Читать онлайн Гентианский холм, автора - Гоудж Элизабет, Раздел - Глава XII в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Гентианский холм - Гоудж Элизабет бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7 (Голосов: 2)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Гентианский холм - Гоудж Элизабет - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Гентианский холм - Гоудж Элизабет - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Гоудж Элизабет

Гентианский холм

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава XII

1
Захарию с детства учили тому, что праведные поступки способны осчастливить человека. Однако на следующее утро у него появились серьезные основания усомниться в этом. Свое решение он принял в воскресенье в церкви и ощутил какой-то странный покой, который продолжался до вечера. В кабинете они поговорили о деталях, а потом доктор Крэйн прошел вместе с Захарией в его комнату. Он почти ничего не говорил, но явно гордился и радовался за своего сына. Это так ободрило и согрело Захарию, что он заснул почти счастливым и хорошо выспался.
Но в понедельник утром, проснувшись перед рассветом, он обнаружил, что его давит смертельная, отчаянная тоска. Хуже он себя не чувствовал никогда в жизни. Захария ворочался в постели, зарывал голову и подушку, но тоска не отпускала. И тогда он стал нещадно ругать себя и обзывать последними словами. Он скоро вернется к морской жизни, которую ненавидит. Он вернется к войне, ранам, смерти, от которых отшатывался с суеверным ужасом и ненавистью. Хуже того, он оторвет себя от той благословенной жизни, которую полюбил всем сердцем, оторвет себя от отца, от Стеллы, которую не просто любил, а считал частью самого себя. Теперь он оторвет эту часть. И сделает это сам, добровольно, без чьего-либо принуждения!.. Подумать только… Он сам выбрал это, находясь в здравом уме и твердой памяти. Захария уже не мог вспомнить весь ход рассуждений, который подвел его к этой роковой черте и заставил ступить на нее. Он знал только, что является самым последним дураком на всем белом свете.
И все же на протяжении этого страшного утреннего часа ему ни разу не пришло в голову свернуть в сторону от взятого направления. Он джентльмен, а джентльмены в таких ситуациях не привыкли отступать…
Том Пирс постучал в дверь. Захария спрыгнул с кровати, помылся, оделся, позавтракал в одиночестве предрассветного часа и еще затемно отправился на хутор Викаборо. Сегодня был его последний день работы там…
Когда он, тяжело ступая, заходил на кухню, то впервые в жизни хотел, чтобы в эту минуту там не было Стеллы. Он решил рассказать о своем решении сначала отцу и матушке Спригг, а потом уже девочке. Отдельно. Так ему казалось легче.
Ему повезло. В наполненной теплом от камина приятной комнате находились сейчас все обитатели фермы, кроме Стеллы, которая убежала к кошкам на конюшню.
— Здорово, парень, — весело, но почти нечленораздельно приветствовал его отец Спригг, рот которого в ту минуту был как раз забит хлебом и джемом.
— Доброе утро, Захария, — в один голос сказали матушка Спригг, Мэдж и Сол.
Все они относились к нему хорошо, и их приветствие в это утро казалось теплее, чем обычно. К Захарии подошел Ходж и потерся о его ногу. Захария наклонился и потрепал доброго пса по теплой голове. Затем он выпрямился и бесстрастно поведал присутствующим о своем решении. Наступила ошеломляющая тишина, которую под конец нарушил отец Спригг, который от души грохнул своим увесистым кулаком по столу и победным голосом взревел:
— Молодец, парень! Так держать! Значит, во флот? Моряком? Вот это я понимаю! Нет, вот это я понимаю! Вот они, настоящие-то патриоты! Бедняга Бони, мне его даже жалко. Пришел его последний час.
Мэдж захлопала в ладоши, ее румяные щеки еще больше порозовели. Она вкусила сейчас сладость чувств женщины, которая провожает мужчину, до которого ей, в сущности, нет особого дела, на войну, об ужасах которой она не имела никакого представления. Но не так отреагировала на сообщение Захарии матушка Спригг. В ней проснулся материнский инстинкт, когда она увидела, как несчастны глаза этого юноши. Что же касается Сола, то он весь посерел лицом и у него задрожали губы. Он внезапно понял, что Захария уже не будет пахать с ним землю. Когда настанет сезон, рядом уже не будет этого крепкого юноши, который возьмется вместе с ним за ручку плуга и запоет своим чистым голосом, а ведь это так помогало всему делу!.. Тень смерти впервые коснулась старика, и он бессильно уронил голову на грудь. Захария подошел к нему и положил руку ему на плечо.
— Я вернусь к весне, Сол. Я вернусь к весне, не беспокойся.
Но Сол только безутешно покачал головой. Затем он порылся в кармане и достал оттуда «бычий рев».
— Возьми это себе, парень, — хрипло пробормотал он. — Он у меня с детства. Его передал мой отец, а тому — мой дед. Посмотришь на него в чужих краях… все веселее станет.
Захария ненавидел этот «бычий рев» святой ненавистью, как, впрочем, и Стелла. Душераздирающий, какой-то сверхъестественный свист, который он издавал, заставлял тревожно оглядываться через плечо и поднимал волосы дыбом. Но это был подарок старика, и Захария не мог отказаться.
— Спасибо, Сол, — сказал он, забирая эту вещицу, которая навевала мрачные предчувствия.
— А кто скажет Стелле? — спросила матушка Спригг. — Давайте лучше я.
— Нет, я сам, — сказал Захария с такой решимостью в голосе, что матушка Спригг вынуждена была уступить. — В полдень я буду на Беверли Хилл. Надо отвезти песок на клеверное поле. Прошу вас, разрешите ей отнести мне туда обед, а?
— Хорошо, — тут же согласилась матушка Спригг.
— А как управишься с песком, иди домой, — посоветовал папаша Спригг. — Надо подготовиться к отъезду. Мне будет недоставать тебя на ферме, парень. Но запомни одну вещь, сынок… Не забывай о ней в чужих краях! Когда бы ты ни вернулся со службы, на хуторе Викаборо тебе всегда будут рады. Всегда! Запомни!
Захария развернулся и, стуча башмаками по каменному полу кухни, быстро вышел.
— Похоже, он не так уж и хочет воевать с Бони, — проговорила Мэдж, когда за Захарией со стуком захлопнулась дверь.
— Что бы ты понимала, девчонка! — отрезал отец Спригг.
— Придержи-ка язык, Мэдж, — с неожиданным раздражением в голосе сказала матушка Спригг.
2
Клеверное поле, которое находилось на дальнем склоне Беверли Хилл, много лет давало обильные урожаи и, в конце концов, истощилось, и отец Спригг решил как следует удобрить его. Для этого он поехал с Захарией и Стеллой на берег, где они целый день загружали корзины вьючных лошадей Сима и Хома отличным морским песком.
Затем песок отвезли на ферму, смешали с навозом и кучей навалили во дворе. Нужно было снова заполнить им корзины вьючных лошадей и переправить на Беверли Хилл. Все утро Захария возил удобрения на хребте серого Сима. Он был рад тяжелой работе, которая помогала забыться. Был благодарен отцу Сприггу и Солу за понимание: они не предлагали ему свою помощь и не нарушали его задумчивого уединения. Он был благодарен и матушке Спригг, которая все утро под разными предлогами держала Стеллу дома.
Но, несмотря на тяжелый труд, знакомые картинки, звуки и ощущения никак не хотели выветриться из его сознания, а наоборот, давили на него, навечно впечатываясь в память. Белая овца на фоне зеленой травы… Остроконечные уши на красивой голове Сима, который с такой грацией тащил тяжелые корзины вверх по склону холма… Домашний скот, темно-бурые шкуры, прекрасные рога и оленьи морды… Торф под ногами… Теплая голова Ходжа под рукой… Поначалу Захария боролся со всем этим, пытался выкинуть из головы, но под конец сдался. Может быть, так даже лучше. Вспоминая об этом на службе, он будет таким образом поднимать себе настроение.
Наконец он закончил работу и сел под тисовым деревом ждать Стеллу. Стоял серый день, но зато было тепло и покойно. Захария сидел, бессильно опустив руки между колен, повесив голову и лениво прислушиваясь к суете Ходжа у его ног, к крикам чаек и шелесту ветра в кроне дерева над головой.
Он уже не пытался повторить прелесть того дня, когда он взобрался на этот тис и ветви держали его, а чайки, хлопая крыльями, летели над головой… Бесполезно. Такое бывает только раз в жизни.
Под ногами у Захарии торчал какой-то вросший в землю и покрытый мхом серый камень, каких много бывает вокруг тисовых деревьев. Захария лениво пинал его ногой. Кусок мха, размягченный дождями, сполз с камня, и Захарии показалось, что на камне что-то вырезано. На его серой грубой поверхности были какие-то знаки, уже почти уничтоженные временем и погодой. Что-то вроде геральдической лилии, какую он видел на стене часовни Св. Михаила и на тех двух древних могилах в церковном дворе.
Захария сейчас был слишком несчастен, чтобы сосредоточить свое внимание на этом совпадении. Но, подумав о часовне Св. Михаила, он сразу же вспомнил легенду об отшельнике, Розалинде и ее возлюбленном… И тут ему в голову пришла блестящая мысль. Он придумал, как сделать так, чтобы Стелла не забыла его. Он может отсутствовать не один год, а она совсем еще маленькая девочка… Запросто забудет. Он не имел права связывать ее какими-либо обещаниями и клятвами, но мог попросить ее помнить о нем так же, как помнила о своем возлюбленном Розалинда. Захария был уверен, что этот план придется Стелле по душе. Интересно, а сколько лет было тогда самой Розалинде?.. Он может отсутствовать очень долго, но она будет согревать себя мыслью о том, что Розалинда и ее молодой друг очень любили друг друга и в конце концов поженились.
Ходж, лежавший у его ног, вдруг поднял голову, повел носом, затем вскочил и опрометью пустился вниз по склону холма. Посмотрев в ту сторону, Захария увидел бежавшую к нему Стеллу. Тропинку как раз переходили пасшиеся там овцы, и фигурка девочки то терялась в этом живом белом облаке, то снова выныривала из него Стелла бежала легко и быстро, словно маленькая фея, размахивая в руке его обедом, который был сложен в красный, в крапинку платок. Он всегда представлял себе эту сцену именно так.
Захария встал и стал поджидать девочку стоя… Он смотрел на нее и знал, что никогда не забудет эту сцену. На Стелле был красный плащ, зеленое платье и маленький белый фартучек. Капюшон от бега упал назад, и на ветру свободно развевались ее темные волнистые волосы. Она остановилась на минутку, чтобы потрепать по голове Ходжа, затем подняла глаза на Захарию, рассмеялась и снова бросилась к нему бегом. Ходж несся рядом. Лицо Стеллы раскраснелось от бега и было необыкновенно прелестным.
Спокойное серое небо, зеленая трава и маленькая фигурка веселой девочки, бегущей меж овцами… Это было просто невозможно забыть.
Стеллу никогда не посылали к Захарии с обедом. Она была так взволнована этим приключением, что не заметила его подавленного состояния. Они вместе сели под тис на два серых камня. Вокруг дерева бродили пасущиеся овцы. Улыбаясь, Стелла стала развязывать узелок. Захария изумленно уставился на свой полевой обед. Матушка Спригг не была женщиной, склонной к демонстративным поступкам, но она всегда выражала свои чувства посредством еды. Сегодня она положила в узелок поистине королевский обед… Кусок пирога со свининой. Яблочный пирог. Шафрановая лепешка. Девонширский десерт с кремом и черносливовым джемом внутри… Захария понимал, что должен съесть все, чтобы не обидеть матушку Спригг. Но для него это было слишком много. Хорошо еще, что Стелла и Ходж были готовы помочь ему в этом.
— Мне нужно тебе кое-что сказать, Стелла, — проговорил Захария, когда они наконец покончили с едой.
— Хорошее? — спросила Стелла, стряхивая крошки с красного платка.
— Нет.
Она посмотрела на него, аккуратно сложила платок, убрала его в карман и сложила руки на коленях. Румянец сошел с ее ангельского личика, и теперь в ее темных глазах, в линии детского рта было что-то очень серьезное и взрослое… Нет, Стеллу трудно было назвать маленькой девочкой… Она была не похожа на своих сверстниц. В ней была какая-то особая унаследованная от предков мудрость, которая прочно отделяла ее от других детей. Понимая это, Захария знал, что ему тем легче будет рассказать Стелле о том, кто он такой на самом деле, что с ним произошло и что он теперь решил сделать.
Странно, — хотя на самом деле это вовсе не казалось ему странным, — но она никогда не задавала ему обычных детских вопросов. Спросила только имя в ту их первую встречу. И его не удивило то, что когда он закончил свой рассказ, Стелла не устроила шумной сцены, а спокойно смирилась с мыслью о том, что он уезжает. Так же спокойно, как она смирилась с фактом его появления в ее жизни. Она восприняла решение Захарии без выражения изумления или любопытства. В этом была она вся.
В первые минуты после того, как Захария закончил свои объяснения, ее молчание и неподвижность согревали его. Но потом он стал беспокоиться за девочку и, приглядевшись к ней повнимательнее, со страхом увидел, что у нее глаза уже пожившей свое женщины. Сейчас она совсем не была похожа на ребенка. Испугавшись не на шутку, Захария коснулся ее плеча и чуть встряхнул ее.
— Стелла!
Девочка с трудом очнулась и взглянула на него. Было такое впечатление, будто внутри у нее все превратилось в лед. Однако первые же слова ее несколько успокоили перепугавшегося Захарию. Она сказала:
— Захария, я так хотела провести вместе с тобой Рождество. Будет весело. Гуляния, песни, представления и все такое… Захария…
Она закусила нижнюю губу и снова умолкла. Он взял ее руки в свои и проговорил тоном человека, дающего святой обет:
— Стелла, если я не вернусь домой к этому Рождеству, то вернусь к следующему. Я обещаю.
— Обещаешь?
— Обещаю. А ты будешь мне писать, когда я уеду? Стелла? Я обязательно напишу тебе.
Стелла согласно кивнула, и свет вновь появился в ее угасших было глазах. Она представила себе в эту минуту гору писем, которые протянутся мостом через бездну, так нежданно-негаданно разверзшуюся между ней и Захарией.
— И еще знаешь что… — продолжал он. — Ты можешь ходить к часовне Св. Михаила, как ходила Розалинда. Там ты будешь вспоминать мои слова о том, что я скоро вернусь.
Стелла тут же улыбнулась.
— Я буду туда ходить! Как Розалинда!.. Только… ведь ее любимого не было очень долго, Захария…
— Вот побью Бони и тут же приеду домой, — сказал он, рассмеялся и рывком поднял ее на ноги. — Давай, Стелла, беги. Я буду догонять.
Они бежали не очень быстро. Шутливая погоня была просто предлогом, чтобы сбежать с холма к калитке сада, где они должны были попрощаться. У калитки Захария обнял и поцеловал Стеллу, крепко прижав ее к груди на несколько секунд. Затем он поставил девочку на землю и смотрел ей вслед до тех пор, пока она не скрылась на крыльце дома. Тогда Захария быстро развернулся и зашагал по дороге вокруг сада, и потом вверх по склону холма к деревне. Он ни разу не оглянулся, представляя себе, как Стелла, рыдая, бросилась в объятия матушки Спригг.
Но Стелла не пошла к матушке Спригг. Она осталась на крыльце, скрытая ото всех его тенью. Еще в раннем детстве научилась она не бежать к матушке Спригг со своими шишками и синяками. Она чувствовала, что человеческое страдание — вещь всегда очень личная. И чем сильнее страдание, тем более оно личное. Расставание с Захарией было самым страшным страданием. Вернее, это было первой настоящей болью в ее до этого счастливой жизни. Стелла еще не знала, справится она с этой болью или нет, и поэтому долго просидела на крыльце, тихо плача. А потом достала медальон матери, который носила под платьем, и посмотрела на него. Маме, наверняка, тоже пришлось много страдать в жизни. Взрослым много выпадает на долю всякого зла. Но мама, наверное, никогда не плакала. Девочка держала перед собой медальон до тех пор, пока не справилась со слезами, а затем вошла в дом и тут же поднялась к себе в комнату, чтобы хорошенько умыться.
3
Когда сборы были окончены, два офицера, тактично решив не мешать хозяевам дома, ушли спать пораньше. Доктор Крэйн и Захария остались сидеть в кабинете у камина. Им нужно было поговорить в последний раз. Доктору было что передать Захарии, и он сказал ему это, хотя мало ждал, что юноша поймет эти слова в нынешнем своем несчастном состоянии.
— Ты поступил правильно, Захария, хотя, как ты сам можешь видеть, ничего хорошего из этого пока для тебя не вышло. Я вижу, как ты несчастен. Но это неважно. Сейчас не думай о чувствах. Это не главное. Главное — твои поступки. Из них может родиться слава. Хотя одному только Господу известно, как долго тебе придется ждать этой славы.
— А что такое слава? — вдруг спросил Захария.
— Этого я не могу объяснить. Придет день, и ты сам узнаешь. Но кое-что я, пожалуй, смогу тебе рассказать. На основе своего медицинского опыта, приобретенного как на войне, так и в мирное время. Я объясню тебе, как справиться со своими страхами.
Захария вздрогнул, и доктор возблагодарил Бога за то, что сумел привлечь внимание юноши и на секунду оторвать его от печальных дум.
— Для начала я скажу тебе вот что: не борись со страхом и не стыдись его. Прими его со спокойствием, точно так же, как человек принимает другие недостатки, с которыми он был рожден, будь то легкая хромота или косоглазие. Добровольное принятие страха — это уже полдела. Допускаю, что в этом тебе уже приходилось убеждаться. Испытывай страх добровольно и не бойся своего страха, если можно так выразиться.
Как врач я могу заверить тебя в том, что у каждого человека есть потаенный запас сил, как физических, так и душевных, о котором этот человек не догадывается. Не догадывается до тех пор, пока не наступает время кризиса. Ты не будешь использовать этот запас вплоть до наступления этого времени, но когда оно наступит, будь уверен, этот запас сил тебя не подведет. Тебе сейчас трудно в это поверить, но ты уж поверь.
И еще одно. Научись примиряться с чужими страхами, безотчетными и ужасными, не поддавайся их давлению, не теряй на их переживание свои нервные клетки.
И снова Захария вздрогнул. Он вспомнил тот день, когда вступил в этот дом и внезапно осознал, как вдруг справился с давлением этих чужих страхов.
— И снова повторяю: не борись со страхом. Стоит тебе начать сопротивляться ему, как считай, что ты проиграл и сломался. Тебе не нужно бороться с вульгарным языком, с отвратительными запахами, с потом, грязью и прочими подобными вещами. Ты должен принять их, смириться с ними и отрешиться от них. Сейчас это кажется тебе парадоксальной линией поведения, но я говорю тебе — такая линия поведения вполне возможна. Тебя не осквернят ругательства другого человека или грязные дела, которые он совершит. Тебе может показаться, что ты замаран, но на самом деле человека могут замарать лишь его собственные ругательства и грязные дела. Ты должен воздержаться от того и другого, и тогда перед тобой раскроется символическая дверь, через которую ты сможешь пройти в символическую крепость, где будешь полностью защищен. Такая крепость есть у каждого человека, можешь мне поверить.
Захарии это уже было известно. Существование этой крепости в свое время провозгласили камни часовни Св. Михаила. Напасти и беды также развили в юноше предчувствие существования подобного убежища, которое где-то есть, но надо только найти, где именно.
«Впрочем, какая польза от этой догадки, — горько подумал он, — если ты не способен проверить ее истинность?.. Твое знание столь же бесполезно, как и погасший фонарь в темноте».
— Ты можешь проверить истинность своих догадок только одним способом: практикой, — проговорил доктор, верно расценив молчание юноши. — Ничто другое не зажжет свет в твоем фонаре, — только ветер твоего движения. Ничто другое, запомни.
Они помолчали, а потом Захария медленно произнес:
— Я попрощался со Стеллой.
Ему очень хотелось рассказать доктору, как именно он относится к Стелле, но это казалось не поддающимся объяснению.
— Она не забудет о тебе, — проговорил доктор, давая тем самым понять, что ни в каком объяснении не нуждается.
— Она ведь совсем еще девочка, — беспокойно задвигавшись на стуле, пробормотал Захария. — Как можно ожидать, что она…
— Она очень необычная девочка, — возразил доктор, прервав юношу. — И тут от нее можно ждать необычных вещей. Кстати, отец и матушка Спригг вовсе не ее настоящие родители.
Захария неожиданно выпрямился на своем стуле, обратив на доктора пристальный и напряженный взгляд.
— Спригги не ее родители?! Она это знает?
— Да, знает.
— Но почему же она ни разу не говорила мне об этом?
— Насколько я могу судить, ее удержало от откровений чувство привязанности к матушке Спригг. Матушке Спригг нравится думать, что Стелла — ее родной ребенок. Она буквально одержима этой мыслью. А у Стеллы не по годам развита интуиция, и она, конечно, чувствует это желание. Но я считаю, что ты имеешь право знать об этом. И надеюсь, ты будешь молчать об этом.
— Да, сэр.
Доктор Крэйн был рад, что ему удалось отчасти отвлечь Захарию от печальных размышлений о себе самом, поэтому он поспешил тут же рассказать все, что знал о Стелле. Захария слушал самым внимательным образом.
— Ага, это многое объясняет в ней, — проговорил он задумчиво. — Я все не мог понять, откуда в ней такой ум, даже мудрость?.. Что-то недетское…
— У отца и матушки Спригг, если уж на то пошло, с умом, слава Богу, все в порядке, да и мудрости житейской тоже хватает.
— Я говорю не о житейской. Это что-то неземное. Словно она ребенок феи.
— О, смею тебя заверить, она вполне земное создание.
С этими словами доктор, рассмеявшись, подошел к своему письменному столу и вернулся со свитком бумаги.
— Эта надпись была сделана внутри медальона матери Стеллы. Я скопировал ее на греческом, как она и была выполнена. Как у тебя с греческим? Вроде все нормально?
Захария развернул свиток и медленно перевел:
— «Любовь — это божество, которое примиряет людей, успокаивает море, утихомиривает бури, дает отдых и сон в печали. Любовь поет свою песню всем созданиям, которые живут и которые будут жить, усмиряя воинственность богов и людей…»
Он не один раз перечитал эту надпись, все никак не будучи в силах постигнуть ее глубинный смысл. Однако что-то убеждало его, что эти слова написаны именно для него.
Еще минуту назад он был несчастен, а сейчас вдруг на какой-то миг оказался в самой сердцевине покоя, которая существует внутри всякого шторма, всякой бури и всякого несчастья. Эта сердцевина — и есть крепость, о которой говорил доктор.
Захария вновь свернул свиток.
— Возьми его себе, — сказал доктор. — А теперь пора спать.
4
На следующее утро во дворе «Короны и Якоря», где ожидался почтовый дилижанс, была страшная суматоха и толкотня. В Торкви не было церкви, не было своего постоянного доктора, но так уж вышло, что здесь было целых пять постоялых дворов, из которых «Корона и Якорь» был самым процветающим. «Корона» выходила окнами на гавань и имела собственную пристройку-пекарню, которая снабжала путешественников сдобными булочками и пирожками, плюс бутылками эля и портера, прежде чем они пускались в рискованное двухдневное путешествие до Лондона.
Когда доктор, Том Пирс и Захария в бричке доктора (два молодых офицера ехали за ними в двуколке, нанятой по такому случаю на постоялом дворе Молитвенного дома) показались во дворе «Короны и Якоря», там стояла настоящая неразбериха.
Сэмюэл Роу был хозяином почтовой станции Торкви, расположившейся в небольшой комнатенке коттеджа на Стрэнде. Господин Роу был необычным человеком. Пост начальника почтовой станции он занял в 1796 году и, как показывает история, оставался на нем вплоть до 1846 года. Его дочь Грейс работала у него почтальоном за пять фунтов в год.
Если в кабинете господина Роу было шумно, то не в пример шумнее было во дворе. Пассажиры дилижанса, большинство которых составляли молодые люди в военной форме, обвешанные со всех сторон рыдающими родственниками, отчаянно пытались занять свои места. Вовсю квохтали цыплята, лаяли псы, отчаянно мозолили всем глаза многочисленные мальчишки, путались под ногами кошки. Конвоир отчаянно трубил в свой рог, пытаясь призвать к порядку новобранцев. Форейтор пытался добраться до хозяина постоялого двора. Со всех сторон дилижанс обступала разношерстная толпа, состоявшая из моряков, конюхов, служанок, хлебопека и его поваренка…
Были здесь и древние старики, опиравшиеся на свои клюки, и грудные дети в колясочках… Словом, собрались все те, кого называют праздными зеваками. Эти люди в большом количестве всегда появляются там, где что-то происходит, и крутятся вокруг, создавая обстановку радостного возбуждения.
Рейсы почтовых дилижансов — это была единственная ниточка, которая связывала Торкви с внешним миром, если не считать захода кораблей в гавань. Те, кому было суждено остаться дома, во все глаза наблюдали за отправлением дилижанса и пытались себе живописно представить весь восторг путешествия… Ведь о поездке в Лондон по новой дороге всегда так много говорилось… Люди представляли себе все те достопримечательности, которые откроются путешественникам по дороге, другие графства и английские деревеньки, которые жителям Торкви представлялись едва ли не чем-нибудь заграничным. Приезд же дилижанса в Торкви порождал еще большие волнения, чем его отправление, ведь с почтой в Торкви приносились известия о короле, его дворе, парламенте, сражениях и великих деяниях… Время было военное, и новостей ждали с особенным трепетом.
Те, кто провожал дилижанс сегодня, хорошо помнили другой день, — это было три года назад, — когда этот же дилижанс, украшенный лавровыми венками, въехал во двор «Короны и Якоря», разнося по всей округе звуки горна, в который трубил конвоир. Один из пассажиров дилижанса взобрался на его крышу с «Экстраодинари Газетт» в руке и вслух возвестил о заключении Амьенского мира. Зазвонили колокола церкви Св. Марии, Торре и Пэйнтона, взорвались грохотом салюта корабли, стоявшие в заливе. В церквах состоялись благодарственные молебны, на холмах разожгли праздничные костры. Тогда все будто помешались от счастья.
Кто же мог тогда предположить, что всего через два года дилижанс приедет в Торкви уже с другими новостями. Война была развязана снова. Бони невозможно доверять. Ему не нужен мир, он хочет покорить все земли и не успокоится, пока не сделает этого. Сейчас времена были очень тревожные.
Почти каждый отправлявшийся сегодня на почтовом дилижансе из Торкви носил военную форму.
— Прощай, сын.
Большая рука доктора Крэйна опустилась на плечо Захарии и сильно сжала его. Словно тем самым доктор хотел вдохнуть в юношу часть своей собственной жизненной энергии. Доктор гордился своим сыном, что было видно по его горящим глазам. Захария напружинил плечо под мощными пальцами доктора и смотрел прямо ему в глаза. Он видел в глазах доктора любовь к себе, любовь, которая превратилась в боль. Ему не хотелось уезжать.
— Прощай, сын, — повторил доктор.
— Прощайте, сэр. — Захария кивнул Тому Пирсу и протянул ему руку. — Прощай, Том.
Затем он повернулся к ним спиной и посмотрел на почтовый дилижанс, в котором должен был уехать. Он смотрел и не видел его. Они поедут на крыше, так было решено. Подняв глаза, Захария увидел сверху улыбающуюся физиономию Руперта Хунслоу и его протянутую руку, покрытую веснушками.
Захария подал свою руку, и его сильно вздернули вверх. Здесь пахло соломой и лошадьми. Он услышал, как хлестнула плеть и колеса почтового дилижанса заскрипели по камешкам двора. Оглянувшись назад, Захария вновь поймал лицо доктора. Доктор улыбался. Юноша не мог понять, чему же тут радоваться. Конвоир вновь задудел в свой рог. Воды залива слепили глаза. Мимо Захарии проплывали цветочные сады Стрэнда и гирлянды дымков, поднимающихся из печных труб домов. Дилижанс переехал по мосту через Флит, и море осталось у них за спиной. Казалось, из этой очаровательной долины не будет выхода, но вскоре показалась изогнутая лента дороги, которая стелилась между зелеными холмами. Дилижанс отыскал эту дорогу и поехал по ней.
Звуки рога наконец затихли вдали, и вскоре на Стрэнд вновь опустилась обычная для него тишина. Только в небе кричали чайки и о стену гавани разбивались небольшие волны.






Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Гентианский холм - Гоудж Элизабет



Такая нуднятина, такая тягомутина, что даже упертый читатель не осилит.
Гентианский холм - Гоудж ЭлизабетВ.З.,65л.
3.06.2013, 12.03








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100