, глядя с высоты своего великолепного роста на сутулого маленького старого кюре, Шарль сказал, подняв обожженные брови и мрачно пытаясь улыбнуться:
— А вы гораздо сильнее, чем я думал, отец мой.
— Я бы никогда не смог вытащить вас через окно, сын мой, без помощи Терезы, — признался старик. — Она очень сильная молодая женщина.
— Тереза? — воскликнул изумленный Шарль.
— Она пришла вместе со мной с фермы, — спокойно пояснил кюре. — Я запретил ей идти за мной в замок, но когда я подтащил вас к окну, она как раз залезала внутрь.
И старик направился, прихрамывая, в ризницу приготовить свою постель. Он спал в ризнице, чтобы присматривать за Шарлем ночью. Тереза ночевала в доме священника с экономкой кюре. Кто была эта милая и мужественная женщина? Шарль, любя ее, испытывая счастье только от одного ее присутствия — Господи, какой дар, какой странный дар посреди этого несчастья! — все же ничего не знал о ней. Она держалась с ним дружелюбно и непринужденно, была сочувствующей и умелой сиделкой, и все же ощущалось в ее сдержанности что-то, что не допускало расспросов, а ее достоинство могло показаться холодным, если бы она не была таким живым и любящим созданием. Кюре, когда Шарль пытался его расспрашивать, тут же ковылял прочь, чтобы сделать что-то по дому, а Шарль пока еще не мог встать и последовать за ним.
Но все же настал день, когда он смог это сделать и, прихрамывая, пошел за стариком в ризницу.
— Отец мой, кто такая Тереза? — упрямо спросил Шарль, держась за стол, стараясь говорить твердым голосом и сохранять невозмутимый вид, но он так любил ее, что ноги его дрожали.
— Сын мой, — мягко ответил кюре, — не обращайтесь ко мне в моей собственной ризнице так, будто держите меня под дулом пистолета.
— Но я должен знать, отец мой. Вы не понимаете, я должен знать.
Старик проницательно посмотрел на графа и понял, что происходит в его душе.
— Сядьте, — сказал он резко.
Шарль присел, и они уставились друг на друга через стол. Старик некоторое время твердо смотрел на молодого человека, как бы пытаясь приготовить его еще к одному испытанию, затем взглянул на свои старые узловатые руки, лежащие на столе, и начал говорить спокойно, будто обращаясь к себе, а не к сидящему напротив Шарлю.
— Я расскажу вам о Терезе. Может быть, мне следовало сделать это раньше. Вы помните тот кармелитский монастырь у моста в Отвилле? Может быть, вы и не заметили его. Мрачное место, окруженное высокими стенами. Моя сестра была там настоятельницей. Несколько недель тому назад террор докатился до Отвилля. Я не буду говорить о том, что произошло, ни в городе, ни в монастыре. Но даже в эти времена страшного суда что-то все же удается спасти — одно там, другое здесь. Для меня это знак того, что Бог все еще жив. Вас спасли из горящего замка. Моя сестра и одна послушница по имени Мария-Тереза спаслись из монастыря. На несколько дней они укрылись в какой-то лачуге в городе, потом, одетые, как крестьянки, направились ко мне.
— Моя бедная сестра не могла придумать ничего лучше, как пробираться к своему брату. Они шли ночью, прячась днем и питаясь тем, что им удавалось выпросить. Они дошли до фермы Пьера Герена, что на окраине прихода, и там моя сестра заболела. Они послали за мной, и встреча была большой радостью для нас обоих, подарок милостивого Бога и знак Его провидения — ведь я смог быть с ней, когда она умерла. Остался вопрос о послушнице Марии-Терезе. Оставить ее на ферме было нельзя, и я решил взять ее с собой и поручить заботам моей доброй экономки, пока мы не решим, что делать. По возвращении мы увидели из замка дым, и вы знаете, что произошло потом.
Последовала долгая пауза. Кюре не поднимал глаз, ожидая, когда молодой человек заговорит.
«Послушница, — хрипло вырвалось наконец у Шарля. — Она еще только послушница».
Тереза, казалось, принесла ему дар радости в то первое утро, когда он пришел в себя, и он не мог забыть об этом. Кюре заговорил снова, но его спокойный голос не содержал даже намека на то, что он знает о том, что отнимает последнюю опору, оставшуюся у этого человека.
— Послушничество в кармелитском монастыре длительное — и Тереза близка к концу его. Это, как вы знаете, строгий орден, и редко случается, что какая-нибудь женщина вступает в него, не будучи уверенной в своем призвании. Сейчас у Терезы только одно желание — вернуться поскорее в монастырь. Она происходит из благородной семьи и носит громкое имя, но почти так же одинока в мире, как и вы. Ее единственные живые родственники теперь — это семья в замке около Тулона. Мы оба думаем, что ей следует попытаться добраться до них. Говорят, что там, на юге, террор еще не бушует вовсю. Ее родственники могли бы помочь ей найти какой-нибудь другой кармелитский монастырь, где она могла бы закончить свое послушничество. Но мы не знаем, как она сможет совершить это путешествие. Сейчас мы не думаем об этом. Сейчас наш долг, ее и мой, — быть с вами. Когда вы восстановите свои силы, откроется дорога и для Терезы. В данный момент перед нами троими одна прямая дорога. Когда мы дойдем до перекрестка, мы узнаем об этом и получим Божьи указания.
Шарлю нечего было сказать. Теперь он понял ее — достоинство и сдержанность, которые охлаждали ее сочувствие и дружелюбие, больше не удивляли его. Как больное тело, которое нуждается в уходе, и как несчастная душа, которая нуждается в утешении, он значил для нее много, но как мужчина не значил ничего.
— Вручите свои страдания Господу перед алтарем, сын мой, — тихо сказал кюре. — Вы будете одни. Я ухожу домой.
Он ушел, так и не поднимая глаз. Однако Шарль не встал на колени перед алтарем в своей молитве к Богу. Он пошел туда, где была его постель, бросился на нее лицом вниз и вместо этого произнес проклятие. Когда-то кюре зажег перед ним на этом месте свет Божьей любви, и он безопасно пронес его через лес. Но теперь свет погас.
4
Кто-то их выдал. Шарль, ради кюре, прятался в течение дня, но так как ему стало лучше и он мог ходить, после наступления темноты он выходил в лес. Во время бессонных ночей бедственное положение мучило его сильнее, чем он мог вынести, и он не мог оставаться на месте. Прогулка по лесу помогала ему. Скорее всего, кто-то увидел его там.
Однажды теплым осенним вечером Шарль забрел дальше, чем обычно, размышляя, не лучше ли было не возвращаться, а идти все дальше и встретить свою судьбу. Ничто не могло быть хуже, подумал он, чем та жизнь, которую он вел теперь. Пока он жил так близко от дома, его горе не могло уменьшиться. Ежедневное близкое общение с Терезой делало его почти сумасшедшим от любви и желания. Он знал, что не сможет больше выносить это. Его стремление уйти было просто трусливым желанием избежать мучений, не испытывать их до самого конца, так как никакой мужчина не смог бы это выдержать. Но они еще не дошли до перекрестка, о котором говорил кюре. Шарль сидел под одной из сосен, прислонившись спиной к стволу, и смотрел в темноту. В этом было некоторое утешение. Когда ум и душа человека полны темноты, солнечный свет может казаться оскорбительным.
Он оставался там дольше, чем думал, и зашел дальше, чем ему казалось, и заблудился. Когда он подошел к церкви, был уже полный день, он хромал и чувствовал себя измотанным. Он ожидал, что кюре служит мессу, но у алтаря не было никого, кроме Терезы, которая стояла на коленях на нижней ступеньке, прямая, тихая и ушедшая в себя. То, как она молилась, всегда приводило Шарля в негодование, так как она всегда была полностью погружена в молитву. Он замечал этот поглощенный вид раньше только у ремесленников и художников, выполняющих свою работу, или у матерей, ухаживающих за своими детьми, — это была полная поглощенность личности, недоступная внешнему воздействию.
Шарль бросился на скамью, в своем несчастном гневе не заботясь о том, что может потревожить ее. Он хотел сделать больше, чем просто потревожить ее, — он хотел подойти к ней, схватить ее за плечи, встряхнуть, поднять с колен, заключить в объятия и держать так, пока ее воля не подчинится ему. От невозможности этого желания Шарль глухо простонал, сердито двигая ногой по каменным плитам. Она не слышала протестующего скрипа скамьи, но услышала легкий стон, едва ли более громкий, чем вздох, немедленно встала и бросилась к нему.
— Где вы были? Почему вы бродите ночами и изводите себя? Теперь, когда вам так нужны силы, вы не должны делать этого.
Она говорила быстро, настойчиво, почти с гневом, эта женщина, которую он мог себе представить только спокойной и уравновешенной. Он посмотрел на нее и вскочил, неожиданно сильный, возвращенный к жизни инстинктивным пониманием, что наконец-то они подошли к перекрестку. Бездеятельность кончилась. Теперь нужно было действовать, а не только терпеть, и это было уже не так тяжело.
— Где кюре? — резко спросил он.
— Они взяли его. Они пришли забрать вас, но он сказал им, что вы давно ушли. Тогда они забрали его в наказание за то, что он укрывал вас.
— Почему же, Бога ради, он не поклялся, что никогда не видел меня в глаза?!
— Он был готов солгать ради вас, он, который, вероятно, никогда прежде в своей жизни не лгал, но вы едва ли могли ожидать, чтобы он сделал это ради спасения собственной шкуры.
От боли за дорогого человека они вдруг рассердились друг на друга. Тереза пришла в себя первой и быстро положила руку на плечо Шарля, готового тотчас броситься вслед за кюре.
— Вы ничего не сможете сделать. Они ушли час тому назад. Они арестовывают людей по всей округе и увозят стоймя на телегах со связанными руками. Теперь слишком поздно. Теперь ничего нельзя сделать…
— Нет, — возмутился Шарль. — Они увезут его в тюрьму, и, может быть, он умрет там, как другие священники, которые спасали и укрывали таких недостойных подонков, как я.
Он посмотрел на нее.
— Они видели вас?
— Да. Мы были вместе здесь, в церкви, когда они пришли. Он наполнял лампаду, а я подметала пол. Он все-таки солгал на этот раз ради меня. Он сказал, что я его служанка, и они поверили ему.
Тереза виновато взглянула на Шарля.
— И я допустила, чтобы они поверили ему. Это было все, что я могла сделать для него — дать ему спасти нас обоих. Он был счастлив, что сделал это. Он смотрел на меня из телеги, Шарль, и выглядел счастливым, словно маленький мальчик, идущий на праздник.
Впервые она назвала его Шарлем. И рука, которая была на его плече, теперь лежала в его руке, и Тереза не отнимала ее. Несмотря на ее внешнее спокойствие, Шарль знал, что она отчаянно нуждается в его помощи.
— Должен ли я доставить вас в Тулон? — Мягко спросил он.
Внезапно ее самообладание исчезло, и она начала смеяться и плакать одновременно.
— Как же все-таки, вы думаете, мы сможем добраться до Тулона? — спрашивала она, вытирая глаза тыльной стороной свободной руки, как это сделал бы ребенок. — Идти туда пешком?
— Да, — сказал Шарль.
— И какой шанс мы имеем добраться?
— Один шанс из тысячи, и все же этот шанс есть. Мы найдем тех, кто поможет нам. Когда страна в состоянии хаоса, парой беглецов больше или меньше — едва ли это имеет значение. Мы попробуем, Тереза?
Она взглянула на него, и он увидел, что окаймленные мокрыми черными ресницами глаза искрились и сияли, как звезды. Теперь он знал, какой она была в детстве: веселой и отважной.
— Вы доверяете мне? — спросил он.
— Разве об этом нужно спрашивать? — ответила Тереза.
Он был теперь чрезвычайно решительным и умным мужчиной, а она была послушной женщиной, умеющей выносить трудности и подчиняться. Там, где другие могли бы погибнуть, они, в силу своей стойкости, поддерживаемые тем, что Шарль назвал бы невероятной удачей, а Тереза — Божьим провидением, пережили все страдания этого времени и добрались до Тулона.
Начало путешествия было тяжелым. Поздно вечером они вышли в город и направились к маленькой пекарне, которую содержала старая служанка семьи Кольбер. Насколько это было возможно, они хотели обходить города, но еще не привыкли к трудностям бродячего существования. Шарль не был еще силен, и оба были так истощены, что решили рискнуть и довериться старой служанке, и она не выдала их. Она и ее сын накормили их, уступили им свои постели, выстирали их одежду, пока они спали, и дали им немного денег на дорогу. Но утром они, казалось, очень торопились выпроводить своих гостей из дома. Они разбудили беглецов до рассвета, позвали выпить кофе, когда те даже не оделись толком, и поторопили уйти, пока свет был еще серым, дав им, правда, подробные наставления о предстоящей дороге.
Хотя было очень рано, по улицам слонялось множество людей, и большинство из них принадлежало тому типу, который Шарль свирепо называл крысами из сточных канав, а Тереза — бедными бездумными волками. Все они торопились в одну сторону, с ожиданием в глазах и жестоко обострившимися чертами. Все человеческое было стерто с их лиц, и это было самое ненавистное зрелище из всех, которые доводилось Шарлю увидеть в этом мире. Они с Терезой уловили обрывки разговоров и поняли, почему их добрая хозяйка старалась поскорей удалить их из города.
На базарной площади была установлена гильотина, и на утро была назначена казнь. Шарль посмотрел на Терезу, затем взял ее руку и сжал, все еще ничего не понимая. Не страх и не ужас при мысли о внезапной смерти заставили побледнеть ее лицо, а облик людей, которые проходили мимо.
Он увидел заброшенный переулок и увлек Терезу туда, хотя это был не самый быстрый путь из города, указанный им. Они сделали поворот, потом другой, и уже точно не знали, где находятся. Затем они почему-то оказались в узком проходе между двумя домами, оттуда виднелась дорога и слышались телеги, громыхающие по булыжникам. Шарль подумал, что это были крестьяне, везшие на рынок свежую провизию из деревни, и что они могут узнать у них, в каком направлении следует идти. Он повел Терезу по проходу, и в конце его они увидели проезжающие телеги. Но они ехали не на рынок. Это были три телеги, полные заключенных, выезжавшие из ворот тюрьмы и следовавшие по улице, в конце которой их уже ожидали волки в человеческом облике.
Шок был таким сильным, что беглецы остановились в сумраке прохода, держась за руки, словно двое перепуганных детей. На телегах стояли мужчины и женщины со связанными за спиной руками, молодые и старые, среди них священники и монахини. Некоторые лица были бледными от гнева, некоторые, — от страха, но большинство из обреченных сохраняло гордое спокойствие. Шарль почувствовал прилив гордости. Люди его класса умели умирать достойно.
Последняя телега проехала мимо. Сзади на ней стоял старый священник, ободряюще говоривший с испуганной женщиной, жмущейся к нему. Он оглянулся, когда телега проезжала мимо прохода, и посмотрел прямо на беглецов. Это был кюре. Спокойствие сделало его лицо моложе, чем раньше. Он увидел Шарля и Терезу и улыбнулся, и его лицо так преобразилось, что на один короткий момент показалось, будто серую улицу затопило солнечным светом. Он выглядел, как влюбленный юноша. Тереза обеими руками схватила руку Шарля, хотя в этом и не было необходимости. При виде этого старика, отдающего свою жизнь ради него, все существо Шарля охватило одно болезненное желание побежать за телегой, забраться на нее и идти вместе с кюре к своей смерти. И все же он даже не пошевелился. Он знал, что он должен был делать: принять жертву и позаботиться о Терезе. И в этот короткий момент он смог принять ее с радостью. Он посмотрел на кюре, как и Тереза, и улыбнулся. Их улыбающиеся лица были последним, что видел кюре, прежде чем телега достигла конца улицы и въехала на площадь.
Шум, который производила толпа, был отвратителен. Шарль обнял Терезу одной рукой и прижал ее к себе, обхватив ее голову так, чтобы она ничего не слышала. В этот момент он забыл свою клятву, что во время путешествия он ни разу не коснется, не поцелует и не обнимет ее. Он чувствовал только желание, присущее всякой большой любви, спрятать любимую внутрь своего существа, обернуть ее душой и телом, чтобы защитить от любого вреда.
Когда шум стих, он поднял лицо Терезы, в страхе перед тем, что мог на нем увидеть. Но его поразило, что ее лицо было почти счастливым, как и лицо кюре. На мгновение Шарля пронзил отталкивающий холод. Его руки упали, а в глазах потемнело от боли и тоски. Понимала ли она, что этот добрый старик отдал свою жизнь за совершенно недостойного молодого негодяя, за человека, жизнь которого с самого начала не была отмечена ничем, кроме беззаботности, снисхождения к себе, безнадежной гордыни? Знала ли она, кем он был? Разве для нее не было ужасным то, что невинный должен умереть за виновного и старый за молодого? Очевидно, нет. Тереза посмотрела на страдающее лицо, склонившееся над ней, и улыбнулась. Она ничего не сказала, да он был тогда и не в состоянии понять то, что она могла бы сказать. Она молча взяла Шарля за руку, повела его по проходу и через несколько минут нашла дорогу из города.
5
В последующие недели, когда они вместе шли через поля, залитые солнечным светом, укрывались в амбарах или стогах сена от ветра и дождя или сидели вечером в лесу у костра, готовя ужин из яиц и овощей, которые они выпросили или купили (а иногда украли) в течение дня, Тереза многое рассказала ему. Она пыталась заставить Шарля увидеть смерть кюре так, как видела ее она — не как отталкивающую казнь, а как радостную смерть за другого, такую смерть, какую он выбрал бы сам, если бы мог. Это был дар ему от милосердного Бога. И это был дар им, а не ужасное несчастье, что они смогли увидеть его в этот момент. Если бы они не увидели этого, то могли бы никогда не узнать, что с ним случилось. Теперь же они знали, что он в безопасности в раю.
Но рай для Шарля был не более чем словом. Как Тереза ни пыталась, она не смогла сделать для него реальными те ценности, которые были совершенно реальны для нее. Что было реальным для него в эти дни, так это угрызения совести за все, что он сделал, за его любовь к ней и несчастья, которые эта любовь вызывала. Чем больше она пыталась укрепить значение католической веры для Шарля, тем больше он понимал, как много она значила для него и как она требовала ее полной подчиненности. Но через дни и ночи он пронес с собой одно утешение — это была память о выражении лица кюре, который выглядел, как влюбленный юноша. В этом выражении, чем бы оно не было вызвано, казалось, таилась некоторая надежда для Шарля и для всего мира.
Их путешествие продолжалось, и они затерялись среди многих других, бегущих на юг от террора. Говорили, что англичане захватили Тулон и что там было безопасно. Безопасно для кого? — размышляли Тереза и Шарль. Для некоторых, может быть, но для остальных? То, что происходило сейчас, часто происходило и раньше, и, видимо, будет происходить в истории мира снова. Зло, как вулкан, вырывается через кору вещей, и грязная лава заливает землю, в то время как по дорогам мира беглецы стремятся от известного к неизвестному ужасу, из темноты снова к темноте, с непобедимой надеждой в душах, что в ночи впереди появится какая-то звезда.
— Вот почему люди еще живут, — сказала Тереза. — Они верят, что как-то, где-то, что-то появится для них.
Оба они честно цеплялись за эту веру. Точнее, у Шарля такой веры не было. Но у него была Тереза и память о кюре.
Прямо в Тулон они не пошли, а повернули немного в сторону, чтобы попасть в замок, где жили родственники Терезы. Они нашли его пустым и заброшенным.
— Они, должно быть, слишком испугались, — сказала Тереза с легким оттенком презрения. — И, наверное, направились в Тулон. Мы последуем за ними.
Они добрались до Тулона на рождественской неделе, вместе со многими другими беглецами, и услышали зловещие новости, что англичане захватили уже город. На те жалкие деньги, которые он все это время держал в мешочке, висящем на шее, Шарль ухитрился снять мансарду для Терезы в грязной таверне около гавани. Там она провела одну спокойную ночь, в то время как он лежал в проходе у ее двери, чтобы никто не мог попасть в комнату, не наступив на него. На следующий день террор тоже достиг Тулона. Ничто из того, что Шарль видел в Париже, не могло сравниться с ужасом, который разразился здесь в рождественскую неделю 1793 года.
Это добило Шарля и Терезу. Они были истощены больше, чем казалось, и Тереза была потрясена видом пустого замка родственников более, чем она думала. Внезапно ее храбрость и самообладание сломались. Ночью в крошечной комнате мансарды высоко над страшной улицей, освещенной огнями горящего города, она не выдержала и рыдала безостановочно. Эту ночь она провела в объятиях Шарля, пока не успокоилась. В тот момент произошедшее не казалось им грехом. Им казалось, что больше у них ничего не было.
Утром началось известное паническое бегство к лодкам, при котором погибло невероятно много людей. Теперь это был единственный путь к спасению — на лодке к Леггорну, где стоял английский флот. Шарль и Тереза включились в эту битву за жизнь, которая началась на рассвете и продолжалась много ужасных часов, и которую Наполеон Бонапарт, бывший ее свидетелем, никогда не мог забыть. Тереза уже не думала о том, что случится, и надеялась лишь на то, что она и Шарль умрут вместе, но Шарль не мог прекратить борьбу за нее, пока был жив, ему казалось, что смерть в воде или даже смерть под ногами толпы на пристани была бы предпочтительней для нее, чем террор. Ухватившись за эту последнюю возможность, он взял себя в руки, и вся его былая решительность и быстрый ум вернулись к нему. Каким-то образом они попали в лодку, и, в основном, благодаря ловкости и храбрости Шарля и последней унции его невероятной силы, лодка в конце концов достигла Леггорна.
Вид добравшихся туда был так же ужасен, как и в Тулоне, и преследовал Нельсона, который был на борту «Агамемнона» на рейде Леггорна, до конца его жизни. Но Шарлю и Терезе выпала счастливая карта, или, как настаивала Тереза, Божье милосердие все еще было с ними. Шарль сломался, когда лодка наконец достигла пристани, а человек, который помог Терезе подняться на берег, оказался англичанином, которому он когда-то оказал в Париже большую услугу. Этот друг, к счастью, имел хорошую память и командовал английским кораблем. Он-то и доставил их в Англию.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Гентианский холм - Гоудж Элизабет



Такая нуднятина, такая тягомутина, что даже упертый читатель не осилит.
Гентианский холм - Гоудж ЭлизабетВ.З.,65л.
3.06.2013, 12.03








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100