Читать онлайн Ящик Пандоры Книги 1-2, автора - Гейдж Элизабет, Раздел - XVIII в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Ящик Пандоры Книги 1-2 - Гейдж Элизабет бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.73 (Голосов: 11)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Ящик Пандоры Книги 1-2 - Гейдж Элизабет - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Ящик Пандоры Книги 1-2 - Гейдж Элизабет - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Гейдж Элизабет

Ящик Пандоры Книги 1-2

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

XVIII

22 января 1955 года
Уинтроп Эллис Бонд IV в свои шестьдесят четыре года был вполне довольным жизнью человеком. Он был председателем правления «У. У. Бонд», третьего самого большого конгломерата, основанного в США, и одной из десяти самых больших корпораций в мире. Так как компания начала свою деятельность со строительства железных дорог еще в девятнадцатом веке и росла вместе с Америкой, то в настоящий момент Уинтроп Бонд был одним из самых богатых людей в мире.
Он был всецело занят своей работой. К тому времени, как он унаследовал компанию, она уже выросла из железнодорожного и угольного концерна в спрутовидного монстра с капиталовложениями во всех отраслях промышленности, науки, связи и банках. Две мировые войны завершили этот процесс и «У. У. Бонд» была сегодня фактически расчетной палатой, которая заставляла функционировать американский бизнес.
Довольно странно, но Уинтроп Бонд – или Уин, как называли его родственники и друзья – в душе не был бизнесменом. Он никогда не был движущей силой роста своей компании. Он унаследовал дело отца, но не его деловой характер. Эта черта, казалось, переходила из поколение в поколение.
Первый Уинтроп Бонд, дедушка Уина, построил компанию из сети почти обанкротившихся фирм, превратив ее в собственность великой баронской династии. Но дедушка Уинтроп II был неуверенным распорядителем, пока его сын Уинтроп III не принял от него управление, будучи еще двадцатилетним выпускником Йеля, и не увеличил размеры корпорации в десять раз.
В течение трех десятилетий Уинтроп III стоял у руля управления, не давая покоя своей кроткой семье так же, как и конкурентам. Потом он умер от сердечного приступа – врожденная болезнь Бондов, неспокойная жизнь которых несомненно ускоряла ее процесс – и компания перешла к Уинтропу IV.
К тому времени «У. У. Бонд» была уже слишком большим чудовищем, чтобы можно было остановить ее рост. Уин Бонд, у которого был довольно консервативный характер и врожденный страх перед ненужным риском, умудрялся удерживать рост компании в разумных пределах, и в довольно безопасном финансовом положении. Благодаря его предосторожностям и заботе о финансовом управлении, корпорация выжила в годы Великой Депрессии, ни разу не оступившись, и продолжала проникать в международные финансовые центры, которые сначала привели мир ко второй мировой войне, а затем вывели из нее.
За время своей долгой карьеры Уин избегал большой оригинальности, но в то же время и больших глупостей.
Уин, возможно, мог бы делать свою работу лучше. Он знал, что «У. У. Бонд» в более деятельных руках могла бы стать крупнейшей корпорацией в мире. На сегодня она была одной из самых уважаемых. Уин, несомненно, работал неважно.
У самого Уина было двадцать шесть процентов акций компании. Его личный капитал превышал триста пятьдесят миллионов. Он, по сути, всю свою жизнь жил как король, окруженный беспокойными советниками, телефонными звонками и ответственностью, наигранной и настоящей.
И, подобно королю, он был одинок. Количество близких друзей, которым можно было доверять, не увеличивалось с приходом к власти. Человек, который наследует такое положение, должен советоваться сам с собой. Такой образ жизни не подходил Уину, который по своей природе был человеком скорее мягким, чем смелым, рожденным любить и быть любимым и избегать жестокостей жизни.
Но Уин прекрасно понимал, кем и чем он являлся, чтобы определить свое место в мире. Он делал это, забиваясь в один из самых крошечных и укромнейших уголков своей личной жизни. Его жена – наследница одной из процветающих химических фирм, которая, выйдя замуж за Бонда, объединила богатство своей семьи с «У. У. Бонд», в то же время завладев сердцем Уина, – помогала ему в этом.
Они занимали единственный этаж особняка на Мэдисон-авеню, где устроили себе небольшую квартирку. Эйлин любила готовить, и Уин научился помогать ей делать салаты на кухне, которую они оборудовали наверху. Они редко посещали свои дома в Нью-Порте и Шоколадной бухте, делая это в основном ради детей. Они спокойно жили в своих комнатах, слушая по вечерам радио, Уин, читая финансовые новости и вестерны, его жена, занятая вязанием для него свитера или носков.
Их единственным настоящим «домом далеко от дома» была вилла, построенная Уином на скалистом побережье Напили. Два-три раза в год он удалялся туда вместе с женой на пару недель, чтобы глотнуть тропического воздуха. Плеск моря, песок и замечательная растительность, казалось, расслабляли Уина, восстанавливая его силы, и в этом экзотическом месте, таком далеком от шумных улиц Манхэттена, он как нигде чувствовал себя ближе к Эйлин.
Уин не считал себя слишком оригинальным или одаренным человеком. Он получал удовольствие от игры в гольф, катания на свой яхте – он не был сильным пловцом и никогда бы не рискнул сам управлять яхтой – и от вечеров с Эйлин.
Его единственной страстью были картины импрессионистов. Бонды, благодаря бабушке Ханне, оказывали покровительство Ренуару и Моне, когда те были живы. В коллекции семьи были некоторые самые значительные их работы, также как и работы Дега, Писсаро и несравненного Мане.
Уин полюбил эти полотна, будучи еще ребенком, когда он бегал по залам особняка на Мэдисон авеню. Радужные пейзажи наполняли его чувством умиротворенности и безопасности, а женщины Ренуара, такие румяные и мягкие, напоминали ему его мать и бабушку.
Когда он вырос, то проявил активный интерес к приобретению новых картин. Они медленно поднимались в цене в двадцатых и тридцатых годах, но для человека с чековой книжкой Бонда они не дорожали. Уин купил Ренуара за пятнадцать тысяч долларов, поля и лилии Моне за двадцать тысяч, танцовщиц Дега за семь с половиной и портреты Мане едва ли за большую сумму.
Живопись была для Уина радостью и страстью. Сегодня коллекция импрессионистов Бонда оценивалась почти в семьдесят миллионов долларов и дорожала с каждым днем, так как работы французских мастеров штурмом брали мир.
Уин окружил себя картинами. Иногда, закрывая шторы на окнах, он включал подсветку и наблюдал, как маленькие лампочки освещали дам Ренуара на стенах его кабинета. Он сидел так часами после обеда, ощущая томление своей юности, которая рисовала жизнь в розовом свете.
Теперь Уин остался один. Эйлин, его единственный настоящий друг во всем мире, умерла от рака семь лет назад после длительной борьбы с болезнью. Ее потеря опустошила Уина. У него больше ни на что не осталось сил, кроме как на заседания правления, чтение романов и на спокойные размышления.
Его двое детей, сын Уинтроп V (которого называли Тони, чтобы избежать путаницы в связи с чрезмерным обилием Уинтропов в семье) и дочь Гей никогда не были особенно близки со своими родителями. Они прошли через жизнь Уина как привидения, не оставив почти никакого следа, кроме волнений о поврежденных коленках, разбитых лодыжках, школьных соревнованиях, уроках музыки, слезах из-за мальчишек и скандалов из-за поздних свиданий. Сейчас Тони был членом правления, секретарем исполнительного комитета, а Гей вышла замуж в семью коммерсантов Конуэй.
Уин привык проводить время вдвоем с Эйлин, и когда она умерла, в мире не осталось ничего, что бы он ценил. Остаток жизни виделся ему как постоянная потеря его необходимости и незаменимости, так как Тони все больше вникал в дела; как еще большая поглощенность его художественной коллекцией и проведение все большего времени в Напили, где мягко катящиеся волны напоминали ему об Эйлин и о его разбитой мечте провести остаток дней с ней.
У него был небольшой сердечный приступ три года назад, недостаточно серьезный, чтобы изменить его образ жизни. Но врачи предупредили его, что пора проще относиться к вещам. Они не могли знать, как он примет этот совет.
Конечно, Уину было только шестьдесят четыре. В семье его поддразнивали, ведь он был самым желанным вдовцом на всем американском континенте, а его товарищи по клубу в Нью-Йорке всегда отпускали шуточки по поводу его счастливой холостяцкой жизни и о том, как прекрасно он, должно быть, проводит время. Но его друзья уже давно перестали представлять ему женщин. Все видели, что он не может забыть Эйлин, что он слишком стар и слишком устал для романтики и целиком ушел в свое одиночество и воспоминания.
Его внуки вносили желанный беспорядок в его жизнь во время приездов в Напили, что бывало не часто, так как туда было трудно добираться и дорога отнимала много времени. Уин помнил об их днях рождения и звонил им, но не считал необходимым прилетать, чтобы обнять их, так как не очень любил собственных детей и их супругов, которых он утомлял. Вполне довольный жизнью Уин понимал, что переживал не только Эйлин, но и себя. Ему давно уже пора было уйти на пенсию, но не хватало духу оставить «У. У. Бонд» и передать компанию в другие руки. Чувство уважения к покойному отцу и дедушке не позволяло ему оставить работу.
Он жил в другом эмоциональном мире, далеком от реальной жизни. В глубине души он готовился к спокойному концу, который не будет нежеланным, когда придет. Он существовал только в прошлом, которое рисовало ему воображение. Там он чувствовал себя дома, там он и останется.
Если только что-нибудь не возвратит его к реальной жизни.
Это был большой вечер. Он давался в республиканском клубе на Шестьдесят третьей улице для членов Ассоциации лидеров американского бизнеса, организации бизнесменов с большими доходами, благотворительные пожертвования которых были огромными.
Все это в целом приводило к неплохим налоговым вычетам и было хорошо для всех. Подобный вечер проводился каждый год, и десяткам лидеров корпораций с плохими манерами и громкими голосами приходилось соседствовать в закрытом помещении с людьми, подобными Уину, для которых близость этих голодных акул была тяжким испытанием.
Сама по себе встреча была ужасной. Повестка дня была длинной, а участники беспокойными, так как члены правления и исполнительные директора скорее станут красть деньги у народа, чем отдавать. И, наконец, вечер был скучным, наполненным табачным дымом, шампанским и пустыми разговорами.
Уинтроп Бонд пожал столько рук, сколько смог, перед тем, как удалиться в библиотеку на восьмом этаже, где он теперь и сидел в своем любимом кресле, уставясь в окно и борясь с сонливостью. Он пил чай – больше он не притрагивался к коктейлям, так как от них у него возникало лишь расстройство желудка, – и его совсем не смущало безразличное отношение к нему его старых товарищей, чей разговор и смех доносились до него снизу неясным бормотанием.
Его глаза уже наполовину закрылись, когда он вдруг заметил за высокой спинкой кожаной банкетки, стоящей перед камином, две маленькие ручки. Это были женские ручки, сложенные так, будто хотели прикрыть зевок после долгого сна. Кремовая кожа этих рук виднелась в смутном свете настольной лампы.
Заинтригованный, Уин пошире открыл глаза. Он услышал тихий вздох и музыкальное почмокивание. Потом он услышал скрип банкетки. Две ножки в чулках появились, свешиваясь с банкетки. Руки исчезли, а на их месте появилась рыжеволосая головка, поднимаясь из-за спинки как что-то неправдоподобное и детское.
– М-м-м, – послышался зевок, когда руки опять вытянулись вверх. Потом как-то сразу молодая женщина встала, глядя на камин, распрямляя ноги и глубоко вдыхая воздух.
Ее волосы немного растрепались ото сна, но стали от этого только еще прекрасней. Деловые юбка и жакет, которые на ней были надеты, выглядели слишком консервативно для ее гибкого тела. Она выглядела похожей на девочку, такой юной и счастливой, что просто осветила эту темную старую комнату.
Она потрясла головой, чтобы убрать волосы с глаз, и повернулась к окну. Она собиралась заколоть волосы, когда увидела Уинтропа Бонда, наблюдающего за ней со своего места.
– О, извините, – сказала она. – Я не думала, что здесь кто-то есть. Я пришла сюда отдохнуть, и следующее, что я помню, это как я проснулась. Надеюсь, я не храпела?
Уин улыбнулся в ответ и покачал головой, но ничего не сказал. Он не привык разговаривать с незнакомыми людьми. И за тридцать лет своего членства в клубе он ни разу не видел в этой комнате женщину.
Она посмотрела на свой костюм, который помялся, пока она спала.
– Не очень-то презентабельно я выгляжу, да? – спросила она. – Я люблю поспать. Я могу заснуть даже посреди улицы, если мне предоставится такая возможность. Вы не подскажете, который час?
Уин взглянул на часы.
– Десять сорок пять, – сказал он.
– О, боже, – произнесла она, дотрагиваясь пальчиком до своих губ. – Неужели так поздно? Я хотела позвонить в гостиницу до девяти. – Она пожала плечами, улыбаясь ему. – Это еще один из моих недостатков. Я не могу вести счет времени. Иногда мне кажется, что оно проходит мимо меня.
Она нагнулась, чтобы надеть туфли. Когда она делала это, волны рыжих волос упали вперед, напомнив Уину одну из его любимых картин Ренуара.
Или она воплощала самую прекрасную танцовщицу Дега, надевая туфли? У нее была фигура танцовщицы, с прекрасными плечами, длинными руками и ногами, прямой спиной и округлой грудью под блузкой и жакетом.
Ее естественная грация очаровала его, она была такой юной и свежей. Конечно, он был далек от того, чтобы увлечься ею. Он смотрел на нее как пенсионер восхищенно смотрит на школьницу, играющую в парке.
Она села на банкетку, чтобы было удобней надевать туфли.
– Извините, что одеваюсь в вашем присутствии, – сказала она. – Я думаю, что вообще не должна находиться здесь.
Уин улыбнулся.
– Я никому не скажу, – сказал он с юмором.
– Я, возможно, должна была бы сейчас ехать в гостиницу… Не знаю почему, но эти встречи выбивают меня из колеи…
Уин кивнул, очарованный ее прямотой.
– Поэтому и я прячусь здесь, – сказал он. – Конечно, я уже не молод, как вы. Но кому может понравиться встреча с Ассоциацией лидеров бизнеса. Это противоестественно.
Очевидно, почувствовав облегчение от его слов, она подошла к нему, поправляя юбку, и уселась на стул напротив. Она смотрела на его чай.
– О, – сказала она. – Неплохо. Мне кажется, что чашка чая привела бы меня сейчас в норму.
– Разрешите мне заказать для вас, – сказал он, дотрагиваясь до звонка рядом с лампой.
– Ужасно мило с вашей стороны, – она улыбнулась, расслабляясь в кресле, вытягивая свои превосходные ноги.
– Тот же сорт, что и мой? – спросил он, когда подошел официант.
– Да, пожалуйста, – сказала она. Он сделал знак слуге, который удалился так же бесшумно, как и появился.
Она протянула руку.
– Меня зовут Лиз. Лиз Бенедикт. Я приехала с представительством Рейнбоу из Феникса. Я здесь вместо мистера Бьюла, так как он повредил спину, играя в гольф – ой, я наверно, не должна была говорить об этом – и не смог приехать.
Она открыла свою сумочку, порылась в ней и покраснела.
– Я хотела дать вам свою карточку, – сказала она. – Но, кажется, я положила их в другое место. Везде, куда бы я ни ходила на встречу, я знаю, что должна давать свою карточку, но всегда об этом забываю.
– Да, ладно, все в порядке, – Уин улыбнулся. – Я знаю общество Рейнбоу. И даже, если мне еще не отказывает моя память, я думаю, что помню Хэрриса Бьюла.
– Правда? – ее глаза загорелись. Он кивнул.
– Я играл с ним и здесь, и на западе. Не удивительно, что он повредил себе спину. Он пытается бить по мячу слишком сильно. Но он довольно хороший человек.
Она пыталась улыбнуться, но была смущена.
– Вы же не будете судить по мне о нашей компании, да? – сказала она. – Я имею ввиду, что я не слишком представительна, но мистер Бьюл действительно прекрасный человек. Он был так добр ко мне. И он превосходный начальник.
– Да, Хэррис хороший руководитель, – согласился Уин. Потом он нахмурился. – Я надеюсь, вы не посчитаете меня грубым, если я открою вам один секрет.
– Секрет? Он кивнул.
– Только не беспокойтесь, – сказал он. – Но дело в том, что я владелец вашей компании.
Ее быстрый вздох сказал ему, что он по-настоящему шокировал ее.
– Рейнбоу – филиал ТСЛ, – сказал он, – который в свою очередь является отделением «Континентал Индастриз», который, если взобраться вверх по лестнице, принадлежит «У. У. Бонд».
Ее глаза широко раскрылись. Она откинулась назад, как будто испугалась.
– Но вы же не мистер Бонд? – спросила она. Он кивнул.
Они молчали, пока официант ставил на столик ее чай. Потом она выдохнула.
– О, черт.
Он протянул руку.
– Уинтроп Бонд. Четвертый. Не спутайте меня с третьим, который был настоящим мозгом нашей компании, или Пятым, моим сыном, который, возможно, скоро заменит меня и будет работать намного лучше, чем я.
Она покраснела и была по-настоящему взволнована.
– Вы ведь не возненавидите нашу компанию из-за меня? – спросила она. – Я действительно не хотела засыпать здесь. Я не привыкла посещать вечера, где бывают Бонды и Рокфеллеры. Я должна была вести себя более прилично.
– Ерунда, – сказал Уинтроп Бонд, наливая ей чай. – По-моему, вы здесь самая презентабельная особа.
– Вы слишком добры, – проговорила она, подливая себе в чашку сливки. – Я хороший финансист – это действительно так, но я еще недостаточно хорошо знаю, как себя надо вести в обществе. Нередко к концу дня я выгляжу просто ужасно.
Как неискренне звучали ее слова теперь, когда она сидела рядом с ним! В ней было очарование, которое завораживало и трогало его. И за чистосердечием ее блестящих зеленых глаз проглядывала задумчивость, которая только добавляла ей привлекательности.
Она была безнадежно, испепеляюще красива. И к тому же была очень элегантна.
– Мисс… Бенедикт, вы сказали?
– Миссис. Я вдова. Луис – мой муж – умер три года назад. – Она помолчала. – Но зовите меня Лиз. Пожалуйста. Или, если вам нравится, – импульсивно добавила она, – вы можете называть меня, как мои тетушки – Лиза. Так мне нравится больше. – Она вздохнула. – В Рейнбоу всегда Лиз то, Лиз се… Я так устала от этого. Когда я слышу имя Лиз, я сразу вспоминаю этих женщин, которые всегда все держат под контролем. Когда я думаю о себе, я думаю… ну, о ком-то, кто знает, как развлекаться, но у которого не все под контролем.
Уин наклонился вперед.
– А что для вас значит развлекаться?
Она вдруг улыбнулась, посмотрев на него таинственным и немного смущенным взглядом.
– Ладно, но вы должны обещать, что никому не расскажете, – сказала она.
Он поднял руку.
– Клятва скаута.
– Больше всего в мире я люблю ходить в цирк, – доверчиво проговорила она. – Я хожу каждый раз, когда цирк приезжает к нам в город. Одна. Если бы у меня были племянники или племянницы, или мои собственные дети, я бы, конечно, брала их с собой. Но у меня их нет, поэтому я хожу одна. Я ем попкорн и леденцы, и прекрасно провожу время. Никто меня не замечает, так как в цирке всегда полно народу. Вот и все.
Она откинулась назад, глядя на него с любопытством, смешанным с робким и проказливым юмором. У него приподнялись брови.
– Это очень необычное времяпрепровождение, – сказал он. – Я не был в цирке… дольше, чем я могу вспомнить. Я не хочу говорить об этом, на я, по-моему, давно не водил туда своих детей. Я предоставил их матери заниматься этим. Это было, должно быть, больше, чем пятьдесят лет назад. – Он печально замолчал, потом посмотрел в ее зеленые глаза. – Скажите мне, почему вы любите цирк?
Она задумчиво закусила губу, как будто ей загадали загадку.
– Ну, трудно сказать. Есть что-то в его шуме. Этот шум… он может унести все волнения в мире. И клоуны… и девушки, управляющие лошадьми, во всем блеске их костюмов. То, как все кланяются. Это все так глупо, с одной стороны, и так замечательно…
Она помолчала, пытаясь найти выражение своим ощущениям.
– Когда я была совсем маленькой, – сказала она, – мой отец иногда водил меня в цирк в Сант-Луисе. Он умер вскоре после этого, поэтому я никогда не могла это забыть. Там был один исполнитель. Его звали мистер Константин. Он был эквилибрист. Он носил цилиндр и фрак, и монокль, и у него была трость. Когда он выступал, все затихали – или, по крайней мере мне так казалось. Это было очень серьезно и опасно – вы понимаете?
Она смотрела мимо Уинтропа Бонда, ее глаза вспоминали.
– Там, посреди арены стоял фонарь. Старого образца с белым холодным шаровидным абажуром наверху. Он забирался на этот фонарь. Когда он добирался до верха, то делал стойку на одной руке. Тогда же я заметила, что на нем были белые перчатки. Так он балансировал, скрестив ноги над собой, а полы его фрака заворачивались вниз. У него были лакированные туфли, и он носил гетры, – она вздохнула. – У всех, казалось, перехватывало дыхание, пока он не спускался вниз, а потом раздавался взрыв аплодисментов. Он кланялся очень вежливо, и потом опять забирался на фонарь со своей тросточкой. В этот раз он балансировал на кончике тросточки, держа свой цилиндр в другой руке. Он еще больше извивался, чтобы удержать равновесие. Это потрясало зрителей еще больше. Потом он проделывал то же самое со стулом, одна ножка которого стояла на верхнем конце фонаря. И завершался этот номер, когда он балансировал, стоя на одном пальце на этом белом абажуре… Она посмотрела в глаза Уинтропа Бонда.
– Для меня это было всем… и концом всего. Я думала, что это невероятно. Не только из-за его искусства, понимаете, но из-за той элегантности, серьезности, молчания толпы… и огромного облегчения, когда он заканчивал и спускался вниз, живой и невредимый, и снимал свой цилиндр.
Последовала пауза, пока она вспоминала.
– Я умоляла моего бедного папочку водить меня туда так часто, как только возможно, – сказала она, – там я могла опять увидеть мистера Константина. Помнится, мы ходили туда только два или три раза до того, как папа умер, но эти вечера остались навсегда в моей памяти. – Она печально улыбнулась. – Прошли годы прежде, чем я опять попала в цирк. Но там уже не было мистера Константина. Там были только клоуны и слоны, и дамы на лошадях в своей блестящей одежде. Но я все равно люблю бывать там до сих пор.
Она пожала плечами.
– Только теперь я хожу одна. Я научилась любить все номера, даже те, которые мне не очень нравились, когда я была ребенком, такие как дрессированные собаки и медведи. Я люблю улыбки и шум, и всех маленьких детей в зале. Если вы на них посмотрите, то увидите, что они действительно по настоящему боятся, когда только начинают бить в барабан перед сложным трюком. У них так раскрываются глаза…
Она засмеялась немного смущенно над собственной откровенностью и сделала глоток чая.
– Скажите, мистер… Бонд четвертый? – она улыбнулась.
– Зовите меня Уин.
– Хорошо… Уин. Скажите, а что вы любите больше всего? Он немного подумал. Он знал, что ему придется скрыть правду, что ни одна из вещей не значила для него так много, как она описала. Пустота внутри него самого привела к этому.
Он подумал о картинах и воспоминаниях об Эйлин. Он подумал о булочках с прекрасным английским джемом на завтрак; о вечерах, когда он сидел один в своем кресле, читая «Таймс», а в его кабинете горел камин. Нет, все это не было его «любимыми» вещами. Они были частью обыденной жизни для человека, который не жил, а наблюдал, как жизнь проходит мимо него. Они были времяпрепровождением, которое должно было облегчить его путь в могилу.
Но потом он подумал о Напили, и умудрился придумать вполне приемлемую ложь.
– У меня есть местечко на Гавайях, – сказал он. – Напили. Там очень мягкая вода на пляже. Вы можете стоять на берегу, у самой кромки, и чувствовать, как волны чуть-чуть приподнимают вас и потом ставят на место. Другие острова виднеются на горизонте, а вода такая голубая. Это зрелище отвлекает вас ото всех других мыслей.
– Да, – сказала она. – Звучит заманчиво. Последовала еще одна пауза. Что-то похожее в мыслях сближало их, хотя у них и не было слов, чтобы выразить это.
Он заметил намек на меланхолию в ее прекрасных глазах и решил заговорить первым.
– Ваша мать жива? – спросил он. Она покачала головой.
– Они оба умерли в один день. Сгорели в нашем доме в Сент-Луисе. Я была в школе. Учительнице принесли записку. Она отвела меня в кабинет к директору. И там они сказали мне…
Выражение ее лица почти заставило его разрыдаться. Казалось преступлением, что на этих чертах, созданных только для веселья и смеха, отложилось такое откровенное отчаяние. Но она быстро подавила это, будто боясь смутить его, и одарила улыбкой, которая почти избавила его от боли.
Теперь он понял грусть, которую заметил в ее глазах раньше. Это было частью ее, хотя она и пыталась скрыть это под своей жизнерадостностью. Она была чувствительной и глубокой личностью, но не хотела выставлять это напоказ. Это только делало ее еще более недосягаемой.
Так Уинтроп Бонд стал думать о ней уже в этом направлении.
– Скажите, как получилось, что вы работаете на Хэрриса Бьюла? – спросил он.
Он подумал, что перемена темы отвлечет ее от своего горя. Но история, которую она рассказала в этот раз – с добавлением веселого цинизма, чтобы притупить ее резкость – привела его в ужас и убила задумчивое настроение, которое навеяла ее история о цирке.
Она вышла замуж за своего первого босса, Луиса Бенедикта, сразу после окончания колледжа. Она любила его маленькую компанию «Бенедикт Продактс» и только еще осваивала свою профессию в электронном бизнесе, когда компанию поглотила «Американ Энтерпрайз» и Луис Бенедикт был переведен в формальный директорат.
Уинтроп Бонд знал «Американ Энтерпрайз» и подобные ей компании довольно хорошо. Они жили и разрастались, заглатывая маленькие фирмы посредством денежных операций, и приносили мало пользы американскому бизнесу. Ему не надо было объяснять, что стало с маленькой «Бенедикт Продактс», захваченной конгломератом.
Муж Лиз Бенедикт умер от углекислого газа, задохнувшись в собственном гараже, услышав новость, что его компания была распущена «Американ Энтерпрайз». Его жена, как почти все другие работники, была уволена во время реорганизации. Она похоронила его, продала их дом, глубоко вздохнула и приступила к поискам работы. Она нашла ее в «Рейнбоу Консептс», которая работала на Хэрриса Бьюла.
– И вот я здесь, – заключила она весело, стараясь скрыть свою боль и смело смотреть в будущее.
– У вас не было детей? – осмелился спросить Уин.
Она покачала головой с немного извиняющейся улыбкой. За ней он мог заметить безграничное сожаление.
– Луис был такой занятой, – сказала она. – Он так любил компанию. И конечно, мы считали, что у нас предостаточно времени. Я была так молода… Потом, когда нас поглотили, у нас больше не оставалось времени ни на что другое, как на волнения. А потом Луис умер.
Уинтроп Бонд задумался. Эта девочка пережила такие ужасные вещи. Его собственные трагедии казались детскими игрушками по сравнению со смертями, которые осиротили ее дважды, так как ее муж, судя по тому, как она о нем говорила, был ей как второй отец, добрый человек, в защите и помощи которого она нуждалась.
Несмотря на такое прошлое, у нее сохранилась теплота характера, которая, казалось, делала ее очень храброй и трогательной.
– Скажите, – проговорил он, ища более подходящую тему для разговора, – наверно, есть еще что-то, что вы любите, кроме цирка? В конце концов человек не может ходить в цирк каждый день.
Она засмеялась.
– Вы правы, что решили поговорить об этом. Так, дайте подумать… Я думаю, я люблю гулять. Я, бывало, ходила пешком на работу в Сакраменто, и все еще продолжаю. Я хожу в парк и брожу по дорожкам; я люблю смотреть, как играют дети, – она вздохнула. – Я люблю гулять по Нью-Йорку, но все твердят мне, что это опасно.
– Совсем нет, – сказал Уинтроп Бонд, захваченный внезапной мыслью. – Нью-Йорк прекрасное место для прогулок. Только надо знать, как по нему ходить.
Он наклонился вперед, удивленный своей собственной смелостью.
– Вы разрешите мне показать?
Ее глаза расширились.
– Вы имеете в виду сейчас? – спросила она. – Сегодня вечером?
Он кивнул.
– А почему нет? Мы оба уже по горло сыты этим приемом. У меня так кровь остановливается от сиденья в этом кресле, словно я старик. И я уверен, свежий воздух принесет вам пользу. Что вы скажете?
Она, казалось, сомневалась. Она, должно быть думала, что еще не слишком хорошо его знала, и у нее были обязательства перед ее боссом и этой встречей.
– Я отвезу вас в гостиницу, как только вы пожелаете, – сказал он. – Я знаю, завтра вам надо отдохнуть. – Он нахмурился, глядя на часы. – Конечно, уже довольно поздно. Если вы устали, то я действительно не хочу удерживать вас…
В глубине души ему было жаль, что он сказал эти последние слова. Но было уже поздно брать их назад.
Она, казалось, решилась. Потом она улыбнулась.
– Я совсем не устала. Буду очень рада пройтись с вами.
– Договорились, – он уже стоял, протягивая ей руку, чтобы помочь подняться. Когда ее пальцы сжались вокруг его, он почувствовал себя на десять лет моложе, чем ему казалось полчаса назад.
Несмотря на поздний час они медленно прогуливались по Пятой авеню. Шофер Уина, большой чернокожий атлет с лицом, идеально подходящим для отпугивания прохожих, следовал за ними на расстоянии двенадцати ярдов в «роллс-ройсе» 1947 года, который был любимой машиной Эйлин.
Возбужденная романтичностью этой прогулки с эскортом, Лиз Бенедикт болтала с Уином о своей работе и надеждах на будущее. На его вопросы она отвечала, что провела свое детство в Сент-Луисе и Калифорнии, о том как она росла у своих родственников, о школе, которую она посещала. И опять в ее описаниях ему чудился такой оптимизм, что ему пришлось призвать на помощь все свое воображение, чтобы представить, насколько действительно трагичным было то, что она осиротела, а потом овдовела.
Он позвонил из Республиканского клуба, когда они уходили оттуда, и теперь удивил ее, пригласив в столовую наверху Бонд Билдинг в Рокфеллеровском центре закусить холодным салатом из лобстеров, икрой и выпить шампанского. Испытывая трепет перед ее окружением в этот момент, Лиза упрекнула его за то, что он так о ней беспокоится. Он просто улыбнулся, восхищенный ее прекрасным лицом в свете свечей.
Была полночь, когда он спросил ее, не желает ли она уйти.
Казалось, было еще слишком рано отпускать ее, но в то же время слишком поздно, чтобы задерживать. Она неохотно кивнула, и они покинули небоскреб через выход, ведущий на Шестую авеню.
На пути в ее гостиницу Уин в основном молчал. Он был подавлен и чувствовал, что надо что-то срочно предпринять. У него было такое ощущение, будто он всю жизнь знал эту девочку. Наблюдать, как она исчезнет в Сант-Реджис, чтобы больше никогда ее не увидеть, было слишком жестоким наказанием за удовольствие, которое он получил от этого волшебного вечера, проведенного с ней.
– И когда вы вернетесь в Аризону? – спросил он, наконец, немного боясь услышать ответ.
– Послезавтра, – сказала она. – У нас еще должна состояться наша собственная встреча, в Нью-Йорке. Не очень-то весело, но мне надо быть там.
– Передайте от меня привет Хэррису Бьюлу, когда вы его увидите, хорошо? – попросил он. – Прошло уже много времени…
– Конечно, передам! – сказала она. – Он будет потрясен. Он так часто говорил о вас.
– Хорошо…
Он немного помолчал, собираясь с мужеством.
– Интересно, – начал он, – будете ли вы так добры оказать мне еще одну услугу.
Она любезно посмотрела на него.
– Когда вы опять приедете в Нью-Йорк по работе, – сказал он, – я надеюсь, вы дадите мне об этом знать. – Он нервно рассмеялся. – Я мог бы использовать более эффективно связь с Рейнбоу и Хэррисом, чем раньше. Я бы хотел увидеть вас…
По выражению ее лица было видно, что его уловка не обманула ее.
– Я не очень хороший обманщик, да? – спросил он. – Тогда дайте мне попробовать сказать правду, Лиза. Я сегодня ужасно хорошо провел время. Знаете, я не был в этой столовой в нерабочие часы с тех пор, как это здание было построено. Мне невыносимо думать, что это не повторится. Это звучит эгоистично, я знаю. Но если бы вы могли обещать, что зайдете ко мне в следующий раз, то доставили бы старику огромное удовольствие.
– Вы не старик, – эти слова были сказаны серьезно и сопровождались улыбкой, которая тронула его сердце и наполнила его приятным смущением. – Я буду рада встретиться с вами в любое время. В конце концов, – сказала она, дотрагиваясь до его руки, – не может же девушка гулять одна по Пятой авеню в такой поздний час.
Радость, подаренная ее словами, сопровождала его всю дорогу до Сант-Реджис, и облегчила страдания, когда он наблюдал, как она исчезает в гостинице. На обратной дороге его обуревали противоречивые чувства, схожие с воодушевлением школьника и стыдом старика, который не знает, как вести себя в этом возрасте.
И когда он оказался в своем родном кабинете с картинами Ренуара на стенах, то почувствовал, что недалек от депрессии. Надежда опять увидеть Лизу Бенедикт не могла изменить тот факт, что она все равно уезжала, и, возможно, еще долго не вернется. У нее была своя жизнь на западе, жизнь, в которой, наверняка, был молодой человек, планы на будущее. Обещала она или нет, вероятно, он уже никогда ее не увидит.
Внезапно одиночество показалось Уину более болезненным, чем когда бы то ни было после смерти Эйлин. Он налил себе крепкого коньяку, несмотря на поздний час, и бродил по дому в смокинге, не находя себе места. Ему была невыносима мысль, что он позволит ускользнуть Лизе прямо сквозь пальцы. Но у него не было ни предлога, ни мужества, чтобы удержать ее.
Наконец, удрученный, он уселся в кресло, ощущая внутри себя теплоту напитка и окидывая комнату рассеянным взглядом. Ловушка его одиночества казалась ему теперь такой безнадежной и незнакомой. Книги, картины, старая мебель…
Вдруг его взгляд остановился на сегодняшней «Таймс», которую оставил слуга для него на обычном месте. Он взял ее и начал листать страницы, как будто ища что-то, что могло бы его спасти.
Он не знал, чего он ищет. Но еще до того, как он понял это, перед его глазами, как по волшебству, возник ответ. Это было объявление в отделе развлечений.
СМОТРИТЕ ВЕЛИЧАЙШЕЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ НА ЗЕМЛЕ! ОСТАЛОСЬ ТОЛЬКО ШЕСТЬ ДНЕЙ!
Облегченно вздохнув, Уинтроп Бонд улыбнулся. Все решилось само собой.
В городе гастролировал цирк.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Ящик Пандоры Книги 1-2 - Гейдж Элизабет


Комментарии к роману "Ящик Пандоры Книги 1-2 - Гейдж Элизабет" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100