Читать онлайн Ящик Пандоры, автора - Гейдж Элизабет, Раздел - XX в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Ящик Пандоры - Гейдж Элизабет бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.5 (Голосов: 6)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Ящик Пандоры - Гейдж Элизабет - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Ящик Пандоры - Гейдж Элизабет - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Гейдж Элизабет

Ящик Пандоры

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

XX

– Давай его сюда, Раймонд!
– Швыряй!
– Эй, молокосос! Оставь, это мой!
– Алекс, скажи ему, чтобы он кинул мне мяч!
Черная поверхность игровой площадки была усыпана битым стеклом, камнями и разным другим мусором. Пространство непосредственно перед баскетбольным щитом было кое-как расчищено. От сетки кольца, которая была раньше здесь, на ободе остался лишь жалкий клочок.
Старый, ободранный волейбольный мяч, – очевидно, стащенный откуда-то, – был причудливо разрисован мелками, которыми уличные художники расписывают стены домов и асфальт. Он взвился в серый воздух над головами небольшой кучки орущих и толкающихся ребят, пролетел по крутой дуге и упал в ждущее его кольцо на щите. Приземлился он уже за «аутом» и запрыгал по земле, заваленной мусором, как помойка.
В игре участвовало семеро подростков. Все были темнокожие. Все – сухие как щепки, однако жизненная энергия так и переполняла их. Они резво бегали и прыгали под баскетбольным кольцом, отчаянно пихая друг друга. Достаточно было кинуть один взгляд на их руки и ноги, чтобы понять, что ребята хронически недоедают. И тем не менее они быстро росли. Кости становились все длиннее, голоса готовы были вот-вот сломаться и навсегда утратить детскую звонкость. Ясно было, что пройдет совсем немного времени, и мальчишеские жесты и гримасы сменятся манерной вялостью уверенных в себе городских тинэйджеров. В их организмах конкурировали между собой два противоположных процесса: рост и увядание. Рост от природы, увядание от жизненных условий. Побеждал рост, однако увядание не сдавалось без ожесточенной борьбы и грозило еще напомнить о себе остаточными явлениями уже в период зрелости.
Лаура легко передвигалась по кромке игровой площадки, быстро делая один снимок за другим. Каждый раз она профессионально, почти мгновенно, перестраивала фокус и апертуру на своей «Лейке», неуловимым движением передвигала пленку на следующий кадр и даже заменяла катушки с такой же ловкостью, с какой любой из этих ребят мог бы сорвать обертку с конфеты.
Объектив ее фотокамеры не обращал внимания ни на кого из играющих, кроме одного подростка. Зато за ним он следил неотрывно. Его звали Алексом. В свои пятнадцать лет он был вторым по старшинству в этой компании и безусловно первым по всем остальным параметрам. Он был вожаком. Вот и сейчас он почта неподвижно стоял в самом центре игрового пространства, словно бы олицетворяя собой непоколебимый символ власти. Порой он тихим голосом отдавал команды своим приятелям, взглядом или коротким кивком головы показывал в ту сторону, куда через пару секунд летел мяч. Весь его вид говорил, что его душа уже не лежит к этой «детской игре», что у него есть дела поважнее. Но роль дирижера матча он все же выполнял, так как знал, что никто другой с ней не справился бы.
В своем специальном ящике дома Лаура уже собрала около пятисот фотографий Алекса. Впервые она увидела его четыре месяца назад в парке Морнингсайд, недалеко от Сто тринадцатой улицы, познакомилась и тут же предложила ему стать объектом ее съемки. С того самого времени они стали настоящими друзьями. Она приезжала снимать его так часто, как только могла. Когда это происходило в его районе и среди его приятелей, он разыгрывал из себя защитника.
Его старшей сестре, которая еще в детстве стала проституткой, было теперь семнадцать. Кроме нее, у Алекса было еще две сестренки и брат. Их мать, тридцатидевятилетняя женщина, с тех пор, как два года назад с ней случился удар, все время неподвижно лежала на кровати, спокойно наблюдая, как носятся по дому ее неугомонные дети.
Алекс был глубоко семейным человеком. Отец исчез из их дома много лет назад. Алекс делал вид, что исправно посещает школу – это было бесплатное учебное заведение, которое располагалось на Морис-авеню, 18, – и имел свою «С» с минусом, ни разу не открыв книги и ни разу не снизойдя до ответа на вопрос учителя. В основном же в светлое время дня он шатался по улицам со своими дружками или в одиночестве, «тусуясь», суетясь в округе, воруя и помаленьку реализовывая краденое.
Каждый день он заключал с разными людьми всевозможные пари. Курил «Пэл-Мэл» или «Лаки Страйк», если удавалось «стырить» их с лотка, пил все, что только мог стащить, ежедневно дымил марихуаной, пробовал героин и кокаин и, наконец, по-мелкому торговал «наркотой».
Вырученные в различных делах и делишках деньги он тратил на семью. Каждый вечер он ходил с одной из своих сестер в магазин за продуктами, сидел во главе обеденного стола, как будто строгий отец, учил младших, как прилично вести себя за столом, и терпеливо кормил с ложечки беспомощную мать, не прислушиваясь, однако, к ее стонам и нечленораздельным жалобам на жизнь и свое состояние.
Алекса можно было по-всякому назвать. Но, принимая во внимание те дикие городские условия, в которых он жил, он был просто святым. Его привязанность к семье, к семье, которую не он завел и которую не мог спасти, несмотря на свои отчаянные усилия, была трогательной и достойной внимательного взгляда со стороны. Он с пониманием относился к состоянию матери и нежно ухаживал за ней, за братом же и сестрами следил с терпением, несвойственным для ребят его возраста. Тот факт, что сестрам была уготована почти неизбежная судьба проституток, а брат был обречен войти в одну из уличных банд, нисколько не умалял его любви к ним и никогда не затуманивал его взгляд, когда он смотрел на них. К тому же Алекс был гением. В этом у Лауры не было никаких сомнений. Достаточно было провести с ним пятиминутный разговор, причем на любую тему, как становилось ясно, что он обладает мощным интеллектом и богатым воображением.
Алекса можно было по праву назвать и преступником. Он не понаслышке знал о таких вещах, как ночная кража со взломом, вооруженное ограбление, нападение, вымогательство и прочее. Временами он «сутенерил». Множество раз устраивал поджоги. Единственная причина, почему он ни разу не попал в исправительную школу, заключалась в том, что он был слишком умен, чтобы дать себя арестовать.
В других условиях и при других обстоятельствах Алекс, возможно, мог стать врачом, философом или государственным деятелем. Что до уличных «увлечений» молодости, так у кого ж их не было? Алекс перебесился бы, как и остальные. Его природное мужество и обостренное чувство справедливости, возможно, сделали бы его даже проповедником или общественным деятелем. Он был весь переполнен творческой энергией, благодаря которой со временем мог бы стать неплохим писателем, поэтом или драматургом.
Но было ясно, что Алекс, скорее всего, окончит свои дни в тюрьме. Если не тюрьма, так уличная поножовщина или передозировка наркотика. Не одно, так другое.
И все же его гениальность была «написана» у него на лице, а сквозь линзы «Лейки» казалась еще заметнее. Лаура увидела свет интеллекта в нем в первую же их встречу. С тех пор она уже не отставала от мальчика.
Она старалась снимать его как можно чаще. Нужно было торопиться. Время работало против нее. Алекс взрослел прямо на глазах. Сегодня, например, он был уже выше на два дюйма, чем в первый день съемок. Скоро он перестанет быть мальчишкой. Задорный блеск в его глазах мог погаснуть в любую минуту. Забавная мальчишеская неугомонность также могла исчезнуть. Неумолимое превращение шумного ребенка в мрачноватого, затюканного тяжелой жизнью и бедностью мужика неизбежно совершалось. Каждый день. Каждый час.
Поэтому Лаура никогда не упускала случая его поснимать. Вот и сегодня, несмотря на трудное утро, проведенное за окончанием набросков последней партии моделей, она закинула на плечо громоздкую сумку с фотокамерой и направилась в Бронкс. Ей хотелось сделать сегодня несколько хороших снимков Алекса на фоне его ребят.
Несмотря на загруженность работой, Лаура чувствовала себя сегодня хорошо. И дело было, наверно, не только и даже не столько в том, что ею овладело вдохновение. Просто ее согревало осознание того, что внутри нее зреет новая жизнь и что у нее началась новая светлая полоса в жизни с Тимом.
С того самого дня, когда была подтверждена ее беременность, взаимоотношения с Тимом стали резко улучшаться. Тим окружил ее любовью, заботой и страшно переживал и извинялся за ту ночь, когда ударил ее. Оба понимали, что это нагромождение недоразумений, связанных с ее потерянной запиской и абсурдным приключением в тюрьме с Марией, породило беду, которая была бы немыслима, если бы они оба не находились в состоянии сильного стресса.
Лаура любила Тима. Даже той ночью, когда он ударил ее, у нее не появилось мысли бросить его. Было очевидно, что его захлестнули эмоции слишком сильные, и он не смог с ними справиться. Это были переживания, уходящие корнями в его прошлое, память о котором всегда была для него болезненна. Переживания, от которых он, в сущности, не мог избавиться.
И кроме того, она не побоялась признаться себе, что в последнее время полностью отдалась своему новому увлечению, окунувшись в него с головой, за счет того дела, ради которого он отдавал всего себя, лишь бы помочь ей. Их совместная жизнь только-только начала налаживаться, как Тим почувствовал, что Лаура оставляет его буквально в беде. Сыграли тут свою роль и неблагоприятные явления той тяжкой жизни, которая была у него в детстве и юности. Словом, его тревога переросла в ревность. Он способен был понимать, что эта его ревность просто абсурдна, но ничего не мог поделать с собой: она взяла над ним верх.
Но теперь было совершенно очевидно, что он искренне раскаивался в том, что случилось. К тому же теперь Лаура носила в себе его ребенка. Это было самым убедительным доказательством того, как важна ей их совместная жизнь, как он ей по-прежнему дорог, как она привязана к нему… Теперь ее побочные занятия уже не вызывали в нем бурных переживаний. Главное было то, что она носила его ребенка!
Тим наконец смирился с ее увлечением фотографией, терпел ее постоянные отлучки с камерой на плече и постоянные уединения в темной комнате для проявления пленок. Он изо всех сил старался с пониманием относиться к этому. При каждом удобном случае повторял себе, что ее творческая энергия, которая значила для нее очень многое, должна находить выход так или иначе. Так пусть это будут занятия фотосъемкой. Он делал все, чтобы помочь ей поддерживать на должном уровне «Лаура, Лимитед», чтобы у нее еще оставались силы и время на фотографию. Было решено, что они как-нибудь справятся и с тем, и с другим.
Он и теперь продолжал высказывать свои возражения по поводу ее увлечения, однако уже больше в шутливой манере.
– Ты загонишь себя до смерти, – говорил он. – Посмотри на себя! А теперь взгляни на эту сумку, которую ты прешь на себе через весь Нью-Йорк! Не страшно? Ты износишься до дыр. Успокойся, отдышись. Продолжай, если тебе это так нравится, но полегче, полегче!
Когда он возражал в таком духе, она никогда не прерывала его, давая ему возможность выговориться до конца. Не прерывала, потому что чувствовала его нежность, заботу о себе, которая отзывалась эхом в его словах. Ту самую заботу, которую он проявлял по отношению к ней постоянно, начиная со времени их первой встречи, когда она была швеей. В его шутливых замечаниях также ощущалась тень восхищения ее мужеством, благодаря которому она практически ежедневно взваливала на себя тяжелую сумку и брала курс на Бронкс.
– Доктор предупреждал меня, что я должна вести активный образ жизни, – защищалась она порой. – Это раньше считалось, что беременной женщине лучше все время оставаться в постели. С тех пор медицинская наука далеко шагнула вперед и эти глупости были отменены. Ты же сам это слышал.
– Активный образ жизни – это верно. С этим я согласен, – упрямым голосом продолжал Тим. – Но ты проявляешь излишнюю активность, о которой доктор ничего не говорил. Разве он предписывал тебе с начала беременности разрываться между двумя работами? Он разве советовал тебе почаще гулять по тем районам, где в любую минуту можно запросто расстаться с жизнью?
При этом он улыбался. Однако стоило приглядеться к нему повнимательнее, как становилось совершенно ясно, что он всерьез недоволен увлечением жены. Это сквозило в его взгляде. Он был недоволен, хотя и уважал ее отношение к выбранному делу. В этом Лаура не сомневалась. И хотя Тим не проявлял заинтересованности к ее работе, не просил показать снимки, никогда не обсуждал их с ней, он по крайней мере смирился с ее увлечением как с неотъемлемой частью их совместной жизни, что в любом случае не должно было вбивать клин в их супружескую жизнь, разъединять их.
Лаура и Тим в последнее время были счастливы. Ребенок словно открыл для них обоих двери в новую жизнь, залитую светом и наполненную радостью. Они были готовы, держась за руки, переступить этот порог.
Наконец баскетбольная игра закончилась, и Лаура прекратила съемку. Тут ребята обступили ее со всех сторон и стали подбивать на то, чтобы она «щелкнула» их всех вместе. Она со смехом согласилась и приказала им собраться перед забором из железной сетки, который огораживал спортивную площадку.
Лаура подхватила свою сумку, отнесла ее к забору, затем зарядила в «Лейку» новую пленку и отошла на несколько шагов от группы подростков.
– Так, – проговорила она, глядя в объектив. – Поближе друг к другу, а то кто-нибудь останется в «молоке»…
Самые младшие от радости не стояли на месте, а все крутились, подпрыгивали и менялись друг с другом местами. Алексу пришлось успокоить их строгим окриком.
Через пару минут ребята встали именно так, как хотела Лаура. Алекс был в центре группы, на первом плане.
Лаура неподвижно застыла перед ребятами, нацелившись на них объективом своей камеры.
Внезапно руки ее дрогнули и ослабли…
– Секунду, – извинилась она, подняв руку. Автоматически, повинуясь необъяснимому импульсу, она опустилась на одно колено. В джинсах и кожаной куртке она выглядела сверстницей этих ребят. Несмотря на то, что это, в сущности, были еще дети, она была меньше их, тоньше…
Она опустила глаза в землю, словно пытаясь опереться о нее своим взглядом. Затем снова навела на переминавшихся с ноги на ногу ребят объектив камеры.
– Ну давай, Лаура! – крикнул один из них. – Сколько еще ждать-то?
– Прошу прощения, – слабым голосом проговорила она. – Я…
Вдруг по ее лицу мгновенно разлилась смертельная бледность. Голос у нее пропал, и она не смогла закончить фразу. В следующее мгновение она почувствовала, что теряет равновесие.
Алекс оттолкнул сидевшего перед ним приятеля и бросился к Лауре.
Однако он опоздал. Она упала лицом вниз прямо на землю, накрыв своим телом камеру. Когда он добежал до нее, Лаура уже была без сознания.
Спустя час все было кончено. Обессилевшая и выжатая как лимон, Лаура неподвижно лежала на постели родильного отделения медицинского центра «Монтефиор» в Бронксе. Сквозь пелену, стоявшую перед глазами, она равнодушно наблюдала за передвижениями медсестры по палате, две стенки в которой были прозрачные. По обе стороны от Лауры лежали женщины. Они улыбались.
Это и понятно – родильное отделение.
У Лауры же…
Ребенок умер.
Вот и все. Так просто.
Врачи реанимации, собственно, выполняли роль почти что статистов. Работа врача при выкидыше обычно ограничивается чисткой, наблюдением за деятельностью жизненно важных органов и за тем, чтобы больная не потеряла слишком много крови.
Ей сказали, что ей очень повезло, что она в момент операции была без сознания.
У Лауры было как раз иное мнение. Она жалела о том, что ничего не видела, не чувствовала и не знала. Если бы она прошла через эту боль с открытыми глазами, ей, наверно, было бы легче. А получилось все как-то нереально. Еще час назад ребенок был жив и радовался вместе с матерью жизни, потом она заснула, а когда проснулась, то ребенка уже не было…
Доктор Энсор специально примчался из своего офиса в центре города в эту больницу, чтобы возглавить уход за пациенткой. Он решил, что она должна будет остаться в палате на ночь. Теперь ей спешить было некуда и незачем.
Она очнулась как раз тогда, когда он входил в палату. С первого взгляда на Лауру он безошибочно определил, что она страшно переживает.
– Лаура, только не начинай, ради Бога, возлагать вину за то, что случилось, на себя, – предупредил он ее. – Ты, наверно, думаешь, что довела себя до этого большими нагрузками? Вот и ошибаешься. Я уверен, что работа твоя не имеет к этому никакого отношения. Такое случается со многими женщинами. Твоей вины тут нет…
Она схватила его за руку и тихо проговорила:
– Ты знаешь, за что я себя виню. Он легонько похлопал ее по руке.
– Понятно, – сказал он. – Об этом тебе тоже нечего беспокоиться, это я заявляю тебе как врач. Я провел самое тщательное обследование. Аборт, который ты перенесла, был произведен очень квалифицированным специалистом. Никаких повреждений я не обнаружил. У тебя будет много детей, Лаура. Столько, сколько тебе захочется иметь. Вот увидишь. В следующий раз мы будем вести себя более осторожно, разумеется, но учти: оснований для пессимизма нет никаких. То, что с тобой случилось, – вещь необъяснимая. Перед гинекологами и акушерами стоит очень много вопросов, на которые медицинская наука ответов пока не дала. Главное сейчас – не начинать обвинять во всем себя. Пользы от этого не будет, а вред возможен очень серьезный, если ты подорвешь свое психическое равновесие. Вышла осечка, Лаура, вот и все. С кем не бывает? Ты веришь мне?
Она утвердительно кивнула. Впрочем, не столько для того, чтобы успокоить себя, сколько его. Она хотела, чтобы он поскорее ушел и оставил ее наедине со своей болью. В душе она казнила себя так, как будто ребенок родился в срок, но родился мертвым. И хотя на самом деле все было по-другому, ей не становилось от этого легче. Ей казалось, что сама смерть обосновалась в ее матке, на стенках которой остались шрамы от того давнего аборта. Смерть вцепилась в ее чрево своими железно-ржавыми когтями шесть с половиной лет назад и с тех пор ни на секунду не ослабляла хватки. Она просто до времени дремала в ней, но теперь вновь воспряла, чтобы отнять у Лауры новую крохотную жизнь, зачатую ею, лишить ее последних надежд.
Понимая ее состояние, доктор перед уходом дал Лауре сильное успокоительное. Она очень хотела дождаться Тима, который должен был вот-вот прийти. Но лекарство вместе с ее переживаниями и депрессией ввергло ее в состояние беспамятства.
Она не сопротивлялась своему организму, когда поняла, что внешний мир начинает терять перед ее глазами четкие очертания. Наоборот, ее посетило душевное облегчение. Ни о чем больше не думая, она провалилась в глубокий сон.
Тим появился в больнице в шесть тридцать.
Он находился за городом – навещал одного торговца в Нью-Хейвене, когда по телефону узнал о печальных новостях. Давка и пробки на дороге задержали его на пути в город почти на два часа. Отчаянно ругаясь, он вынужден был играть в эту идиотскую игру с бесконечными остановками и мелкими рывками вперед, а в это самое время его жена, обессиленная операцией, лежала в незнакомой больнице всего в нескольких милях от него.
Когда он добрался до места, доктора Энсора уже и след простыл. Дежурный врач объяснил Тиму, что произошло. Первые же слова повергли его в состояние полнейшего отупения и оцепенения. Далеко не сразу он понял, какая именно беда обрушилась на его семью. Его захлестнуло сразу множество переживаний, однако на первый план вышла тревога за Лауру.
Его провели в ту палату, где она лежала, огородили от остальных больных ширмочкой и оставили наедине с женой. Уходя, медсестра предупредила его о том, что он может оставаться здесь только до окончания приемных часов.
– Она все равно сейчас спит, – сказала медсестра. – До утра не проснется, можете быть уверены. Я бы вам посоветовала отправляться домой и самому хорошенько отдохнуть. Приходите завтра, когда она проснется…
– Я совсем немного посижу, ладно? – попросил Тим. Оставшись наедине с Лаурой, он сочувственным взглядом окинул всю ее маленькую фигурку, скрывшуюся под одеялом, затем его взгляд задержался на ее бледном, уставшем лице. Он смотрел на нее и пытался представить себе ту скорбь и боль, которые овладели ею, когда она узнала о том, что с ней стряслось. Он мог это представить.
Тим твердо решил сделать все от него зависящее, чтобы убедить ее в том, что во всем этом не было ее вины, что их жизнь – это открытая в самом начале книга, что он по-прежнему любит ее.
Он старался не сосредоточиваться на болезненных мыслях, рождавшихся в его голове. Вместо этого он вспомнил, какой счастливой выглядела Лаура все последние недели, как он сидел на диване в их гостиной и держал ее голову на своих коленях, легко прикасаясь к ее животу. Он вспомнил о том, с какой радостью готовился к таинству рождения нового человека.
Еще в те давние дни, когда он только влюбился в Лауру, ему казалось, что она лучше любой другой предназначена для того, чтобы рожать красивых детей. Это ощущение складывалось из целого ряда вроде бы разрозненных и никак друг с другом не связанных обстоятельств. Например, свежесть ее юбок. Ее нежная белая кожа. Тепло ее женского тела под облегающей одеждой. Ее проворные пальцы. Все это в совокупности почему-то говорило ему, что она создана, чтобы быть Матерью. И это была та самая Лаура, которую он полюбил. Та самая Лаура, которую он чуть было не потерял во время недавнего мучительного периода в их семейной жизни. Та самая Лаура, которую он вновь обрел, когда стало известно о ее беременности. Тогда его охватила просто безумная радость, о которой теперь он мог лишь вспоминать…
Он и сейчас старался в мыслях не упрекать ее за изматывающие организм «побеги» из дома в Бронкс с тяжелой сумкой на плече. Он старался не думать о том, что беда застала ее именно тогда, когда она была на этих опасных улицах в обществе несовершеннолетних хулиганов…
Ведь он столько раз пытался отговорить ее от этого увлечения фотографией, которое засасывало ее, как наркотик. Но она не прислушивалась к доводам разума. Что было делать? Казалось, в мире просто не существует такой силы, которая смогла бы оторвать ее от фотокамеры.
Но даже доктор не подумал всерьез о том, какое пагубное влияние постоянные перегрузки могут оказать на ее слабый, хрупкий организм! Он не говорил ей, чтобы она успокоилась, остепенилась, хотя бы на самое ответственное время.
Возможно, действительно никто не виноват в том, что случилось. Возможно, это был последний удар злого рока, который с самого начала не давал им спокойно и счастливо жить вместе, постоянно выстраивал между ними невидимые стены, воздвигал препятствия на пути к счастью, когда они были от него в каком-нибудь шаге.
Им казалось, что с рождением ребенка все окончательно наладится. Ее беременность была сродни божественному чуду, которое развеяло все его сомнения и подозрения. Она так долго медлила с этим, ее привязанность к нему и их совместной жизни порой приобретала столь неясные очертания, что не было ничего удивительного в том, что в какой-то момент в нем стали шевелиться сомнения. К тому же у нее появились интересы – та же фотография, – которые явно отдаляли ее от него и от дома.
Благодаря беременности все его сомнения и подозрения прекратились. И вот теперь нужно все начинать сначала.
Завершив эту мысль, Тим поднял взгляд на стену и заметил приколотую к ней историю болезни.
Он украдкой поднялся со стула, быстро оглянулся на дверь, убедился в том, что медсестра далеко, и, протянув руку, осторожно снял медицинскую карту с крючка.
Она насчитывала несколько страниц, заполненных небрежным почерком врача. Тиму трудно было разобрать эти каракули. Он стал поспешно пролистывать карту, смутно надеясь на то, что сможет отыскать объяснение, ключ к той беде, которая постигла Лауру, его и их ребенка.
Вдруг его внимание привлекла одна из записей.
«Предыдущая беременность была прервана вынужденным абортом в январе 1952 года.
Несмотря на то, что операция производилась не в стационарных условиях, у пациентки не было ни кровотечения, ни инфекции, ни каких-либо других остаточных неблагоприятных последствий. Связь между абортом и вынужденным прерыванием настоящей беременности определенно не просматривается».
У Тима перехватило дыхание. Он перечитал эту запись еще раз. Глаза его широко раскрылись. Земля, казалось, набирая обороты, стремительно закружилась у него под ногами. Он весь оцепенел. Руки крепко сжимали жесткую карту.
Аборт…
Это нехитрое слово копьем вонзилось ему в мозг. Он перевел взгляд с карты на спящую жену, затем снова на карту.
Аборт…
Внутри Тима что-то оборвалось и затихло. Ему стало холодно, зябко. В глазах потемнело. Оцепенение родилось где-то в его животе, опустилось по ногам до самых подошв, затем стремительно поднялось по позвоночнику и, наконец, ударило в самое сердце. Оно оледенело. Мозг затмил страх. Ему стало трудно дышать. Впрочем, он сейчас не обращал на это внимания. Может, он вообще перестал дышать…
Аборт!
Он еще раз взглянул на дату, указанную в той записи. Значит, шесть лет назад. За год до того, как они вообще познакомились. За год до того знаменательного дня, когда в результате жизненных перипетий он поднимался по лестнице в ту маленькую квартиру, где она занималась шитьем.
С первого дня их знакомства он окружил ее заботой, прочным щитом, ограждавшим ее от мирских несправедливостей, от ее собственных слабостей… Но это случилось за целый год до их встречи. Он еще не знал Лауру, а какой-то мужчина уже был с ней и выпустил в ее лоно струю своего поганого семени. В ее чреве был зачат ребенок, и она уничтожила эту жизнь. Аборт!
Постепенно внутренняя боль Тима переросла в черную, безумную и ослепляющую ярость. Внешний мир стал затуманиваться перед его глазами. Он уже не мог сосредоточиться ни на тихо спящей женщине, ставшей такой далекой и такой неузнаваемой в своем беспамятстве, ни на белых простынях, ни на тускло-серой палате, ни на мертвом коридоре, который тянулся за прозрачной стеной. Внутри него произошел ужасающий взрыв, от которого померк и развалился на бесформенные куски этот враждебный, бессмысленно жестокий и несправедливый, убийственный внешний мир.
Ребенок Тима умер. Женское чрево, которое должно было стать его первым домом – самым главным и самым уютным, исторгло его как нечто недостойное жизни. Тем самым частично был истреблен и сам Тим, и кровь его предков. Все это было жестоко убито безо всякой причины, развеяно в пыль, уничтожено невидимой рукой, которая однажды запятнала нежное тело его возлюбленной, испоганила его своим прикосновением.
Боль, невыносимая сама по себе, разрывавшая его сердце, заставляла его еще и думать о крушении всех его надежд, крушении его семьи, его будущего. О крушении всего того, во что он верил, что считал в своей жизни дорогим и близким. Каждой клеточкой своего тела он ощутил триумф смерти над жизнью, торжество измены над любовью.
Теперь ему стало все понятно. Теперь тайна раскрылась ему. Та страшная тайна, которая подтачивала его счастье все эти годы. Годы сомнений и борьбы за любовь.
С хладнокровием, которое удивило его самого, Тим прикрепил медицинскую карту обратно на стену над кроватью Лауры. Затем он опустил глаза на свою жену. В его взгляде сквозил страшный приговор. В его свете она предстала перед ним такой, какой он ее никогда не видел. Теперь ему была открыта истина, которую она так долго и так ловко скрывала от него, которую ей удавалось прятать от него даже на супружеском ложе… Но она оказалась недостаточно хитрой. Вышла промашка, и он ею воспользовался. Тайна перестала существовать для него. Теперь он знал все. И сила этого знания, которая пробивала сейчас себе путь в тайниках его души, однажды обрушится на нее.
Он медленно поднялся со стула, подхватив с его спинки свой пиджак, и вышел из палаты, оставив за своей спиной безмятежно спавшую Лауру.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Ящик Пандоры - Гейдж Элизабет



Грустный осадок после прочтения,это жизненный роман без розовых соплей.затянуло прочитала и не пожалела...
Ящик Пандоры - Гейдж ЭлизабетСоня
17.05.2016, 12.10





Предыдущие романы этого автора вообще класс не оторваться 10+++
Ящик Пандоры - Гейдж ЭлизабетСоня
17.05.2016, 12.25








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100