Читать онлайн Небесные девушки, автора - Глэмзер Бернард, Раздел - 8 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Небесные девушки - Глэмзер Бернард бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 6.17 (Голосов: 6)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Небесные девушки - Глэмзер Бернард - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Небесные девушки - Глэмзер Бернард - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Глэмзер Бернард

Небесные девушки

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

8

Утром у нас проходил тест (сотню получила Донна, девяносто — Альма, унылые восемьдесят пять процентов — я, что вызвало жесткий взгляд мисс Уэбли), и немедленно после этого нам прочитали первую лекцию о противопожарной безопасности. Пожары в самолетах не происходят с какой-либо, регулярностью; они так же опасны, как и в домах. К примеру, какой-то уставший бизнесмен вздремнул, читая газету и куря сигарету, и в результате — возгорание, которое бесспорно может перекинуться на других пассажиров. Итак, стюардесса должна знать, как поступать в случае небольших аварий такого рода. Она не может позвонить в пожарное управление. Она сама — пожарное управление.
Приятный стареющий джентльмен пришел и объяснил нам процедуру, различные виды пожаров и как поступать с ними; затем мы все прошли в угол аэродрома (который весьма условно изображала задняя дверь подготовительной школы), и этот человек точно продемонстрировал, как нужно пользоваться огнетушителем. Он разжег небольшой огонь, поддерживал его при помощи керосина, предохраняя от задувания, и мы по очереди подходили, чтобы погасить его. Дул проказливый ветер, который непрестанно менял направление, так что мы должны были маневрировать вокруг огня, чтобы сбить его с удобной позиции, но ветер оказался более эффективным, чем мы, подняв наши юбки над головой, так что со стороны могло показаться, будто мы репетируем канкан.
— Девушки, — сказала мисс Уэбли, — в будущем вы должны держать брюки и блузки в ваших раздевалках для этой демонстрации, проходящей на открытом воздухе. Вы будете также надевать их во время ваших ознакомительных полетов. К тому же пилоты — это мужчины, похожие на всех других мужчин, это вам известно.
Это была пятница, конец нашей первой недели, и я на ленч взяла рыбу, вовсе не из-за какой-то особой религиозности, а просто потому, что она там была, а я не видела рыбы с тех пор, как я в последний раз видела Тома Ричи, около двух месяцев тому назад.
Донна сказала:
— Ох, рыба, — как будто это был самый большой деликатес в мире, и Альма должна была взять ее по религиозным соображениям, хотя она явно ее хотела; и мы все трое сели за один стол с этими странно подрумяненными кусочками еды и стали гадать, какого сорта рыбу нам дали.
— Треска, — сказала Альма, но мы обе, Донна и я, были в растерянности. Это повело к совершенно бесцельной дискуссии. Донна сказала мне:
— Между прочим, ты ловишь рыбу?
— Ты имеешь в виду выйти с багром, чтобы ловить их?
— Это лишь один способ.
— Не могу представить ничего более ужасного.
— Это не ужасно, милочка. Это славное развлечение.
— Ты хочешь сказать мне, Донна Стюарт, что нацепить бедного маленького червячка на омерзительный острый крючок — это забава?
— Не это. Господи, нет. Я обычно часто ловила форель с моим стариком. Это забавно. Тебе понравилось бы, Кэрол, честно.
— Почему тебе не позволить бедной маленькой форели остаться жить? Рыбки же тебе не причиняют вреда, не так? Почему нужно убивать их?
— Ох, ты невыносима, — проговорила она и как бы между прочим спросила:-Ты не воспользуешься «шевроле» на уик-энд?
— Нет.
— Не будешь возражать, если я возьму ее?
— Тебе, Донна, не следует спрашивать моего разрешения. Она там.
— Я сказала мисс Уэбли, что уеду на уик-энд из отеля, — заметила Донна. — Она мне дала разрешение.
Альма, сказала:
— Ты уедешь из этого прекрасного отеля? Почему?
— У меня есть несколько кузенов в Пальм-Бич. Я их давно не видела. Думаю, стоит сделать усилие и повидать их.
— Пальм-Бич? — спросила я. Она говорила слишком небрежно:
— Да, они в отеле «Брикерс». Ты не боишься за машину?
— Нет.
— Если ты волнуешься, то, ты понимаешь, я всегда могу пойти в бюро проката и оплатить машину сама.
— Не будь такой сукой, — сказала я.
Остаток дня оказался для нас изнурительным — мы изучали бортовой журнал полетного времени и как возместить обычные расходы, а также различные другие формальности, которые входят в обязанности стюардесс; и когда мы возвратились в отель, я была, как обычно, измочаленной. Я лежала на кровати и ужасно себя жалела. Альма лежала на своей кровати, погруженная в свои прекрасные итальянские мысли; а Донна носилась, упаковывая свой чемодан на уик-энд. Дверь в соседнюю комнату была открыта, и я слышала разговор Аннетты с Джурди, но не могла понять, о чем они говорят, да и не особенно старалась.
Я почти задремала, когда Донна подошла ко мне неуверенно и сказала:
— Это чудно.
— Что чудно?
Она держала в руке большую сумочку, открыв ее и исследуя ее содержимое, как будто что-то старалась найти. Она с сомнением посмотрела на меня, а затем села рядом и сказала приглушенным голосом:
— Кэрол, у меня была такая пачка бумажек в этой сумочке, не так ли?
— Ты имеешь в виду двенадцать сотен долларов?
— Одиннадцать сотен. Остаток находился в моей другой сумочке — я бросила в нее сотню на покупки в бакалее, помнишь? — Она беспомощно посмотрела на меня: — Этих одиннадцати сотен здесь нет.
— Как нет?..
— Забудь это, — сказала она и встала. — Я могу обойтись и тем, что осталось.
Я тоже встала:
— Подожди минутку. Где у тебя лежала сумка?
— В моем шкафчике. Всю неделю она была там.
— А твои кольца с бриллиантами на месте?
— Да. Кэрол, не волнуйся. Деньги внезапно снова появятся.
Я покрылась мурашками.
— Аннетт, Джурди, — позвала я. — Вы не могли бы прийти сюда на минутку?
— Кэрол, что ты собираешься сделать? — спросила Донна. — Оставь деток в покое.
Вошли Аннетт и Джурди.
— Послушайте, — сказала я. — У Донны пропала пачка денег. Одиннадцать сотен долларов.
Джурди замерла и побледнела.
Аннетт закричала:
— Донна, тем вечером вы трое оделись и отправились ужинать, вспомни, ты оставила все в беспорядке лежащим на кровати, и я собрала все вместе для тебя и положила обратно в твою сумку — ту самую, что у тебя в руках. А потом я положила ее в твой шкафчик, как обещала.
— Знаю, — сказала Донна. — Понимаешь, я всю неделю не брала в руки эту сумку. Ох, черт побери, детки, забудьте об этом. Они, найдутся. Я не волнуюсь.
— Посмотри-ка в шкафчике, — предложила я. — Деньги могли выпасть.
— Я уже весь его осмотрела, — засмеялась Донна.
— Ты обыскала все свои остальные сумочки?
— У меня только одна белая, которую я ношу в класс, и пара других на полке в шкафу.
— Давай заглянем в них.
Мы заглянули туда. Мы осмотрели весь ее багаж. Мы осмотрели весь ее комод. Мы осмотрели все ее вещи до посинения — все трое, Донна, Аннетт и я. Джурди стояла, прислонившись спиной к стене, глядя на нас, а Альма лежала на своей кровати, совершенно безразличная ко всему происходящему.
Донна сказала:
— Честно, мы зря теряем время, Кэрол. Они могут быть только в одном месте — в этой сумочке. Если их здесь нет, значит, нет нигде.
— Тогда мы обязаны сообщить о пропаже.
— Что значит сообщить? Кому?
— Мистеру Куртене.
— Зачем эта огласка?
Я ответила:
— Кто-то из служащих отеля, возможно, заходил сюда, когда мы находились в школе.
— Ты сумасшедшая, — сказала она. — Я не пойду ни к кому и не буду об этом сообщать. Забудь об этом, ладно?
Джурди не произнесла ни слова. В этот момент я поймала ее взгляд, и она сразу же опустила глаза, повернулась и вышла из комнаты. Впрочем, выражение ее лица я успела уловить. Она была бледной и мрачной и вместе с тем вызывающей, и это напугало меня до смерти.
Я сказала:
— О'кей, Донна. Делай как знаешь.
— А что хорошего, если я сообщу? Куртене только весь персонал обыщет или что-либо в этом роде, и что тогда? Беби, ведь это всего лишь деньги.
— Верно, — ответила я. — Это всего лишь деньги. Господи! Ты считаешь меня сумасшедшей!
— Всего лишь деньги! — закричала Аннетт. — Одиннадцать сотен долларов. Да это целое состояние!
Альма зевнула. Закинув руки за голову, она лежала, развалившись, подобно любимой жене султана. Она сказала со скукой в голосе:
— Ради Бога, отчего вся эта суматоха?
Аннетт взволнованно сказала:
— Ты не слышала? Мой Бог, ты, должно быть, глухая. У Донны пропали из сумки одиннадцать сотен долларов.
Альма снова зевнула.
— Альма, — проговорила я.
Она проигнорировала меня.
— Альма.
Она рассматривала свои ногти.
Я подошла к ней и внимательно посмотрела на нее. Она продолжала изучать свои ногти. Я сказала:
— Альма, ты знаешь что-нибудь об этих деньгах?
Она безразлично фыркнула.
Я повторила:
— Альма, где они?
Она повторила свой проклятый зевок. Затем снова посмотрела на свои ногти. Потом она пожала одним плечом. Господи, как она переигрывала. Затем она холодно сказала:
— Где же им быть?
Я завопила:
— Где?
Как тигрица, она спрыгнула с кровати и закричала прямо мне в лицо:
— Ты хочешь знать? Я скажу тебе! Где они могут быть! — Она махнула в сторону Донны. — Ты, чертова, проклятая Богом вшивая богатая американка! Ты оставляешь свои проклятые вшивые деньги разбросанными повсюду, как мусор, а? Одиннадцать сотен долларов. В Италии семья из десяти человек живет на них целый год. Стыдно! Стыдно! Стыдно за тебя, искушающую девушек, которые должны бороться за жизнь и вкалывать! Стыдно за тебя!
— Какого черта, о чем она говорит? — обратилась Донна ко мне.
Я посмотрела на нее, затем посмотрела на Альму, потемневшую от гнева, и сказала:
— Подойди сюда, Донна, помоги мне свернуть твой матрац.
— А? — удивилась Донна, но я подтолкнула ее, и мы свернули ее матрац и обнаружили под ним деньги.
— Ну, что ты думаешь? — спросила Донна.
Альма усмехнулась и снова устроилась на своей постели, повернувшись попкой в сторону Донны.
Я сказала:
— Это урок для тебя, Донна.
— Но почему? — спросила Донна. Она была совершенно сбита с толку.
Я вошла в другую комнату, Джурди смотрела в окно.
Я сказала:
— Их нашли.
— Да. Я слышала вопли итальянки.
Я подождала. Она оставалась неподвижной, глядя на Гольфстрим. Тогда я сказала:
— Что с тобой, Джурди?
— Что со мной?
— Да.
Она очень медленно повернулась и сказала:
— Ты отлично все понимаешь, Ты думала, что это сделала я, не так ли?
— Ты имеешь в виду деньги?
— Да. Деньги.
Я сказала:
— Джурди, с тобой вечно это будет?
— Кто же еще мог это сделать, кроме меня? Вот что ты думаешь. Я увидела это в твоих глазах.
— Знаешь что? — сказала я. — Ты сумасшедшая. Ты чокнутая. Ты не в своем уме. Тебе следует надрать уши.
Она сказала:
— Ты мне не доверяешь? Почему?
— Ох, черт, — ответила я и повернулась, чтобы уйти. Она окликнула:
— Кэрол.
Когда я посмотрела на нее, в ее глазах стояли слезы.
Я сказала:
— Я собираюсь пойти поплавать. Ты пойдешь?
— Это идея, -; ответила она. — Это, возможно, меня остудит.
У нас не было специальных заданий на уик-энд, лишь общее указание прочитать все, что мы должны были выучить, и быть уверенными, что сможем повторить это с завязанными глазами, слово за словом. В действительности это означало, что мы могли фактически расслабиться: мы могли совершить поездку в Майами-Бич, посетить магазины и посокрушаться о всех великолепных одеяниях, которые мы не могли позволить себе, мы могли даже отправиться на экскурсионном пароходе к индейской деревне в Эверглейдзе.
Около десяти часов утра этой первой субботы Джурди и я решили совершить продолжительную прогулку: мы пересекли Коллин-авеню до Индиен-крик и направили наши стопы к Бурдин, а затем купили гамбургеры и вплоть до полудня глазели на витрины магазинов. Затем мы возвратились в отель на сиесту и прикинули, чего нам ждать от вечера. По совпадению мы надели платья почти одного и того же оттенка, слоновой кости, и нас могли принимать за сестер. Мы были одного и того же веса и телосложения, приблизительно одного возраста, обе блондинки, и отличались разве лишь выражением наших лиц. У Джурди был довольно холодный взгляд «не тронь меня», что вполне понятно, учитывая ее опыт в Буффало, в то время как я вообще походила на беззаботную идиотку. Мои друзья обычно проходились по этому поводу. Они говорили: «Кэрол, ты всегда выглядишь такой счастливой», но на самом деле они имели в виду, что я выглядела, будто меня только что условно выпустили из «Бельвю» — этакая веселая и безобидная дура.
Джурди и я спустились вниз в холл отеля и начали двигаться к выходу, неторопливо, с достоинством, когда прямо из ниоткуда перед нами возник человек и, сказал звучным голосом:
— Извините меня, молодые леди, вы, случайно, не знаете, где сегодня в городе можно посмотреть хороший фильм?
Мы не могли его проигнорировать. Он загородил нам дорогу. А сам был огромный, своего рода человечески динозавр: огромный, крупный, костистый человек, очень костистый и неуклюжий, ростом около шести футов с четвертью. Его лицо было тоже костистым и все в забавных выступах, он носил очки в золотой оправе. На нем был костюм рыже-коричневого цвета со старомодными широкими лацканами; а его галстук был абсолютно ужасен, красно-желто-синий образчик кубизма, в руке он держал стетсоновскую шляпу. Ему было, по меньшей мере, около шестидесяти пяти лет.
— Это был дьявольски тонкий вопрос для такого динозавра, стремящегося подстрелить пару девушек в десять утра, особенно если учесть, что этот крадущийся динозавр был явно достаточно стар и годился им в дедушки, да и походил больше на домоседа, чем на посетителя притонов. Но он был здесь, перед ними, и у нас не было альтернативы, нам следовало что-то сказать. Нам. Но речь не шла о нас обеих, потому что Джурди, застыла, как фонарный столб в снежную бурю, и на меня легла эта честь. Я вежливо проговорила:
— Простите меня, сэр, мы ничего не знаем о кинокартинах в городе. Я полагаю, это можно узнать из газет Майами.
Это его ничуть не поколебало. Он прогудел:
— Отлично сказано! А вы, две молодые леди, случайно, не из школы подготовки стюардесс, что разместилась здесь в отеле?
— Да, сэр.
Нечто странное было в этом разговоре, ибо я отвечала на его вопросы, а он едва смотрел на меня. Его глаза были прикованы к Джурди. Ее губы искривились, ее глаза сузились от отвращения, ее ноздри сжались, а старик все еще продолжал глядеть на нее.
— Вы знаете, — произнес он, — я вам кое-что скажу. Я за свою жизнь совершил множество полетов, и я вынужден признать это — я научился испытывать большое уважение к вам, девушки. Огромное уважение. Но вы ведь только учитесь, а? Только тренируетесь?
— Да, сэр.
Он наступал на нас. Мой Бог, мы не могли от него избавиться.
— Слышал все об этом, на днях. Встретил парня в баре, здесь у них такой «Сувенир-бар», вы были там?
— Нет, сэр.
— Милый маленький бар. Подают хороший дайкири. Вы должны его попробовать. Да, о чем я? Ох, да, это верно — встретил этого парня в «Сувенир-баре», он мне рассказал все о подготовке, которую они дают девушкам. Парень по имени Харрисон. Знаете его? Харрисон.
— Вы имеете в виду мистера Гаррисона, сэр?
Он все еще смотрел на Джурди.
— Харрисон, ага… Рассказал мне все о том, как они пропускают вас через мельницу — в течение месяца, не так ли?
Это была прелестная нудная ситуация. Даже когда парень достигнет ста лет, вы все еще ожидаете, что он, по крайней мере, взглянет на вас, когда засыпает вас вопросами. Я сказала устало:
— Да, мы здесь будем в течение месяца.
— Тяжелая работенка, не так ли?
Стареющие мужчины так учтивы, так милы, так откровенно радуются возможности оказаться в молодой компании, так очаровательны, что одно удовольствие позволить беседовать им с вами. Но этот тип был огромным, костистым, шумным и надоедливым. Придя к такому выводу, я сказала:
— Извините нас, сэр. Мы идем сделать кое-какие покупки…
— Впереди весь день. Почему бы вам не пойти в «Сувенир-бар» и позволить мне угостить вас дайкири? А? Может быть, слишком рано для вас? О'кей, давайте пойдем в кафе-бар и выпьем по чашечке кофе.
— Простите, сэр. Может, в другое время.
— Прекрасно, — сказал он. Наконец он медленно повернулся ко мне. — Какое еще другое время. Вы доставите мне большое удовольствие, милые леди, позволив угостить вас выпивкой. Мое имя Лукас.
— Спасибо, мистер Лукас.
— Подождите минуту, — сказал он. — Вы не против если я спрошу ваши имена? Мне хотелось бы сказать этому парню Харрисону, когда я его увижу в следующий раз, что я познакомился с парой его девушек. Чтобы он знал, о ком я говорю.
Я должна ему сказать. Общественные отношения и все такое. Я не могла позволить ему пойти к мистеру Гаррисону и пожаловаться: «Встретил пару ваших девушек прошлым утром, они чертовски задавались, чтобы сказать „хелло“. Вы рассчитываете, Харрисон, что я буду летать на ваших самолетах, после того как они так отвратительно третировали меня?» Поэтому я сказала:
— Я — мисс Томпсон, а моя подруга — мисс Джурдженс; было чертовски приятно беседовать с вами, мистер Лукас, до свидания.
— Мисс Джурдженс, вы сказали?
— Да, сэр, — сказала я. — До свидания.
— Ага. Надеюсь вас скоро увидеть.
Он наблюдал, как мы пошли. Я не сказала ни слова, пока мы не вышли из отеля, а затем произнесла:
— Ну, мой Бог, вот уж наказание на нашу долю.
— Он не так уж плох.
Я была просто ошеломлена.
— Как ты могла сказать такое? — возмутилась я. — Ему, по крайней мере, сто лет, и более громогласного зануду я еще никогда не встречала.
Над нами сияло солнце, мы шли под великолепными королевскими пальмами. Она спокойно проговорила:
— Ты ждешь слишком многого.
— Ты хочешь сказать, что он тебе понравился?
— Я не говорила, что он мне понравился. Я только сказала, что ты ожидаешь слишком многого. А это старикан, который работал своими руками. Не каждый может быть Кэри Грантом
type="note" l:href="#FbAutId_6">[6]
.
— Джурди, не шути с собой. Я ведь вовсе не витаю в облаках. Я достаточно реалистична по отношению к мужчинам.
— Ты? — Она посмотрела на меня холодным, страстным взглядом.
Я ответила с определенным оттенком раздражения:
— Ну, во всяком случае, ты можешь иметь у него огромный успех. Он отдавал предпочтение тебе.
— Я не заметила.
— Слона-то ты и не приметила.
— Давай отправимся по магазинам, — сказала она. — Мне нужно купить жевательную резинку и пилочку для ногтей.
— Ты можешь воспользоваться моим маникюрным набором.
Она сказала холодно:
— Я не люблю одалживаться.
Мы возвратились согласно плану в три часа, и я влезла в пижаму и растянулась на постели, надеясь вздремнуть. Это было не похоже на поведение любой нормальной американской девушки — погрузиться надолго в сон в середине ослепительного дня в Майами-Бич, но я пришла к заключению, что в обычном смысле я была ненормальной, я была настолько ненормальна, что, если бы власти захотели придраться ко мне, я, видимо, лишилась бы своего гражданства. Вот я здесь, двадцатидвухлетняя и якобы сильная, как лошадь, в то время как на самом деле я чувствовала себя физически измотанной после одной недели работы и эмоционально опустошенной после одного-единственного поцелуя штатного психиатра. О нем я тоже продолжала думать каким-то совершенно болезненным, отвратительным неамериканским образом. Его глаза, естественно, постоянно возникали у меня в памяти. И его грудь. Почему? Это должно было постоянно появляться в моем воображении? Боже мой, стоит выйти на берег, и увидишь там тысячи мужских грудей, напоминающих кусок ливерной колбасы. А его уши… У каждого есть уши, так почему его уши так меня волнуют? Еще поцелуй. Я отдала бы свою жизнь за то, чтобы он вошел в мой номер, подошел туда, где я лежала, и выпалил: «Подними лицо». Я ужасно хотела его, черт бы его побрал.
Донна отсутствовала. Альма ушла, и я не представляла куда. Джурди удалилась в свою комнату сделать маникюр. Аннетт можно было редко увидеть, не было ее и сейчас. Воздух был наполнен нежным, приятным жужжанием, и я засыпала и видела во сне доктора Дьюера. Ничего особенного не произошло — мы просто шли, завороженные друг другом, в тропической темноте, светлячки плясали между нами. Было так сладостно, так прекрасно, так изумительно, что, когда Альма разбудила меня, мне хотелось заплакать. Действительность была такой серой и скверной.
— Кэрол!-завопила она. — Ты весь день проспала! Ты пропустила этот прекрасный солнечный день?
— Сколько времени?
— Пять часов.
Я застонала.
Она всегда закутывала себя в необычное просвечивающее одеяние, когда выходила из отеля, и всегда надевала огромную шляпу от солнца. Она не хотела покрыться загаром. Такая возможность ее просто ужасала. Она гордилась своей нежной кожей фарфорового тона и не хотела никоим образом ничего менять. Она стояла, глядя на меня, одетая подобно Саломее перед началом ее танца семи вуалей, и было что-то столь самодовольное в ней, что я поинтересовалась:
— Что с тобой случилось?
— Ничего.
Когда она говорила «ничего» таким застенчивым голоском, это означало, что она хочет рассказать тебе целую историю от начала до конца, даже если ты вовсе не собиралась слушать ее добровольно. Она ожидала, чтобы ты вытаскивала эту историю из нее дюйм за дюймом.
— Ну?
— Ничего, Кэрол. Ничего, только…
— Только что?
— Ох, ничего. Я кое-кого встретила. Но это неважно.
— Мужчину?
— Мужчину? Ох, да. Да. Может быть. Мужчину своего рода. Да.
И так продолжалось около двадцати минут. Собрав все обрывки фраз вместе, я наконец установила, что это был мужчина по имени Сонни, Сонни Ки. Ему около двадцати восьми, и он сильный: «Кэрол! Такой сильный! Сильный!» — и он красив, только вот нос у него сломан.
— Что это означает, Альма, сломан?
— От бокса.
— Как это, черт побери, от бокса?
— Он боксер.
— Вот здорово, — сказала я.
— Он такой милый. Все это время мы гуляли с ним вместе. Он угостил меня ленчем. Сегодня вечером… — Ее глаза засверкали.
— Что относительно сегодняшнего вечера?
— Кэрол, я ему сказала. Пожалуйста, я ему сказала, пожалуйста, я должна изучать свою работу. Я не могу оставить свою работу. Я должна заниматься…
Это было равнозначно тому, что она договорилась с ним поужинать.
— Ты довольна? — сказала я.
— Да.
— Но теперь следи за каждым своим шагом.
— Кэрол! Он такой милый американский парень. Такой простой.
Я подумала: мне лучше пресечь в зародыше все это.
— Послушай, Альма. Позволь мне дать тебе совет. Некоторые из этих милых простых американских парней знают, как действовать. Не будь дурой, беби.
Она от души рассмеялась.
— Послушай меня, Альма.
— Кэрол, после итальянцев американские мужчины кажутся почти детьми. — Она улыбнулась с жалостью. — Такие милые. Очень приятные, простые.
— Альма, я, познавшая все это на себе, скажу тебе, что все это неправда.
— Ты глупая. Парня вроде этого Сонни я обведу вокруг моего мизинчика. — Она встала, хихикая. — Весело, а? Это мое первое свидание в Америке. Теперь я приму душ.
Я натянула старый черный купальник и спустилась к бассейну. Жизнь определенно проходила мимо меня. Сейчас, в пять часов прекрасного субботнего вечера, она здесь бурлила, и никто даже не предложил угостить меня содовой. Ну ладно. Трамплин здесь был всегда. И я могла всегда возвратиться к моему учебнику и начать изучение контрольных листов.
Джурди сидела за столом у бассейна, одетая в свой летний костюм цвета какао и свою соломенную шляпу в форме колпака Петрушки. Я должна была бы догадаться: она была оккупирована костистым стариком мистером Лукасом, одетым в оранжевые широченные брюки и совершенно ужасающую гавайскую рубашку. Он был поглощен беседой. Жестикулируя руками, ухмылялся, чесал свой старый морщинистый загривок, а она — я не могла поверить своим собственным глазам, — она на самом деле улыбалась. Она действительно получала удовольствие, сидя здесь и слушая его. Для меня это был один из самых больших сюрпризов в жизни. Улыбающаяся Джурди. Не холодная, не подозрительная. Улыбающаяся, заинтересованная и прелестная.
Я не знала, что делать. Если я начну прыгать с борта бассейна, то это могло выглядеть, будто я стараюсь привлечь их внимание или стараюсь нарушить их уединение. Но Джурди увидела меня, когда я стояла там в замешательстве, и позвала:
— Эй, Кэрол! Иди сюда!
Я неохотно подошла. Старик сказал:
— Хелло, маленькая леди.
И я ответила:
— Хелло, мистер Лукас.
— Пододвигай кресло, — сказала Джурди. — Хочешь содовой, или кофе, или еще чего-нибудь.
— Спасибо, Джурди, но я просто хочу поплавать.
— Ладно, садись и возьми сигарету.
— Я возьму, но позволь мне сначала поплавать.
Я нырнула и проплыла полдюжины раз бассейн туда и обратно, а когда вылезла из воды, увидела, что Джурди осталась одна. Я присоединилась к ней, стараясь вытрясти воду из своего левого уха, и поинтересовалась:
— Давно ты сидишь здесь с этим старым воробьем?
— Да уже часа два, точно не скажу.
— Ты явно попала в ловушку.
Она встала. Ее лицо стало снова угрюмым.
— Я собираюсь вернуться домой, — сказала она.
— Подожди меня. Я пойду с тобой. Как ты насчет того, чтобы поужинать пораньше, Джурди? Я проголодалась. Мы можем пойти в кино…
Она сказала:
— Я собираюсь поужинать.
— Ты собираешься?
Она посмотрела на меня с горечью.
— Мистер Лукас пригласил меня.
— Прекрасно, Боже милостивый.
— Я знала, что ты скажешь это. — Она начала удаляться.
Я побежала за ней.
— Эй, послушай… — Но мне пришлось схватить ее за руку, чтобы удержать ее. — Подождать меня, не хочешь? Я пойду с тобой. Только сдержи своих лошадей на одну секунду.
Она ждала меня с жуткой неохотой. Она ничего не говорила, когда мы вошли в автоматический лифт, она также молчала, когда мы вошли в номер. Альма распевала Пуччини в ванной комнате с невероятной страстью, Джурди забарабанила в дверь ванной и крикнула:
— Поспеши-ка.
— Кто это?
— Я, Джурди. Поспеши, ладно? Мне тоже нужно попользоваться ванной комнатой.
— Уходи, пожалуйста.
Джурди прокричала:
— Если через пять минут ты не выйдешь, то я войду я вытащу тебя оттуда за уши. — Она ушла в свою комнату, я последовала за ней, и когда она села на свою постель, я села на постель Аннетт, и мы посмотрели друг на друга. Она задыхалась от злости.
Она сказала:
— Может быть, ты не расслышала, что я сказала о мистере Лукасе. Он пригласил меня поужинать.
— Джурди, это большая…
— Я не собираюсь спать с ним. — Она была действительно агрессивно сумасшедшей. Я никогда не видела ее такой злой. Она говорила, как огрызающаяся черепаха: — Он хочет взять меня в одно место, которое называется «Комната Короля-Солнца» или что-то…
Я должна была ее успокоить.
— Это прямо здесь, — сказала я. — В отеле. Это великолепно.
Неожиданно, в результате этих нескольких слов, вся воинственность покинула ее. Она расслабилась.
— О Господи, — сказала она.
— В чем дело? Это прекрасный ресторан. Он тебе понравится. И еда со всего мира.
Она подпрыгнула, подошла к окну и стала там, повернувшись ко мне спиной.
— Это фантастика, а?
— Ну, да. Это главный ресторан в «Шалеруа», и я знаю, как здорово там.
Она некоторое время молчала. Потом сказала:
— Я не могу идти. — Она решительно подошла. — Мне необходимо позвонить мистеру Лукасу. — Она подошла к телефону.
— Что случилось, Джурди?
— Ничего.
— Прекрати возникать. Скажи мне.
Ее глаза на какое то время погасли. Казалось, они стали совсем бесцветными.
— У меня нет вечернего платья, — сказала она. — Я не пойду в такое место, одетая в свои старые лохмотья. И прекратим этот разговор.
— О, ради Бога, и это все? Ты можешь надеть мое. У нас с тобой один и тот же размер…
— Нет.
— Но почему нет?
— Я ничего не одалживаю. Я никогда ничего не одалживаю. Ни у кого.
— Мэри Рут Джурдженс, — сказала я, — ты наденешь мое вечернее платье сегодня вечером, или я, клянусь, до конца своих дней не буду с тобой разговаривать.
Она усмехнулась. Она действительно усмехнулась.
— Это звучит как угроза.
— Так оно и есть.
Она закрыла глаза руками, и я знала: она плачет. Я подошла к своему шкафу, вынула платье, отнесла его в ее комнату и положила рядом с ней на кровать.
— Вот оно, — сказала я. — У меня есть бюстгальтер без бретелек, который подходит к нему. Тебе это нужно?
Она посмотрела на меня. Слезы струились по ее лицу.
— Тебе нужен бюстгальтер или нет? — спросила я. Она кивнула.
— О'кей. Начинай готовиться. Я выгоню Альму из ванной и подготовлю свежую ванну для тебя. О'кей?
Она снова кивнула.
Все это глупая суета. Чего бы она добилась, оставаясь такой упрямой? Но самым загадочным было то, какого черта она нашла в этом огромном костлявом старикашке? Это не имело смысла.
Забавно до некоторой степени наблюдать двух девушек, занятых одеванием. Альма выглядела, как королева Шеба, одетая в красное вечернее платье и с жемчугом в волосах. Джурди уступала ей в пышности форм, у нее отсутствовала четко очерченная плоть. Джурди обладала чем-то еще — упругостью и силой и прекрасными чистыми линиями тела, и она такой могла бы остаться на следующие тысячи лет. Она никогда не потеряет этой упругости. Но в минуту волнения ее покидала резкость, она становилась мягче, глаза разгорались, появлялась страстность.
Она не надела свои собственные украшения, возможно, поняв, что они не подходят для «Комнаты Короля-Солнца». Я предложила ей пару золотых сережек, которые унаследовала от своей бабушки, и свое ожерелье, самое мое ценное достояние, которое мой отец привез однажды из Мадрида, но Джурди отрицательно покачала головой. У нее были маленькие, прелестные ушки, так зачем ей нужны еще сережки? Шея у нее была как у принцессы, гладкая и длинная, так зачем ей ожерелье? По-настоящему серьезной стала проблема обуви. Золотые туфли, которые я приобрела у Лорда и Тейлора, очень мило подходили к вечернему платью, но оказались малы Джурди; в столь поздний час не было другого выхода; нам пришлось согласиться на черные сандалеты.
У Альмы до того, как она ушла, возникло несколько истерических спазмов, которых следовало ожидать. Наконец она ушла, хихикая и трепеща, предвкушая встречу со своим боксером, свое первое свидание в Америке, У Джурди, конечно, не могло быть истерики, если она не требовалась; она свое волнение настолько сильно скрывала, что не позволяла себе просто поплакать, даже находясь в состоянии крайнего отчаяния, доводя себя до такой точки, что вы уже собирались послать за священником. Но в ее глазах появилась какая-то дымка, когда она была уже готова уйти, и она сказала (как любая нормальная девушка, слава Господу):
— Как я выгляжу?
— Ты знаешь, как ты выглядишь. Сногсшибательно.
— Честно?
— Честно. Мисс Персик Джорджии 1965 года.
— Господи, я боюсь.
Я знала, что она боится. Я сказала:
— Не будь дурой. Ты заткнешь за пояс любую девчонку в этом ресторане. — Затем — старушка Томпсон в ее обычной роли — я добавила: — Только помни о своем крайнем сроке, Золушка. Два часа ночи.
Она ушла, прямая, как фонарный столб ранним морозным утром, а я стояла у дверей, глядя на нее, пока она не вошла в лифт.
Аннетт отправилась в кино. Я в номере была одна, и никогда в своей жизни я не чувствовала себя такой одинокой. Настоящий Гадкий Утенок в свой самый худший День никогда не чувствовал и десятой доли того, что чувствовала я в свой первый свободный вечер в шикарном отеле «Шалеруа», в романтическом Майами-Бич. Как будто я была в одиночной камере Алькатриза.
Я ненавижу готовить себе еду, и для меня невыносима мысль пойти в кафе-бар, потому что там, без сомнения, огромное количество пар, страстно глядящих друг другу в глаза. Даже для Томпсон существует предел наказания, которое она может вынести. В результате я сделала себе чашку кофе, который оказался абсолютно негодным для питья, и затем сказала себе громким чистым голосом:
— Ну, ну, ну! Что за великолепная возможность заняться своей корреспонденцией! Да, это прекрасно! Я села у окна, на кровать Донны, и написала своей матери, и моей тетке, и дяде в Филадельфию, и двоюродной сестре в Сиэтл, которую я ненавидела в течение пяти лет, а затем я начала письмо Тому Ричи, которое явно обещало быть таким же длинным, как «Война и мир». Все же я имела полное право, как обесчещенная женщина, потребовать, чтобы он утешил меня в моем горе. И по мере того как я выплескивала свои горести страница за страницей, я начинала поражаться, сколько бед обрушилось на меня. Очевидно, до сегодняшнего вечера я не понимала, как я несчастна, как отвратительно обходилась со мной жизнь. Этого было достаточно, чтобы разбить сердце латунной обезьянки; и когда я написала девятнадцать страниц, как раз тогда, когда пробило полночь, я все разорвала и почувствовала себя лучше. Я встала, встряхнулась, как мокрая собака, разорвала остальные письма, которые написала, и подумала: «О'кей, девочка. У тебя сегодня суббота. Отправляйся теперь в постель». И, когда я разделась, Джурди открыла дверь в номер и вошла, похожая на привидение.
Я не осмелилась ничего сказать. Она тихо бросила: «Привет», — спотыкаясь, прошла через комнату и опустилась в кресло, глядя задумчиво на меня. Было забавно, как она вела себя, как будто она была изнасилована, но у нее не было признаков этого. Мое платье было целым.
Кто-то должен был начать разговор рано или поздно. Я сказала:
— Ну, как тебе, понравилась «Комната Короля-Солнца».
— Здорово! Это великолепно!
Это на минуту сбило меня с толку.
— А как была пища?
— Здорово! Изумительно!
Это поставило меня в тупик:
— Что ты имеешь в виду?
— Бифштекс.
Я не могла ее разгадать. Она, честно, вела себя как изнасилованная, но говорила не как изнасилованная. Я имею в виду, мой Бог, вы бы лирически не распространялись о том, как хорош был бифштекс, перед тем как дать подробное жуткое, с деталями описание тела, как парень завлек вас в кусты. Итак, я задала ей решительный вопрос, в надежде получить ключ к разгадке, почему она возвратилась в таком встревоженном состоянии. Я сказала:
— Джурди, ты хорошо провела время?
Она неопределенно ответила:
— Да. Очень хорошо.
Какая-то путеводная нить. Я еще больше, чем прежде, была сбита с толку. И я предприняла другой способ.
— Почему ты вернулась гак рано? Ты же могла оставаться до двух.
Она ответила все так же неопределенно, каким-то отрешенным тоном:
— Люк думал, что я не могу оставаться после полуночи.
— Ты не можешь — что?
— Оставаться после полуночи.
— Скажи громче, почему?
— Он хочет, чтобы я поднялась в шесть часов завтра утром.
Я сказала:
— Подожди минутку, Джурди. Только оставайся здесь. Позволь мне взять пачку сигарет и устроиться удобно. Я хочу послушать обо всем в деталях.
— Нет, — возразила она. — Я пойду спать.
— Почему же?
— Потому что мне вставать в шесть часов утра.
Я сказала:
— Если ты это повторишь опять, я завоплю. Завтра-воскресенье. Зачем тебе вставать в шесть часов утра?
— Люк хочет пойти и осмотреть брахманский скот.
Ее не изнасиловали, она не была даже пьяной. Она была просто и полностью в каком-то чаду.
— Люк — это мистер Лукас?
— Да. Это его имя. Люк Лукас.
— Ты сказала: брахманский скот?
— Верно.
— Почему он хочет осмотреть его?
— Это его работа, видишь ли.
— Душечка, я не понимаю одной проклятой вещи. Кто он? Мясник? Он обязан осмотреть этот скот, прежде чем зарезать его, или как?
— Нет. Он разводит скот.
— Черт возьми, что это за брахманский скот? Для меня это звучит по-индийски.
— Это верно. Он происходит из Индии. — Она вдруг просветлела. — Брахманский скот выращивают здесь, но Флориде, понимаешь? И Люк хочет съездить и осмотреть этих коров, понятно? И он хочет, чтобы я прокатилась вместе с ним, и он хочет отправиться рано утром. Вот и все.
Я все еще была в замешательстве.
— Во всяком случае, ты хорошо провела время.
— Неплохо. — Она подошла к объединяющей наши комнаты двери и сказала:
— Ну, доброй ночи.
— Спокойной ночи. Спи спокойно.
Она заколебалась, ее рука лежала на дверной ручке.
— Кэрол.
— Что?
— Это не улица с односторонним движением.
— Что ты имеешь в виду?
— Ты помогла мне сегодня вечером. Вчера также. Если я смогу помочь тебе в любое время, я помогу.
— Ох, Джурди…
— Подожди секунду. Позволь мне закончить. О Люке. Кэрол, я хочу, чтобы ты поверила мне, это прекрасный парень. Вот и все. И я прошу тебя всего лишь об одном: не говори о нем больше гадости.
Я уставилась на нее:
— Джурди!
— Я сказала тебе: он хороший славный парень, Кэрол.
— Ради Бога, Джурди, будь разумной. Он в три раза старше тебя…
— Ему пятьдесят шесть лет, это верно. А мне двадцать три. И он говорит громким голосом, а я не даю ему отпора. — Затем она сказала: — Подойди и помоги мне расстегнуть «молнию», хорошо? Мне хочется поскорее снять платье.
Я расстегнула ей «молнию», и она вылезла из платья и отдала его мне. Потом она прошла в ванную и спустя мгновение вышла оттуда, одетая в халат. Протягивая мне бюстгальтер без бретелек, она сказала:
— Спасибо, что выручила.
— Всегда пожалуйста.
Совершенно неожиданно она наклонилась и клюнула меня в щеку. Это был поистине птичий клевок, как будто она никогда не училась целоваться. Она ушла в свою комнату и плотно прикрыла дверь, не сказав ни слова.
Я подумала: Господи! Что же случилось с ней? Я старалась представить это в кровати, но ничего не вытанцовывалось, потому что я даже не могла вообразить, что произошло в «Комнате Короля-Солнца» между ней и тем огромным костлявым волокитой.
Затем я заснула и не проснулась, когда возвратилась Альма — это было единственное, в чем мне повезло за весь день.
Я спала, спала и спала все воскресное утро. Я не слышала, как вошла Альма, я не слышала, как в шесть часов утра ушла Джурди, и Альма не разбудила меня, когда проснулась в девять часов, оделась и ушла. Аннетт исчезла приблизительно в то же самое время, и когда я окончательно пробудилась в десять часов, я была снова совсем одна в номере. Было странным видеть большую солнечную комнату, две пустые кровати в ней; я прошла в соседнюю комнату и увидела там тоже две пустые кровати. Все стало ясным, когда я взглянула на свои часы. Десять часов! Ох, братишка.
Я чувствовала себя прекрасно, несмотря на это. Все мои несчастья растаяли во сне, все мои соки, казалось, обновились, я чувствовала себя вновь юной. Я приняла ледяной душ и сделала лишь незначительный макияж, ибо после такого сна не нуждалась в нем, надела свое лучшее платье, выбор пал на серое полотняное, а затем, чувствуя себя прямо на самой вершине мира и голодной, как охотник, я помчалась вниз в «Салон Фрагонара» позавтракать. Томпсон, сказала я себе, ты, девушка, растешь, тебе нужна питательная пища, так какого черта думать о расходах: ешь на здоровье. Если это будет стоить полтора доллара, ну и что? Такое уж у меня было настроение — я готова была выбросить полтора доллара на завтрак, ни на секунду не задумавшись. Итак, я пришла в. «Салон Фрагонара», а там у почти пустой стойки сидел герр доктор Рой Дьюер, придворный психиатр «Магна интернэшнл эйрлайнз», этот прекрасный, здоровый, благородный, чистоплотный милый парень, который дал мне эмоциональное крововливание пару ночей тому назад.
Он посмотрел на меня в тот самый момент, когда я увидела его. Он встал, нахмурился, затем совладал с собой и улыбнулся:
— Привет. Доброе утро.
— Доброе утро, сэр.
— Пришли на завтрак?
— Да, сэр.
— Не хотите ли присоединиться ко мне?
— Спасибо, сэр.
Я опустилась на стул слева от него, и он сказал:
— Вы выглядите этим утром довольно бодро.
— Полна мочи и уксуса, доктор, сэр, — сказала я.
— Что такое? — отрывисто спросил он.
Я ответила ему своей деревенско-идиотской улыбкой и сказала:
— Это всего лишь выражение доброй Новой Англии, сэр. Мисс, бекон, два жареных яйца, французское жаркое и тост, пожалуйста. Да, и кофе.
Она нахмурилась, глядя на меня. Я догадалась, у меня было своего рода рождественское настроение, когда каждый косился на меня. Она спросила:
— Вы не хотите завтрака стюардессы?
— Ей-Богу, нет. Даже не предлагайте мне этого.
Она пожала плечами и вернулась к своему грилю.
Я сказала это для герра доктора. Он старался поддержать разговор. Он делал для этого все возможное. Но я не дала ему шанса. Я умяла свой тост, я жонглировала с жареными яйцами, я запихивала в себя французское жаркое, хрустела беконом и через каждые несколько минут просила официантку наполнить мне чашечку кофе — я, должно быть, получила пять чашек изысканного напитка за все время, — и я никак не поощрила Роя Дьюера. С какой стати? Почему, в самом деле. Я предлагала ему любую поддержку недавно ночью, а он уклонился. Он отвернулся. Он был верным слугой «Магна интернэшнл эйрлайнз». А я не могла дать ему другого шанса. Но это вовсе не имело ничего общего с бешенством отвергнутой студентки-стюардессы; это было просто тем, что мое внутреннее содержание было слишком мягким, много, много мягче, чем моя наружность, и я не хотела разрываться на части и потерять их, как это случилось ночью в пятницу, пуская их по ветру, так сказать.
Когда я покончила с едой, он спокойно сказал:
— Через полтора часа мне нужно посетить дом Арни Гаррисона для совещания.
— Ладно, — сказала она. — Не очень приятно.
Он проигнорировал мой тон.
— Я думаю совершить небольшую прогулку по побережью. Вы не хотели ли бы пройтись со мной?
Мое сердце перевернулось, но я сделала равнодушный вид; перевернувшись вверх ногами, я осталась на месте.
— Нет, сэр. Простите меня.
— У вас другие планы?
— Нет, сэр.
— Я просил вас не называть меня сэром, Кэрол.
— Для меня это затруднительно, сэр.
— Я хочу поговорить с вами.
— Сэр, для меня достаточно разговоров. Кроме того, сегодня воскресное утро.
— Какая тут связь?
— Доктор Дьюер, вы знаете очень хорошо, что я должна отдыхать в воскресенье, чтобы быть в состоянии работать всю следующую неделю.
Это потрясло его. Он сказал:
— О! — Затем подозвал официантку: — Мой счет, пожалуйста. И счет этой молодой леди.
— Ах, нет, — сказала я. — Ах, нет.
Мы повернулись на наших стульях, глядя друг на друга; и, может быть, потому, что мы должным образом не были заземлены, сидя столь высоко, то электрический заряд был таким сильным, что он поразил нас обоих. Я перестала дышать и видела, как у него побелели губы.
Мы не говорили. Он встал, вероятно заземлившись, взял наши оба счета и сказал:
— Ну, всего хорошего.
— До свидания.
Он пошел, черт бы его побрал, оставив меня одну; и когда он вышел в дверь, мой желудок перевернулся вслед за моим сердцем. Я почувствовала сильнейшую тошноту, бульканье кислоты внутри, и я сказала женщине за стойкой:
— Я, похоже, выпила слишком много кофе. Дайте мне сельтерской «Бромо», пожалуйста.
Она никак этого не прокомментировала. Я догадалась, что любовь вовсе ничего для нее не значит. «Бромо» сельтерская спасла мне жизнь.
Мне нужно было убить утро, и я подумала: «Хорошо, я должна что-то сделать со своими полосками на теле» — и спросила служителя за стойкой отеля, как добраться до солярия. Он сказал:
— Лифт самообслуживания, вот и все. Попадете прямо туда.
Я возвратилась в номер, сняла свое серое полотняное платье, — как много хорошего оно сделало для меня! — и тогда мне захотелось узнать, как одеваются, отправляясь в солярий. Для этого существовал только один путь: я сняла трубку телефона, попросила соединить с женским солярием и изложила свою проблему первому человеку, который ответил. Я полагаю, это была служительница солярия.
Она казалась чуть-чуть ошеломленной.
— Ну, мадам, вы подниметесь в халате.
— Безо всего под ним?
— Мадам, вы придете принять солнечные ванны, не так ли?
— Да.
— Тогда зачем вам что-то надевать под халат? Она там просто смеялась надо мной. Я ненавидела такие ситуации, когда вы задаете кому-то совершенно простой вопрос, а вам возвращают ваш вопрос и заставляют вас почувствовать себя полной идиоткой.
Должна признать, однако, что ее логика была безупречной. И все же, собираясь в солярий, завернув плотнее свое голое тело в махровый халат, я практически чувствовала себя бесстыдной. Правда, халат скрывал вас от взглядов более эффективно, чем купальник; но как-то непристойно подниматься в общественном лифте, даже если вы в нем одна. Придя в солярий, я снова ощутила приступ скромности. Около дюжины женщин различных форм и размеров расположились на матрацах, кто-то дремал, кого-то массажировали служительницы в белой униформе, некоторые жевали резинку. Я прокралась между ними, как будто покушалась на их уединение. Они были такими голыми и так сверкали благодаря маслу для загара, которое просто-напросто подчеркивало их наготу.
Но я всегда считала, что нагота через пару минут перестает приводить в смущение, вы просто забываете о ней. В номере постоянно кто-либо был в процессе одевания или раздевания, и это ничего не значило. Женщины довольно часто это делают так похоже, что, увидев однажды одну из них, вы практически видели и всех остальных; и раз я метафорически стала сверкать в солярии, я сразу же почувствовала себя совершенно спокойно.
Справа от меня находилась крупная миловидная платиновая блондинка, загоревшая до цвета шоколада, которая слегка враждебно посмотрела на меня, когда я опустилась рядом с ней; всякий раз, поворачиваясь, она хмуро смотрела на меня. Возможно, это было оттого, что ей было около тридцати пяти, судя по ее лицу, и она была отяжелевшей в одних местах своего тела и обвисшей в других — найти другого объяснения я не могла. Мать-природа по-своему жестока, позволяя женским особям слишком рано демонстрировать процесс разрушения, и я чувствовала угрызения совести от этого, находясь в зрелом двадцатидвухлетнем возрасте, и смотрела с завистью на некое превосходное свежее, поразительное юное восемнадцатилетнее существо, понимая, что я в сравнении с этой девушкой всего лишь старая карга.
И все же я не хотела испортить утро платиновой блондинке и чистосердечно улыбнулась ей, надеясь, что она расслабится. Но нет. Она продолжала на меня потихоньку рычать. Очевидно, она презирала меня до глубины души; так что на этот раз я продемонстрировала благоразумие и избегала встречаться с ее глазами.
Но это не помогло. Может быть, она расценила это за признак вины. Она сказала неожиданно и грубо:
— Вы одна из девочек авиакомпании?
— Да.
— Хм. — Она произнесла это с чувством отвращения.
Я постаралась добиться ее расположения новой дружеской улыбкой.
— Девушки авиакомпании, — сказала она. — Тьфу! Разорительницы домов.
— Простите? — Я была действительно сбита с толку. Я полагала, она имеет в виду разорительниц домов, людей, которые проникают через окна и крадут будильники и подсвечники.
— Разорительницы домов, — повторила она.
— Я извиняюсь. Боюсь, я не понимаю.
— Все вы. И ты тоже. Из той же банды разорительниц домов.
Наконец я догадалась, что она имеет в виду. Я сказала:
— Нет, нет. Мы вовсе не такие.
— Я знаю это по своему собственному опыту.
— А, — сказала я. — Ох, дорогая.
— Один из братьев моего мужа оставил жену и детей и сбежал с девушкой из авиакомпании. Позор. Ничего, кроме позора. Я сказала Джоан, что она должна возбудить дело против компании. Предъявить им иск. Получить компенсацию за убытки. Это будет впредь для них уроком.
Я сказала:
— Давайте по честному. Вы не можете обвинять всех девушек авиакомпании за это, вы не можете обвинять авиакомпанию. А что думает по поводу такого обвинения ваш шурин?
— Позвольте мне кое-что вам, мисс, рассказать. Билл был приятным, любящим свой дом парнем, пока не встретился с этой девушкой. Он был без ума от своей жены и своих прелестных детей.
— Ну, если он был столь без ума от них, то он безусловно поступил как подонок с чертовски слабым характером.
— Я слышала и о других случаях.
— Да?
— Вот именно. Воздушные девушки. Уф. Все они одинаковые.
— Хорошо, если на то пошло, — сказала я, — то один из моих дядей оставил свою жену и семь горячо любимых детей, сбежав с платиновой блондинкой. Вам следовало бы послушать, что они говорят о платиновых блондинках в своей семье.
Она одарила меня последним свирепым взглядом и повернулась ко мне спиной. Мистер Гаррисон мог бы расстроиться, поскольку, возможно, она постоянно летает туда и сюда на реактивных лайнерах, и не следует обижать возможных клиентов. Вероятно, я должна была подставить свою другую щеку и сказать: «Ударь меня опять». Но не сегодня, не в том настроении я была. Я совершенно глупо упустила доктора Дьюера. Я бы могла прогуливаться вместе с ним по побережью, если бы не была столь высокомерна, прогуливаться и болтать, прогуливаться и болтать, вместо того чтобы демонстрировать свою наготу среди множества таких же обнаженных дам.
Солнце здорово сконцентрировалось над крышей отеля, и я решила, что с меня достаточно, когда появились три девушки с портативным фонографом и несколькими полосатыми пляжными сумками. Все три были высокими и стройного сложения, и мгновение я смотрела на них с интересом. Затем я отвернулась — они были просто женщинами, как и все мы, а почему их мускулы могли для меня что-то значить? Оказалось, они не были такими же женщинами, как все остальные, потому что одна из них сказала низким каркающим голосом:
— Эй, леди. Вы не возражаете, если мы несколько минут порепетируем нашу программу?
Кто-то спросил:
— Какую программу?
— Мы получили на сегодня приглашение на частную вечеринку в «Суперклуб», ясно?
— Ну, конечно, — прозвучал тот же самый голос. — Мы не помешаем вам.
Это было очаровательно. Откровенно, я никогда не видела ничего подобного этому. Это было так очаровательно, что все женщины в солярии, включая обслуживающий персонал и массажисток, собрались прямо перед этими тремя девушками, и мы оказались как в театре. Две девушки были танцовщицами — я допускаю, что они сами себя так называли, — они в унисон производили скачки и подскоки. Должно быть, они произвели впечатление, потому что женщины в нашей аудитории смеялись, хлопали и выказывали большой энтузиазм; но, сказать по чести, я после первых нескольких минут потеряла к ним всякий интерес, потому что это было не более чем движения тазом под «Болеро» Равеля, достаточно монотонные для того, чтобы рекламировать секс.
Третья девушка, однако, и в самом деле, очаровала меня. Ей-Богу, это было захватывающее исполнение. Я чуть не вплотную подошла, заглядевшись на нее. Она походила на вращающуюся кисточку. Может, она соответствовала требованиям, предъявляемым к танцовщицам, но она едва шевелила ногой в том или ином направлении. Она лишь вращала кисточки. И это было одно из самых фантастических зрелищ, какие я когда-либо видела. Она вращала этими кисточками при помощи своего тела. Она прикрепила их — они были длиной в четыре дюйма, при этом нескольких различных видов — она прикрепила кисточки к различным частям своего тела (даже там, где я, к примеру, и не представляла, как ими можно управлять), и они вращались. Особенно меня заинтересовал момент, когда она прикрепила но кисточке к каждой груди, прямо к соску, и начала вращать ими, как венчиками для взбивания яиц; и если бы я не видела этого своими собственными глазами, я бы никогда в такое не поверила. Как всем известно или следовало бы знать, женская грудь — это округлый предмет, предназначенный прежде всего для кормления и удобства новорожденного. Она вовсе не предназначена для каких-либо мускульных упражнений. За прошедшие годы поэты и общественные деятели преуспели в том, что придали женской груди абсолютно неутилитарную репутацию, совершенно одурачив общество в этом вопросе, доведя рекламу груди до абсурда; в то время как истина заключается в том, что груди — рассматриваемые как предмет любви — могут быть упакованы в картонные коробки и скреплены на верхней полке, пока у вас не возникнет необходимость воспользоваться ими. В подростковом возрасте они смущают вас до смерти, потому что они или чертовски малы и незаметны, или так же чертовски велики и громоздки; а когда вы становитесь старше, они становятся все более и более отвислыми, как шары у платиновой блондинки, которая так сильно презирала меня; в общем и целом, как признает большинство девушек, они представляют лишь обузу, потому что: а) единственное, что вы можете сделать с ними, это выставить их наружу, и б) вы вынуждены к постоянной борьбе с парнями, которые проникнуты идеей, схватив, держать их в своих жирных толстых руках Бог знает для какой цели.
Это изрядно возбуждает, но я должна признать, что вращение кисточек дало мне повод пересмотреть мои взгляды. Эта девица могла вращать две кисточки быстро и могла вращать их в разных направлениях, она могла их вращать в одном и том же направлении, она могла на лету остановить их вращение и заставить их вращаться в противоположных направлениях без всякой паузы. Я не могла увидеть, что это имеет какое-либо применение для процесса кормления новорожденного — больше похоже, что вы этими вращениями вызвали бы газы в животе или колики, — но это до смерти поразило меня как искусство. Большинство критиков, я чувствую, согласились бы со мной. Это ничего не выражает, это не имеет какой-либо функциональной цели; это было чисто абстрактное искусство. И это придавало «Болеро» Равеля совершенно иное измерение. Я сидела там, наблюдая за ней с широко открытым ртом.
Я не могла смириться с тем, что она остановилась. Я старалась выяснить, как, черт побери, она заставляет вращаться свои соски, потому что, если она была сложена, как и я, это было просто невозможно. И это, однако же, было возможным, потому что она была здесь прямо перед моим носом, вращающаяся столь плавно, что, я уверена, Равель гордился бы ею. Так что, когда она наконец остановилась, я поспешно глянула вокруг, не было ли кого из начальников «Магны интернэшнл эйрлайнз» поблизости (меня не удивило бы, если бы я обнаружила, по меньшей мере, мистера Гаррисона, который, закутавшись в турецкое полотенце, сурово наблюдает за мной из угла), подошла к девушке и заговорила с ней. Она была мила, приятна и скромна, насколько только возможно; и после того как мы недолго поговорили с ней и она обнаружила мою заинтересованность, она сказала:
— А вы не хотели бы попробовать сами, милочка? Это, конечно, было практически за пределами моей самой дикой мечты, но она подошла к своей полосатой пляжной сумке, вынула красную пластиковую коробку и нашла в ней пару кисточек, прикрепила их на моем теле — они обладали какой-то магической клейкостью, подобно ленте скотча. Я посмотрела на них, застонала и хрюкнула, стараясь заставить их вращаться. Но, конечно, ничего не произошло. Они просто свисали, как две свинцовые гирьки в безветренный день. Я не могла даже раскачать их из стороны в сторону, как маятник. Я сказала:
— Как долго вы учились их вращать?
Она рассмеялась:
— Около двенадцати лет.
Я сказала:
— Я думаю, что двенадцати минут каждый вечер будет явно недостаточно?
— Конечно, милочка.
Кисточки чуть-чуть колыхались, когда она сняла их с меня. Я сожалела, когда она их убрала. Но глянем правде в лицо. Двенадцать лет — это жутко долго. К тому времени, подумала я, доктор Дьюер утратил бы интерес.
Во всяком случае, все это помогло провести утро и удержало меня от глупостей.
Где-то после полудня я начала понимать, что обязала сделать что-то действительно решительное, чтобы повысить рейтинг своей популярности. При моих намерениях и целях я оказалась покинутой в «Шалеруа» — жестокий удар по самолюбию той, у которой в прошлом всегда было назначено на уик-энд столько свиданий, что ей не на все удавалось успеть. Альма исчезла без следа; Донна была в Пальм-Бич; Джурди осматривала брахманский скот. Аннетт отправилась на экскурсию. Я осталась с группой калифорнийских девушек, у которых зреет обида против «Магны интернэшнл эйрлайнз» из-за того, что их притащили в эти ужасные трущобы, Флорида. Наконец я оставила их и села у бассейна с маленькой черной книжечкой, читая о «Мартине-404» и обязанностях королевы-пчелы.
Я погрузилась в проблемы аварийной ситуации, когда почувствовала, что кто-то смотрит на меня. Я подняла голову и увидела Ната Брангуина в десяти ярдах от себя с тремя крупными, довольно упитанными мужчинами. Они все курили сигары, и вокруг них витала та странная необъяснимая атмосфера процветания, которой обладают некоторые люди, хотя, согласно стандартам Тома Ричи, они и не были безусловно прекрасно одеты. Я не знаю, как некоторые умеют мгновенно распознать их, но они были того сорта люди, которым стоит только щелкнуть пальцами в шикарном ресторане, и шесть официантов со всех ног бросаются к их столу. Я видела это достаточно часто.
Н. Б. махнул мне, и я не могла притвориться, что его здесь нет. Я в ответ ему слегка улыбнулась. Он сказал что-то остальным и подошел ко мне с дружеской ухмылкой:
— Привет, мисс Томпсон, вас не было видно несколько дней, как вы себя чувствуете?
— Прекрасно. — Что еще я могла ему ответить? — А как вы себя чувствуете, мистер Брангуин?
— Замечательно, просто замечательно. Вы хорошо провели время?
— Очень хорошо, спасибо.
Тогда он сказал:
— Могу ли я присесть на минутку?
Это был не мой отель. И я не могла сказать ему откровенно: «Сэр, мне запрещено общаться с вами». Я должна была поступить как человеческое существо.
Я сказала:
— Пожалуйста.
Он пододвинул кресло и сел. Он внезапно занервничал, как будто не знал, что сказать дальше. Он сжал свои руки и посмотрел на них, а затем улыбнулся мне снова и сказал:
— Извините за автомобиль.
— Извините меня. — Я не могла и думать о неопределенном ответе. Это была та тема, которую я не могла обсуждать.
И он стал милым, как обычно. Он засмеялся и сказал:
— Если бы я хоть на минуту задумался, я понял бы, какого вы сорта девушка. — Затем он перестал смеяться, его глаза стали серьезными, он посмотрел вниз на свои руки и сказал:
— Я не об этом хотел поговорить с вами, мисс Томпсон.
Я ждала.
Он сказал:
— Я прошлой ночью видел одну из ваших девушек, ту итальяночку. Хорошенькая брюнетка. Вы представили ее мне в «Комнате Короля-Солнца».
— Альма.
— Да. Я видел ее в ночном клубе с типом по имени Сонни Ки. Вы знаете Сонни Ки?
Я покачала головой.
— Поймите, мисс Томпсон, это не мое дело, но сделайте мне одолжение. Скажите вашей подруге, этот Сонни Ки не очень приятный парень. О'кей? Ей не следует встречаться с ним.
Я спросила:
— Почему?
Он покачал головой.
— Я не хочу вдаваться в детали. Только верьте мне. У этого парня неприятный характер, он не подходит для такой девушки.
— Она мне сказала, что он боксер.
— Да, он раньше участвовал в матчах. Но больше не участвует — вы понимаете мой намек, не так ли? Честно, кое-кто из ваших друзей мог бы подыскать кого-нибудь много лучше, чем Сонни Ки.
— Большое вам спасибо, мистер Брангуин. Я скажу ей.
— Да, скажите ей. Вот и все. Я уверен, она послушает вас. — Он улыбнулся. — Вы все еще называете меня Мистером Брангуином. Я думал, мы старые друзья. Не могли бы вы меня называть Нат или Н. Б. и как еще?
Я засмеялась, чтобы скрыть свое замешательство. Он посмотрел на свои часы.
— Ой. Уже время коктейля. Как насчет того, чтобы взглянуть в «Сувенир-бар» и слегка освежиться?
— На днях я сказала вам, мистер Брангуин, Н. Б., нам это не разрешено. Нам не разрешается пить, пока мы учимся.
— Жаль.
— Извините меня.
— Хорошо, — сказал он. — А как насчет того, чтобы встретиться чуть позже перед ужином? Что вы думаете об этом? Мы могли бы пойти в маленький клуб, который я знаю…
Я подняла маленькую черную книжечку.
— Мистер Брангуин… я хочу сказать — Н. Б., я не могу сделать этого. Я должна все это выучить. Каждое утро у нас тесты. Мне ужасно жаль.
— О'кей, — сказал он, поднимаясь. — Скажите вашей подруге о Сонни Ки, не забудьте. И я надеюсь, что вскоре снова с вами повстречаюсь, а?
— О, да.
Он выглядел обиженным. Он выглядел отвергнутым.
— Ну, до свидания, — сказал он, и я ответил: «До свидания», и он быстро ушел.
Рой Дьюер сидел за столом по ту сторону бассейна.
Я могла это знать. Я могла догадаться, что ни на одну минуту не могу скрыться от шпионов «Магны интернэшнл эйрлайнз», я могла бы знать, что они следовали за мной по пятам все двадцать четыре часа в сутки. Я закурила сигарету и курила в течение пяти минут; затем я загасила ее, взяла учебник и пошла вокруг бассейна к столику Роя Дьюера.
— Хелло, Кэрол, — сказал он радушно.
— Доктор Дьюер, вы знаете того мужчину, с которым я только что разговаривала?
Он не ответил.
— Доктор Дьюер, это был Нат Брангуин, известный игрок, который должен федеральному правительству сто пятьдесят тысяч долларов налога с дохода.
— Да, я узнал его.
— Доктор Дьюер, мистер Брангуин только что пригласил меня выпить с ним в «Сувенир-баре». Он просил меня поужинать с ним. Он пригласил меня пойти с ним в ночной клуб. У меня не было свидания за весь уик-энд, но я вспомнила, что я не должна, принести ущерба школе подготовки стюардесс связью с ним, потому я отказалась. Как вы думаете, я хорошая девушка, доктор Дьюер, сэр?
— Кэрол…
— Только, пожалуйста, позвольте мне закончить. Я не подходила к мистеру Брангуину. Он подошел ко мне. Я сидела здесь, поглощенная своим собственным делом — изучением учебника, ей-Богу, когда он подошел и пригласил меня выпить с ним. Теперь я хотела бы знать следующее: что я обязана делать весь уик-энд, чтобы избежать встреч с мистером Брангуином? Запереться у себя в комнате, как монашенка? Или надеть маску? Или что? Сэр?
— Кэрол, мы понимаем…
— Доктор Дьюер, значит, вы понимаете. Это все, что я хотела знать. Спасибо. До свидания, сэр.
Он подпрыгнул.
— Кэрол. Послушайте меня.
Я не хотела слушать его. Я хотела, чтобы он обнял меня, поцеловал меня и любил меня, а все, что он делал — это говорил, говорил, говорил. Говорил, говорил, говорил, говорил, говорил. Я с достоинством отправилась в номер. Там не было ни души, так что я могла броситься на кровать и хорошенько выплакаться, пока никто не мешает. Затем я открыла банку консервов тунца и сделала себе чашку чая, чтобы запить рыбу. Я начала думать о тех счастливых, беззаботных днях в Гриниче, Коннектикут, как весело было выйти с юным Томом Ричи, скакать с ним верхом, танцевать в кантри-клубе и каким нежным и заботливым он был в ту ночь, когда он вывел меня в сад, потому что у меня началась икота; и я желала себе смерти.
Аннетт первой возвратилась домой. Она была бездыханной от осмотра достопримечательностей. Я не могла ей помочь.
Джурди пришла следующей. Она была очень бледной.
Я сказала:
— Джурди, что случилось?
— Что случилось?
— Ты выглядишь такой бледной…
— Со мной все о'кей.
«Этот старый хрыч, -думала я, — он нашел к ней подход».
— Ты посмотрела брахманский скот? — поинтересовалась я.
— Да.
— Было интересно?
— Да.
— Ты хорошо провела время?
— Да.
Вот и все, что я могла вытянуть из нее. Но не требовалось ума Эйнштейна, чтобы понять, что ей пришлось отбиваться от старого хрыча. Бедная Джурди. У нее жизнь была очень похожа на мою.
Затем, к десяти часам, пришла Альма с волосами в беспорядке и с пятицентовой улыбкой на губах, как у Моны Лизы. Я хотела сразу же перейти к предупреждению Н. Б., но я не могла это сделать в присутствии других девушек. Я сказала:
— Привет, Альма. Как твое свидание?
— Очень милый парень. Настоящий джентльмен.
— Ты провела хорошо время?
— Каждую минуту. Обаятельный парень.
— Собираешься снова с ним встречаться?
Ее улыбка убила меня. Она сказала:
— Может быть. Возможно.
И, наконец, во втором часу, чуть покачиваясь, вошла Донна. Мы были все к этому времени в постели, но я оставила для нее свет в комнате, чтобы она знала куда идти.
Она на цыпочках подошла ко мне.
— Кэрол. Ты не спишь?
— Привет, Донна.
— Привет, милочка.
— Ты хорошо провела время со своими кузенами?
— Превосходно.
Я сказала:
— Уже поздно, ты знаешь. Тебе лучше лечь спать.
— О'кей. Поплаваем завтра утром?
— Конечно.
— Добрая, старушка Кэрол, — сказала она. — Добрая старая верная подружка, — и, пошатываясь, отошла. Я была удивлена тем, что она не бросила мне сухарь.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Небесные девушки - Глэмзер Бернард

Разделы:
123456789101112

Ваши комментарии
к роману Небесные девушки - Глэмзер Бернард


Комментарии к роману "Небесные девушки - Глэмзер Бернард" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100