Читать онлайн Проклятие любви, автора - Гейдж Паулина, Раздел - 6 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Проклятие любви - Гейдж Паулина бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.4 (Голосов: 5)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Проклятие любви - Гейдж Паулина - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Проклятие любви - Гейдж Паулина - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Гейдж Паулина

Проклятие любви

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

6

Время шло, придворные постепенно привыкали к присутствию жрецов Ра, тихо слонявшихся по дворцу. Мода на религию при дворе менялась быстро, и, тогда как всемогущество Амона, его супруги Мут и их сына Хонсу было неоспоримо, младшие боги Египта и даже некоторые из иноземных наслаждались кратким моментом фавора, перед тем как кануть в забвение, уступив место новым богам.
Тейе успокоилась, видя, что Аменхотеп, вначале проявивший отроческое неповиновение, стал вести себя, как подобает царевичу. Теперь он бывал в гареме редко, только когда навещал старших женщин отца, которые были прежде добры к нему. Если его взгляд останавливался на Тадухеппе или на других молодых женах фараона, он быстро переводил глаза на более безопасные объекты. С Тейе он держался вежливо-учтиво, и она часто задумывалась, не стал ли их странный разговор причиной тому, что они отдалились друг от друга, не пытался ли он тогда сказать ей что-то важное, чего она не смогла понять и что заставило его быть осторожнее. Часто в предрассветной тишине, когда она внезапно просыпалась и подолгу лежала без сна, она вспоминала его мягкие губы, прижавшиеся к ее рукам в странном порыве, который она, как ни пыталась, не могла объяснить.
Миновали беспокойные месяцы сбора урожая, потом знойные, безжизненные дни сезона шему, и Тейе начала замечать, что способ ведения государственных дел стал несколько отличаться от того, который существовал в дни ее юности. Фараон погрузился в сумеречный мир своих хронических недугов, он больше не выходил во время праздников и не гулял в саду, безучастно заверял некоторые документы, которые недостаточно было скрепить печатью супруги, и устало возвращался к мальчишке, чародеям и нагим танцовщицам. Он постоянно пил, со страстью фаталиста пытаясь забыться, и в свои все более и более редкие визиты Тейе почти всегда видела его опухшим, беспокойным, язык плохо слушался его, речь была бессвязна.
Она проводила большую часть времени в палате внешних сношений, решая дипломатические вопросы, потому что Эриба-Адад умер и хетты с митаннийцами алчно и свирепо засматривались на Ассирию, с опаской оглядываясь на Египет. Они с Эйе подолгу обсуждали письма, которые она адресовала Суппилулиумасу и Тушратте, сочетая завуалированные угрозы со сладкими обещаниями и намеками на военное превосходство Египта. Дипломатия всегда привлекала Тейе. Еще она совершила ежегодное паломничество вверх по реке, до второго порога, за Солеб, и выстояла службу в храме, который построил для нее супруг,
type="note" l:href="#n_29">[29]
увенчанная рогатой короной богини с диском и двойным пером
type="note" l:href="#n_30">[30]
и уреем на лбу. Ее собственное гигантское скульптурное изображение холодно взирало на нее сквозь тонкую голубую завесу фимиама, а жрецы лежали вокруг нее на спинах, похожие на стаю бескрылых белых птиц.
Путешествие на юг, этот ежегодный торжественный ритуал, обычно всегда радовало Тейе, ей доставляло удовольствие засвидетельствовать свое превосходство. Но в этом году изнурительный летний зной, обжигающий каждый нерв, бесконечно утомлял ее, и она вернулась в Малкатту вконец обессиленная.
Уныние жаркого сезона немного развеял один приятный момент: вестник Нефертити объявил о беременности царевны. Аменхотеп учтиво принимал официальные поздравления двора и восхищенные поклоны членов семьи, а Нефертити, очень гордая собой, подолгу сидела, перебирая маленькие подарки, которыми засыпали ее восторженные обитательницы гарема. Фараон предоставил ей своего личного мага, чтобы тот приготовил для нее надлежащие обереги и заклинания, а Тейе дала амулет, приносящий удачу, который носила сама, когда была беременна Аменхотепом.
Но Тейе недолго пребывала в состоянии восторга. В такую жару сильные эмоции быстро утомляли ее. Иногда она посылала за Сменхарой, которого приносили ей воркующие няньки, улыбалась ему, а он тихонько колотил ручонками по ее ожерельям. Но для Тейе материнство не было предметом гордости, она думала, прежде всего, о том времени, когда сын станет взрослым мужчиной, царевичем Египта. Окажется ли он угрозой для своего брата, Аменхотепа? Возможно, у Нефертити родится девочка, тогда, если не появится больше царственных сыновей, она будет подходящей женой для Сменхары. Но если у Нефертити родится мальчик, Сменхара навсегда останется царевичем.
Ходила ли Тейе по залам Малкатты, или сидела на троне, слушая официальные письма и доклады, или возглавляла бесконечные празднества, во время которых пиршественная зала полнилась разноязыкой иноземной речью, перед ее внутренним взором все чаще вставала страна, империя и даже она сама, Тейе, застывшая в ожидании ответа Анубиса. Будто он уже опустил все сердца на чашу священных весов в темной зале, где души умерших предстают перед судом.
type="note" l:href="#n_31">[31]
Пока она не находила никакой видимой причины для своего повторяющегося видения, но, привыкнув за двадцать лет правления всему придавать значение, не гнала его от себя.
Однажды утром, накануне месяца тота, Тейе обдумывала, как проводить новый праздник Опета, если фараон будет не в состоянии принять в нем участие, когда ей доложили о приходе второго пророка Амона. Пиха помогла ей надеть узкое алое платье, и Тейе, немало удивленная визитом, позволила пророку войти. Си-Мут вошел, поклонился, согнувшись почти вдвое, его выбритая голова блестела бусинками пота, а жреческая лента прилипла ко лбу.
– Встань и говори, – сказала она, присев за туалетным столиком. – Но напоминаю тебе, Си-Мут, обычно я не принимаю в опочивальне.
Слуга открыл косметический ящичек, обмакнул кисть в желтую краску и принялся подкрашивать ей щеки.
– Прошу прощения, богиня, я понимаю, что моя новость, возможно, уже известна тебе, но, поскольку ты многие месяцы не бывала в Карнаке, смиренно полагаю, что это не так.
Тейе сидела с закрытыми глазами, пока слуга наносил ей на веки зеленую краску.
– Если бы я сочла, что мое присутствие в Карнаке необходимо, я бы не стала нанимать жреца, чтобы он отправлял там службы от моего имени. В чем дело?
– Вчера царевич Аменхотеп огородил белым шнуром площадку на священной территории для строительства своего нового храма Атона.
Теперь ее висков касалась кисть с черной тушью.
– Я знаю. Аменхотеп долгие месяцы обсуждал: план строительства святилища Атона в Карнаке со своими архитекторами. Это безвредный проект, да и царевич счастлив.
Когда слуга обмакнул кисть в оранжевую хну, она открыла глаза и взяла зеркало. В бронзовой глубине за ее собственным лицом отражалось лицо молодого жреца, искаженное и встревоженное.
– Сегодня утром, императрица, царевна Нефертити совершает такую же церемонию.
– И что с того? Полагаю, ты имеешь в виду приготовления в новом дворце, который выстроен для моего сына на восточном берегу.
Си-Мут глубоко вздохнул.
– Нет, царица, я не это имею в виду.
Тейе еле выдержала момент вынужденного молчания, пока слуга плавно водил кистью по ее сомкнутым губам. Видя, что Си-Муту с трудом удается скрыть беспокойство, она подозрительно сузила глаза и опустила зеркало Слуга начал собирать свои баночки, а парикмахер подступил к ней с черным кудрявым париком. Тейе обернулась к Си-Муту.
– Ты хочешь сказать, что Нефертити закладывает фундамент еще одного храма Атона?
– Да, божественная.
– Оставь меня. И немедленно пришли ко мне Нена.
Си-Мут тут же поклонился и попятился к двери, подняв раскрытые ладони. Парикмахер осторожно закрепил тяжелый парик на густых каштановых локонах Тейе и принялся смазывать его завитки ароматным маслом.
Тейе сидела не шелохнувшись, но мозг ее неистово работал. Когда явился Нен, она поднялась и заговорила, не дав ему даже завершить ритуал почитания.
– Ты обязан держать меня в курсе всех дел, касающихся Карнака. Но, похоже, вместо этого ты проводишь время, лакая вино с моего стола и катаясь по реке на лодке.
При звуке ее тихого голоса он побелел. Его испуганный взгляд опустился на ее руки, с обманчивым спокойствием лежавшие на подлокотниках кресла.
– Императрица, если меня обвиняют в безответственности, я хочу знать своего обвинителя.
– Тебя обвиняю я! Ты не сказал мне ни слова о планах царевны относительно строительства в Карнаке.
– Я докладывал тебе, что они оба – и царевич, и царевна – собираются строить храм, – растерянно ответил он, не отрывая взгляда от ее рук.
– Да, но при этом ты не уточнил, что царевна собирается строить свой собственный храм. Ее архитекторы, должно быть, бродили по священной земле, и наверняка об этом поползли слухи. Я не желаю пребывать в неведении. Как не нуждаюсь больше в твоих услугах и снимаю свое покровительство. Отправляйся обратно в Мемфис.
Он понял, что страшный момент вынесения приговора уже миновал, и с очевидным облегчением поднял голову.
– Императрица, царевна Нефертити никому не позволяет приближаться к ней, кроме слуг, подобранных для нее царевичем. Слуг, которых ты предоставила ей, она отдалила от себя. Очень трудно узнать хоть что-нибудь о ее действиях. Это правда, что ее архитекторы появлялись в Карнаке, но их всегда сопровождали люди царевича. А для своего храма она нанимает строителей царицы Ситамон.
Ситамон знает моих людей, – подумала Тейе. – Ей легко получать от них сведения. Она заслуживает наказания. Однако Ситамон всегда строила козни и всегда выбирала для этого неудачное время. Разве она не понимает, что слишком рано раскрывает себя? И как только мы с фараоном могли породить на свет такую дуру?
– Оставь меня. И Малкатту. Немедленно.
Когда он тихо убрался восвояси, Тейе повернулась к Пихе:
– Серьги с ониксами и царскую диадему. Повесь на мою пектораль Око Гора и анх рядом со сфинксом и подай новое ожерелье из глиняных колечек. Когда закончишь одевать меня, вызови царскую ладью, носителя опахала и вестника. Я отправляюсь на другой берег.
Пылающий полдень обдавал жаром сквозь шторки паланкина, будто огнедышащее горнило. Переправившись в ладье через реку, Тейе сошла на берег в Карнаке. Похоже, жара здесь еще нестерпимее. Птахотеп и Си-Мут уже преклонили колени, чтобы поцеловать раскаленные плиты причала у ее ног. Ей всегда казалось, что в Фивах летом жарче, чем на западном берегу, зловоние во время половодья сильнее и шума на бурных празднованиях Опета больше. Она никогда не пыталась преодолеть свое отвращение к городу и уже не тревожилась о том, что Малкатта расположена в такой близости от пристанища мертвых. За приветственными молитвами жрецов Амона и треском систров в их безукоризненно чистых руках Тейе не могла не слышать какофонии повседневной жизни Фив. Хрипло зазывали уличные торговцы. Ревели ослы, громыхали телеги, музыканты терзали свои инструменты, бранились горожане, кричали дети. Смрад гниющих отбросов и кухонных приправ через стены Карнака проникал в священные сады. Не выдержав, Тейе поднесла к носу локон своего парика, благоухавшего маслом лотоса. За спиной, на легких волнах реки, добавлявшей к общему зловонию запахи ила и водорослей, призывно покачивалась ладья «Сияние Атона». Тейе вздохнула и, скрепя сердце, шагнула к носилкам, не обращая внимания на собравшихся у причала жрецов.
– Отнесите меня к царевне Нефертити, – приказала она, и задернула парчовые шторки.
Пот лился на глаза из-под тугого парика, тонкой струйкой стекал по спине, алое платье противно промокло под мышками.
Она лежала неподвижно, покачиваясь в носилках над вымощенными дорожками, которыми был исчерчен этот город в городе, обитель всех могущественных богов, милости которых искал Египет. Наконец носильщики осторожно опустили ее на землю. Под встревоженными взглядами притихшей толпы Тейе распахнула шторки и сошла с носилок. Носители опахал бросились укрывать ее от солнца. Собравшиеся припали к взрыхленной пыльной земле. Тейе с первого взгляда заметила серебряную чашу с белой краской в руках жреца Атона, клубки тонких веревок у его ног, быка, невозмутимо и покорно стоящего в ожидании удара ножа, и насыпи сухой черной земли у котлована. За всем этим высилась громада храма Мут, отбрасывавшая скудную тень, колоннады пилонов слева и справа от него и аллеи, вдоль которых тянулись ряды статуй, дрожавших в раскаленном воздухе. Позволь им солгать, – мрачно сказала себе Тейе, глядя на собравшихся из-под украшенного кистями балдахина.
– К царевне, – коротко бросила она вестнику, и тот направился к Нефертити, которая почтительно склонилась, но не опустилась на горячую землю.
Сделалось совсем тихо, только услужливо шелестели метелки, и мошкара зависла в воздухе, как черная пыль. Нефертити выпрямилась и, сузив глаза от яркого солнца, стала плавно приближаться к Тейе; выпирающий живот нисколько не нарушал грации ее движений. Тейе отослала носителей опахала и знаком пригласила девушку в свое укрытие.
– Это Карнак, Нефертити, – сказала она без предисловий. – Почему ты строишь новый храм Атона здесь, когда твой муж расширяет святилище, которое уже существует?
Нефертити невозмутимо посмотрела на нее.
– Потому что это правильно, что я строю собственный Бен-бен,
type="note" l:href="#n_32">[32]
где я смогу сама поклоняться богу.
– Традиции запрещают возведение храма для простой женщины.
– Но я скоро стану богиней, тетушка. Аменхотеп жаждет увидеть, как я совершаю богослужение в собственном храме, который я строю из религиозного усердия. – Она помолчала, потом едко добавила: – У тебя же есть в Солебе собственный храм.
– Я совершала богослужения в Солебе, потому что так повелел божественный фараон! Ты пока всего лишь царевна и можешь никогда не достигнуть этой ступени божественности. Жрецы Амона обеспокоены не только этим показным возвеличиванием Атона, они обижены твоей неразборчивостью.
– Не надо просвещать меня в вопросах религиозных предпочтений, тетушка, – спокойно ответила Нефертити. – Ты сама едва ли ступила бы в Карнак, если бы не требовалось отправлять ритуалы. Ты больше любишь, чтобы поклонялись тебе, нежели поклоняться самой.
– Но это, – Тейе презрительно указала на неровную площадку, – может привести к попранию незыблемости Маат в Египте.
– Не думаю. Аменхотеп также возводит храм и для Амона, хотя и скромнее.
– Жест умиротворения?
– Может быть, и так. Но как бы то ни было, мой муж выказывает больше почтения богам, чем его отец, который построил Малкатту на западном берегу, удалив тем самым свою божественную персону от всех святынь. Новый дворец Аменхотепа на окраине Карнака растет с каждым днем.
Их взгляды встретились, и Тейе почудилось, что в прозрачных глазах Нефертити мелькнуло саркастическое выражение. Мне понятно желание сына держаться подальше от того места, где каждое воспоминание причиняет ему боль, – размышляла она, задумчиво глядя на безупречный овал накрашенного лица Нефертити, – к тому же он строит и для Амона, и для Ра-Харахти. Тогда откуда этот холод предчувствия беды?
– Твое искреннее поклонение богам делает тебе честь, Нефертити, – вслух сказала она, – но никогда не забывай, что государственные дела превыше всего. Тебе лучше заняться вопросами дипломатии.
– Я занимаюсь ими.
Нефертити впервые улыбнулась, и Тейе захлестнула волна гнева.
– Если не можешь любить моего сына, имей хотя бы уважение к его доброте и невинности, – сказала она холодно. – Для тебя это все глупые детские игры, я понимаю. Но не смей использовать его.
– Ты обижаешь меня, императрица, – ответила Нефертити.
Тейе постаралась совладать с собой. Мне не пристало ссориться с Нефертити на людях, – подумала она. – Каким бы опрометчивым ни казался мне ее поступок, я не должна давать повод придворным сплетничать о разладе в моей семье.
– Полагаю, строительство этого храма – глупая и, возможно, даже опасная затея, – произнесла она, выдержав паузу, – но если Аменхотеп желает, чтобы храм был построен, то я не стану препятствовать тебе. Птахотеп и другие жрецы со временем успокоятся, если ты будешь правильно себя вести. И не оставайся слишком долго на солнце, дитя мое. Тебе нужно больше отдыхать. – Тейе сделала знак носильщикам, неторопливо уселась в паланкин, откинулась на подушки и задернула шторки.
– Обратно к ладье! – крикнула она и закрыла глаза. Все стало раздражать меня, – подумала она. – Надо постараться с Ситамон вести себя более благоразумно.
Тейе нашла дочь в ее собственной купальне. В комнате царил полумрак, влажный пол приятно холодил ступни, а плеск звенящей воды создавал ощущение зимней свежести. Ситамон лежала на животе, растянувшись на прохладной мраморной плите, уперев подбородок в сложенные руки, а слуга усердно разминал ее упругое тело. Она сонно поздоровалась с матерью.
– Мое почтение, матушка.
Тейе молча кивнула. Она не отрывала глаз от рук массажиста, подобострастно втиравшего масло в глянцевую кожу, которая блестела, как атлас в лунном свете. Ситамон часто раздражала ее, иногда казалась забавной, иногда пробуждала чистую любовь, переполняющую сердце, но лишь изредка заставляла Тейе вздрагивать от ревности. Сегодня ревность возникла непрошено, Тейе явственно ощутила ее, глядя, как раб откинул в сторону роскошные темные волосы Ситамон и принялся массировать длинную шею, изящную спину, соблазнительные округлости нагих ягодиц. Девушка замурлыкала от удовольствия и медленно, в точности копируя движение Тейе, повернула голову набок, слегка улыбаясь полными губами – губами Тейе, только принадлежавшими женщине, напоенной весенней свежестью.
– Я знаю, зачем ты здесь, мама, – сказала Ситамон, полуприкрыв глаза, – так что не стоит снова угрожать мне. Я была счастлива одолжить своих архитекторов брату и Нефертити для их нового дворца. Полагаю, что и сама стану его обитательницей.
– Меня мало заботит, что ты поставляешь архитекторов Аменхотепу, – резко ответила Тейе, подходя ближе. – Тебе известно о храме Нефертити?
Ситамон подняла голову.
– Да, конечно. Моим людям приказано держать меня в курсе всего, что касается строительства.
– Почему ты не сказала мне об этом?
Ситамон лениво посмотрела на нее.
– Я думала, все это знают. Напыщенность Нефертити сделалась притчей во языцех. Неужели ты ожидала, что я ринусь к тебе, взбешенная этой новостью, а затем побегу к ней с протестами? Едва ли это поможет сохранить благосклонность Аменхотепа.
Тейе стиснула зубы.
– Для тебя это важнее, чем мое недовольство? – холодно спросила она.
– Да. Я пытаюсь стать ему необходимой. – Она перевернулась на спину, и Тейе отвела глаза от подтянутого живота и прекрасно очерченных грудей. Волосы Ситамон струились почти до золотых сандалий Тейе. – Я девять лет была царственной женой, царицей, я научилась ублажать капризного, ненасытного мужчину. О, я знаю, фараон взял меня в свою постель, потому что я напоминала ему тебя, но то, что я задержалась в ней, – только моя заслуга. Поставь себя на мое место, царица. Когда фараон умрет, меня на всю оставшуюся жизнь переведут в гарем. Ты не приняла бы такую участь, и я тоже не приму. В том, что я делаю, нет большого вреда. Мне действительно нравится брат. – Она согнула длинную ногу, и пальцы массажиста погрузились в плоть ее бедра. – Он объявит меня царицей. Возможно, даже великой царской супругой.
– Как ты можешь так беспечно недооценивать Нефертити? Разве ты не видишь, что ее амбиции ничуть не уступают твоим?
Голубые глаза Ситамон встретились с глазами Тейе.
– Да, это так. Но она моложе меня и не так опытна. Ты была бы счастлива увидеть, как мы вцепимся друг дружке в горло, правда, богиня? Ты хочешь сама управлять Аменхотепом, но ты слишком горда, чтобы соперничать с Нефертити и со мной, потому что знаешь, что проиграешь. Молодости и красоте ты можешь противопоставить только свою политическую дальновидность, но красоту Аменхотеп ценит намного выше.
– Ты не боишься меня, Ситамон?
Вопрос прозвучал почти неслышно.
– Да, боюсь, – вяло ответила та, – но ты не посмеешь тронуть меня, пока отец жив, а когда он умрет, меня защитит новый фараон. В любом случае, не думаю, что ты сможешь навредить мне. Ты не настолько опасна. Если бы ты хотела убить меня, ты бы давно это сделала, когда мы с тобой были соперницами.
Тейе неприятно засмеялась.
– Мы были соперницами только в твоем тщеславном воображении, Ситамон. По крайней мере, употреби свое влияние на царевича, чтобы придержать этих жрецов солнца. Мне не нравятся его религиозные устремления. Тебя не может волновать вся эта ерунда с Атоном.
Ситамон медленно закрыла глаза и улыбнулась.
– Меня – нет, но Аменхотепа волнует. Ты слишком долго единовластно правила Египтом, мама. Ты видишь скрытые трудности там, где их нет. Он развлекается, только и всего. Мы все развлекаемся.
Она села, сделала знак слуге подать полотенце, и Тейе поняла, что дальше спорить бесполезно. Холодно кивнув, она вышла.
В ее словах есть доля правды, – размышляла Тейе, возвращаясь в свои покои. – Это все так легко забывается – беззаботная веселость, безрассудство, игра ради самой игры. И она определенно имеет все основания упрекать меня в ревности. Я действительно хочу иметь влияние на сына, хочу быть вхожей в круг его друзей, хочу заставить его подчиняться мне. И я сделаю это. Она ошибается, полагая, что будет иначе.
Следующие несколько недель Тейе пристально следила за бешеными темпами строительства в Карнаке. Она с удовлетворением замечала, что, несмотря на то, что среди прежних религиозных святынь растет розовый храм Атона, сын по-прежнему относится к Амону с глубочайшим благоговением. Иногда ей казалось, что Аменхотеп глумится над ритуалами богослужения, сознательно делая их слишком изощренными, но глумится не так, как это делал его отец, с беззлобной иронией искушенного правителя, а с холодной скрытностью посвященного в более глубокие тайны.
Она старалась больше времени проводить с сыном, прогуливалась с ним в компании Нефертити, Ситамон и его прихвостней; они кормили уток, которых полно было в царских озерах, рвали цветы и сплетали из них гирлянды или с милой простотой вкушали вечернюю трапезу, сидя на траве и глядя, как Ра погружается в уста Нут. В такие моменты Аменхотеп редко заговаривал о религии, но Тейе не могла понять, связано ли это с ее присутствием или нет. Он часто очень трепетно и с большой любовью говорил о красоте и очаровании мира природы, трогательно смущаясь при этом. Животные любили его, это было очевидно. За ним всегда увязывались обезьянки, кошки, борзые отца, а когда он устраивал смотр колесничим, лошади без страха подходили к нему и тянулись мягкими губами. Его простота одновременно восхищала и пугала Тейе, казалась ей слишком правильной и выверенной, чтобы быть настоящей. Своей нарочитой открытостью он будто бросал вызов простой искренности. Однако Тейе глубоко трогало почтительное отношение сына. Он сочинял для нее песни и сам исполнял их, подыгрывая себе на лютне, которой овладел в совершенстве. Прогуливаясь с ней по саду, он трепетно, как ребенок, держал ее за руку.
При дворе стало очень модным любить природу. Цветы из аметиста, яшмы и бирюзы, оправленные в золото, появились в ожерельях, поясах, в выкрашенных хной мочках ушей, в локонах женских и мужских париков, свисающих до пояса. Ни один царедворец, заботящийся о своем статусе, не появлялся в саду без обезьянки на плече, собаки или гуся у ног, корзинки с котятами, которую носили за ним слуги. Придворные дамы собирались на лужайках, жеманно смакуя местное пиво и обсуждая таланты своих садовников. В садах гарема, обычно пустынных почти до полудня, теперь на рассвете было полно заспанных наложниц, которые, спотыкаясь о шелковые подушки, с громкими восторгами наслаждались свежим утренним воздухом. Торговля непахучими маслами стремительно пошла в гору.
Тейе наблюдала, как придворные превращают Малкатту в роскошное подобие летнего поместья состоятельных горожан, а ее сын невольно становится центром нового развлечения. Она надеялась, что это продлится недолго. Глядя на то, как Аменхотеп тискает своих кошек, катается по траве с мартышками, со смехом гоняет уток, а те, переваливаясь, убегают от него, она впервые серьезно попыталась представить двойную корону на его странно непропорциональной голове. И не смогла. Это встревожило ее. Это просто ребячество, – успокаивала она себя, – попытка быть беззаботным и безыскусным в дружеском кругу. В детстве Аменхотеп не мог позволить себе такую роскошь. Скоро ему наскучит все это. Должно наскучить.
Нефертити, наконец, уложили в постель в личных покоях Тейе, и она разрешилась от бремени девочкой с легкостью и быстротой, удивительной для ее хрупкого телосложения. Когда возбуждение привилегированных очевидцев этого великого события улеглось, и они удалились, чтобы продолжать празднование, Аменхотеп взял дочь на руки.
– Я назову ее Мериатон, – сказал он, прижимая к себе малышку, она дергала крошечными ручонками и плакала. – Возлюбленная Атона – хорошее имя. Она плоть от плоти моей.
– Ты не желаешь прежде посоветоваться с оракулом? – спросила Тейе.
– Я главный слуга Атона, и мне известно мнение бога, – важно ответил он. – Мериатон – имя, которое ему очень нравится.
– Ты пошлешь официальное сообщение отцу?
Не ответив ей, он передал Мериатон кормилице и сел рядом с Нефертити.
– Я же говорил тебе, что это будет легко, – сказал он, проведя пальцами по ее влажной щеке, – и скоро твоя фигура станет такой же прекрасной, как прежде. Тебе на радость.
Нефертити мягко отстранилась.
– Если это порадует также и тебя, Аменхотеп, – ответила она. – Можно я теперь посплю? Я устала.
Он сразу поднялся.
– Спи, счастье мое, – сказал он и обернулся к Тейе. – Матушка, выпей со мной чашу вина.
Тейе кивнула, и они вместе вышли через маленькую приемную. Когда слуги торопливо зажгли лампы, Херуф разлил вино в чаши. Тейе опустилась в кресло, а Аменхотеп уселся на стул рядом с ней.
– Фараон должен услышать эту новость от одного из твоих вестников, – мягко сказала она. – Не мог бы ты хоть ненадолго забыть свою ненависть?
Он поднял свою чашу и принялся задумчиво водить пальцем по краю. Его серебряные кольца поблескивали в свете ламп.
– Мать – это сфинкс, – медленно сказал он. – Мать непостижима, в ней вся власть.
– Ты говоришь вздор. Твой отец болен, а это очень важная новость.
Полные губы Аменхотепа скривились. Он залпом осушил чашу и протянул Херуфу, чтобы тот наполнил ее снова. В карих глазах царевича светилась радость.
– Твой муж действительно болен. Он всего лишь обыкновенный человек. И он умрет. Отправляйся к нему сама с моей новостью.
– Ты безжалостен и жесток! Разве в тебе нет ни капли сострадания!? – воскликнула она ошеломленно.
Он задумчиво смотрел в свою чашу, не отвечая. Взяв себя в руки, она заметила:
– Дочь – это хорошо, Аменхотеп. Она будет царственной женой для Сменхары.
– Если у меня не будет сына. – Он вышел из задумчивости и с доброй улыбкой взглянул на нее. – А сыновья труднее достаются, чем дочери, царица?
Тейе рассмеялась:
– Для женщины разницы нет.
– Но Сменхара причинил тебе боль.
– Это потому, что я уже немолода.
Он долго рассматривал ее, переводя взгляд от лица к сфинксу на шее и обратно, потом сказал:
– Это не так. Ты – бессмертна.
Неужели он действительно верит, что я буду жить вечно, потому что я богиня? – изумленно подумала Тейе. – Неужели ему нравится эта мысль, или он просто хочет усыпить мою бдительность, чтобы убрать с дороги последние преграды старого правления?
Он вновь опустошил чашу и поставил ее на столик.
– Я, конечно, бессмертна по своей божественной природе, – согласилась она, – но мое тело смертно!
Он не улыбнулся, и, казалось, вдруг погрузился в мрачный транс, не отрывая глаз от ее лица.
– Я помню Тутмоса, – вдруг сказал он.
Упоминание этого имени сразило ее.
– Ты говоришь о своем брате?
– Однажды ты привела его ко мне. Он неохотно подчинился. Стоял в моей комнате, обняв тебя за плечи, и улыбался, избегая смотреть мне в глаза. Он был очень смуглый, от него пахло лошадьми и солнцем, на его сандалиях осела пыль. Он сказал…
– Я знаю, что он сказал. – Тейе сглотнула, ошеломленная внезапной живостью этого воспоминания.
Ее старший сын, такой высокий, такой надежный, прикосновение его жесткой ладони к плечу, тепло его дыхания на щеке, белозубая улыбка… Тутмос все время смеялся, как и его отец. Он постоянно был в движении – шагал, стрелял, мчался на грохочущей колеснице, он был настоящим наследником, царевич, исполненный божественности и силы. Жизнь была проще тогда. Тутмос – могущественный Гор-в-гнезде, а Ситамон его царевна. Мне следовало знать, – со страстью сказала себе Тейе, – что это не продлится долго.
– Он сказал: «Маленький братец, когда ты вырастешь, я возьму тебя с собой на львиную охоту».
– Как долго я мечтал об этом, – сказал Аменхотеп, и, как всегда, только ломающийся голос выдавал его душевное волнение. – Каждое утро я просыпался с трепетом и, еще не открывая глаз, думал: «Сегодня он придет. Сегодня я поеду на его колеснице. Я увижу пустыню и увижу настоящего льва». Но он так и не пришел.
– Он был не склонен к размышлениям, – мягко возразила Тейе. – Он знал, что ты узник, и понимал, что это нелепость, он просто сказал первое, что пришло в голову, потому, что ему было неловко.
– А потом он умер. – Аменхотеп встал со стула и покачнулся: выпитое вино быстро ударило ему в голову. – Это моя судьба – жить вопреки всему, чтобы стать фараоном. Я так же неистребим, как и ты.
– У тебя прекрасная дочь, любимая жена, и Египет ждет, чтобы почтить тебя, – напомнила ему Тейе, смущенная и потрясенная его словами. – Прошлое забальзамировано, сын мой.
– Да…
Он вдруг уронил голову на грудь. Потом, стараясь сохранить равновесие, ухватился за край стола, коротко кивнул и нетвердо зашагал к выходу, по-женски покачивая рыхлыми бедрами. Слуги бросились открывать перед ним двери. В темноте за его спиной вестник скомандовал свите, и телохранитель из Она поспешил за своим господином.
Жалость и презрение наполнили сердце Тейе, на несколько мгновений вытеснив из него щемящее материнское чувство, которое она всегда питала к нему. Будто блаженный нищий, – думала она, в сопровождении эскорта направляясь в покои супруга. – Зачем сейчас вспоминать Тутмоса? Я сохранила Аменхотепу жизнь, но он не испытывает ни капли благодарности. Недавний пленник гарема, он мечтает о торжестве своего возрождения, подобного возрождению самого Ра, когда он станет сильным и могущественным, как Тутмос. Пока она шла по освещенной факелами галерее, где раздавалось торопливое шлепанье босых ног слуг и праздный смех придворных, любящих ночные развлечения, ее раздражение улеглось, остались только любовь и смущение, как горький осадок терпкого вина на языке.
Массивные двери медленно закрылись за ней, и она вошла в покои фараона, освещенные желтым светом ламп. Посреди комнаты на корточках сидел блестящий от масла голый мальчишка, увлеченный игрой в собаку и шакала с маленькой сирийской танцовщицей со свежими цветами лотоса в волосах. Остальные танцовщицы лежали вокруг, растянувшись, или сидели неподалеку, сблизив головы, болтая и посмеиваясь. У потухшей жаровни стояли музыканты, звон кимвалов и лютней то и дело вплывал в тихий гул разговора. У изножия ложа негромко совещались трое врачевателей, не обращая внимания на шум. Атмосфера оживления, царившая в опочивальне фараона, воодушевила Тейе. Ему лучше, – подумала она, но, когда подошла к ложу и увидела его, от ее оптимизма не осталось и следа. Аменхотеп лежал на спине, хрипло дыша. Кожа, серая и прозрачная, туго натянулась на щеках, обычно отвислых и дряблых, и Тейе почудилось, что сквозь нее просвечивает череп. Рот слегка приоткрылся, обнажив редкие черные зубы. Она наклонилась поцеловать его, и в нос ударил слабый сладковатый аромат, от которого у нее заледенела кровь. Ей не часто приходилось чувствовать его, но Тейе тотчас узнала этот запах – это был аромат смерти.
– Аменхотеп? – прошептала она.
Он открыл один глаз и попытался улыбнуться.
– Я знаю, – с трудом произнес он, дыхание со свистом вырывалось изо рта. – Наш грядущий бог сделался отцом. По крайней мере, кое-кто сделался отцом. – Зрачок у него был расширенный, невидящий, и Тейе поняла, что ему дали много обезболивающего.
– Это девочка, – сказала она, наклонившись ближе к его уху. – Нефертити чувствует себя хорошо.
– Нефертити превосходно выполнила свой долг. Евнух доволен?
Тейе коротко рассмеялась.
– Ты ужасен, Могучий Бык, – прошептала она у самого его виска. – Я очень люблю тебя. Рада видеть, что могу не тратить понапрасну свое сочувствие, ты не нуждаешься в нем. Думаю, твой сын доволен. Он пошел в свои покои, чтобы напиться.
– Счастливчик Аменхотеп. Вели им повернуть меня на бок, Тейе, я хочу видеть тебя.
Она сделала знак слугам, те подбежали и уложили его поудобнее, примяв у лица подушки. Теперь фараон открыл оба глаза, и, несмотря на то, что от действия лекарства глаза казались стеклянными, Тейе, как всегда, оказалась во власти пристального взгляда, в глубине которого все еще неизменно горел огонь жизни.
– Зачем тебе вся эта суета? – спросила она. – Тебе надо поспать. Отошли их.
– Нет. Они – все, чем я жил. Я пью мерзкие снадобья врачевателей, и боль стихает, тогда я любуюсь телами, которые извиваются и кружатся рядом со мной, слышу музыку, и перед глазами встают видения – красное вино, льющееся в драгоценные кубки, голубые глаза, вспыхивающие нетленной страстью… – Речь его стала бессвязной, потом он затих.
Тейе не взяла его за руку, не стала утешать и успокаивать. Она знала, что он бы не захотел этого. Она просто сидела среди этой какофонии звуков, напоминающих о празднествах в пиршественной зале, и глядела в его глаза, пока не поняла, что он больше не видит ее. Тогда она поднялась и жестом подозвала врачевателей.
– Как вы находите его состояние?
Один из врачевателей, очевидно уполномоченный выражать общее мнение, поднял брови и пожал плечами.
– Лихорадка измучила его. Десны покрыты нарывами. Вчера он потерял еще два зуба. Пять лет, царица, я говорю тебе одно и то же: у него нечеловеческая воля к жизни.
– Конечно нечеловеческая! – раздраженно бросила она. – Ты говоришь о самом Амоне. Дай ему все, что он хочет, и продолжай докладывать мне.
Она с облегчением покинула опочивальню. Как только двери за ней закрылись, оживленный гул сменился задумчивой тишиной коридора. Вконец обессиленная, она направилась к себе, сознавая, что несет аромат смерти в складках своего платья, прилипший, будто пыльца какого-то отвратительного цветка.
Новость о том, что состояние фараона ухудшается, разнеслась быстро, и на Малкатту опустилась тишина ожидания. Иноземные посланники не вручали верительных грамот. Управители с охапками свитков стояли в коридорах у дверей своих кабинетов, будто не желая входить. В садах слонялись притихшие придворные, время от времени поворачивая головы в сторону опочивальни фараона, будто прислушиваясь к прерывистым звукам мучительного умирания. Тейе, одурманенная бессонницей, с опухшими глазами, иногда выходила из своих покоев в относительную тишину сада, собираясь с силами для долгих ночных часов, чтобы лежать и слушать, как слушала вся Малкатта, жуткие пронзительные крики и смех, зловеще доносившиеся из окон. Однажды она приказала играть своим музыкантам, но при первых же звуках с омерзением отвернулась, чувствуя, что отвратительная музыка делает ее соучастницей предсмертной оргии фараона. В конце концов, она оставила надежду уснуть и сидела неподвижно рядом со своим ложем, слушая чтение писца.
Но вызов все-таки пришел, и Тейе знала, что на этот раз это последний вызов. Ее единственным чувством было облегчение. Долгие годы двор пребывал в постоянном напряжении, каждую минуту ожидая страшного известия из покоев фараона. Управители привыкли общаться с фараоном через Тейе. Уже много месяцев его место пустовало во время пиршеств. Когда он внезапно появлялся среди придворных, это вызывало изумление и даже обиду. Очень немногие еще помнили время, когда голос Аменхотепа звучал повсюду, когда вся Малкатта ощущала его физическое присутствие. Слишком долго он был ее воздухом, ее незримым богом. Его смерть повлечет за собой не только горе, – думала Тейе, посылая вестника разбудить сына, – она повлечет за собой неверие. Она торопливо прошла по коридорам забывшегося тяжелым сном темного дворца. Когда двери царских покоев распахнулись перед ней, шум, доносившийся оттуда, сменился громкими криками. Тейе на мгновение остановилась, потом повернулась к личной страже фараона.
– Выгоните их всех.
Поджав губы, она ждала, пока солдаты вытолкают потрясенных людей. Музыка смолкла, и музыканты, торопливо поклонившись, исчезли в тот же миг. Танцовщицы и прислужники с дикими глазами и лоснящимися от пота телами последовали за ними. Толпа, спотыкаясь, неслась мимо, некоторые падали пред ней на колени, узнавая, другие пятились, пока, наконец, солдаты не выставили их всех в коридор.
Тейе огляделась в наступившем безмолвии. Пол был заставлен пустыми кувшинами из-под вина, повсюду были разбросаны порванные гирлянды цветов, побрякушки танцовщиц, кто-то оставил на полу желтый плащ, рядом валялась разбитая баночка, оттуда медленно вытекала густая черная краска, расплываясь на пыльных синих плитах. Из угла одним гибким движением поднялся мальчишка и осторожно подошел к ней, крепко сжимая в руке что-то блестящее. Он распростерся ниц перед Тейе. Она молча кивнула солдату, и тот приказал мальчику подняться.
– Покажи, – коротко приказала Тейе.
Мальчик поднял на нее холодные, дерзкие глаза.
– Это он мне дал. – Маленькая ладошка раскрылась, и на ней сверкнуло золотое кольцо, увенчанное царским картушем и украшенное бирюзой.
Солдат проворно схватил кольцо. Мальчишка зло уставился на него.
– Это он мне дал!
В коридоре послышались быстрые шаги, вошел Эйе, за ним следом Хоремхеб. Тейе кивком ответила на их поклоны и повернулась к Хоремхебу.
– Забери этого мальчишку. Отправь его на корабле в Дельту, пусть немедленно примет присягу в одном из твоих пограничных дозоров. И пусть его начальник проследит, чтобы он не сбежал.
– Если он попытается это сделать, ему тотчас отрубят руки и ноги, а затем он будет обезглавлен, – сурово сказал Хоремхеб.
Мальчишка завизжал и, непристойно ругаясь, кинулся на него, пытаясь выцарапать глаза своими длинными ногтями, и брыкаясь босыми ногами. Тут вмешался солдат из личной стражи фараона; он оглушил бунтовщика ударом в висок, сгреб его и исчез в полутьме за дверью.
– Оставь нас и ты, Хоремхеб, – тихо приказала Тейе.
Ее била дрожь.
Хоремхеб поклонился и немедленно вышел.
Только теперь Тейе смогла собрать свое мужество, чтобы посмотреть вглубь комнаты, сквозь зловещие безмолвные тени, на массивное ложе, рядом с которым горела каменная лампа. За ложем сутуло и покорно стояли врачеватели. Вместе с Эйе она медленно пошла к ложу. Когда они остановились перед фараоном, дверь снова отворилась, и в нее проскользнули Аменхотеп и Ситамон. Они подошли к изножию постели, Тейе даже не взглянула на них. Ее глаза были прикованы к мужу, который метался в бреду.
– Ну что? – обратилась она к врачевателям.
– Мы сделали все возможное, – сказал один из них монотонным голосом вконец измученного человека. – Он отказался от заклинаний.
– Очень хорошо. Вы свободны.
Они не стали задерживаться, чтобы собрать свои травы, амулеты, притирания, разбросанные по столу, а ушли так быстро, как только позволяли приличия. Но Тейе не могла осуждать их. Она понимала, что на протяжении последних недель их работа в опочивальне фараона превратилась в кошмар, которого они никогда не забудут. Положив руку на взмокший лоб мужа, она прошептала его имя, но, даже будучи без сознания, он почувствовал боль от прикосновения и дернулся, отстраняясь. Все его лицо распухло, у рта засохла пена, из закрытых глаз сочились желтоватые слезы, залепляя ресницы. Тейе убрала руку.
Долгое время они четверо оставались недвижны в могильной тишине комнаты. Тейе с отчаянием осознала, что фараон умирает так же, как и жил, – гордо, надменно отвергая все, что неподвластно его влиянию, и презирая тех, кто предлагал ему свою помощь. Он так и не пришел в сознание. Его метания становились все более судорожными, невнятное, бессвязное бормотание – слабее и глуше. Слуга беззвучно приблизился к Тейе и сказал, отводя глаза:
– Царица, верховный жрец и его прислужники ждут за дверью. Они принесли молитвы и фимиам, чтобы проводить бога.
– Пусть войдут.
Комнату медленно заполнили молчаливые люди в белых одеждах с тлеющими курильницами в руках. Раздалось тихое мелодичное пение. Птахотеп подошел к ложу, преклонил колени и поцеловал безвольную руку фараона. Хотела бы я знать, осознает ли он все это, – подумала Тейе. – Думаю, вместо этого он предпочел бы бесшабашную оргию, которую я разогнала, но, надеюсь, он понимает, почему я так сделала. Ты бог, Аменхотеп, и всегда будешь богом. Она украдкой бросила взгляд на сына, но не смогла прочесть ничего на его лице. В мерцающем свете его подбородок выглядел еще длиннее и уже, чем обычно, нос казался острее, а полные губы еще толще. Глаза Ситамон перебегали с тела отца на толпу жрецов, и Тейе почудилось, что она уловила нетерпение в движениях длинных переплетенных пальцев дочери.
Комната постепенно наполнилась сладковатым дымом, затрудняющим дыхание и заползающим клочьями в каждый угол, вытесняя застарелый запах прокисшего вина, благовоний и пота. Сквозь ставни пробился бледный рассвет. Где-то вдалеке, за лужайками и цветниками загрохотали тамбурины, послышался тихий мотив чьей-то утренней песни – это служанка шла в кухню или в гарем, начиная свой новый день.
В этот момент Тейе внезапно осознала, что перед ней лежит тело. Фараон ушел, но его колдовское очарование было так сильно, что долгие минуты она просто молчала и не шевелилась, все еще надеясь, что его глаза откроются, и он будет искать ее взгляда…
– Да будут тверды подошвы твоих ног, Осирис, – наконец прошептала она. – Да живет имя твое вечно. Поднимите занавеси, откройте ставни, – приказала она слугам. – Светает.
Слуги бросились выполнять приказание, а Ситамон упала на колени. Тейе подумала, что девушка хочет выразить хоть некоторую скорбь и почтение пред телом отца, но она распростерлась ниц перед братом, лихорадочно прижавшись губами к его стопам.
Свет становился все ярче, Ра настойчиво боролся за свое рождение. Без паузы жрецы начали хвалебный гимн, которого фараон не желал слышать много лет, их взоры теперь обратились к молодому человеку, смотревшему в окно. Ситамон поднялась и пошла к дверям. Один за другим жрецы преклоняли колени, выказывая почтение своему новому правителю, и когда гимн закончился, они тоже ушли. Эйе преклонил колени, быстро поцеловал ноги нового божества, и Тейе последовала его примеру, едва осознавая, что делает. Аменхотеп не замечал их, он смотрел в сад, где уже рассвело и розовый свет начал медленно белеть.
– Воистину как чудно завершает Ра свое последнее перерождение.
– Императрица, я немедленно вышлю вестников, – сказал Эйе, – и, если хочешь, дам указания писцу из палаты внешних сношений подготовить официальные послания в те царства, с которыми мы имеем отношения. Твоего присутствия для этого не требуется.
Тейе кивнула.
– Пошли за жрецами-сем, пусть унесут его, – сказала она, – и пусть слуги соберут его вещи. – Эйе взял ее за руку, но она мягко отстранилась. – Я пойду к Тиа-ха, – сказала она. – Я не горюю, Эйе, еще нет. Просто не могу поверить, что бог, чье ка так долго заполняло собой целую империю, ушел. Я скажу Херуфу.
Дверь мягко щелкнула. Вздрогнув, они с Эйе повернули головы. Аменхотеп вышел.
Когда Тейе вошла в покои своей подруги, траурный плач по ушедшему богу уже разносился по всему гарему. Женщины собирались в саду, разрывая на себе платье и посыпая голову горстями земли. Тиа-ха, еще закутанная в свободную ночную сорочку, поднялась из-за туалетного столика, и, увидев такой знакомый, привычный беспорядок в комнате, Тейе расслабилась. Ее начала бить дрожь. Не дав Тиа-ха опуститься на колени, Тейе взяла ее за руки, притянула к себе, и они обнялись.
– Принеси теплого вина, быстро, – крикнула она рабыне. – Императрица, садись на мое ложе. Ты озябла!
Она набросила на плечи Тейе шерстяной плащ и сунула чашу с подогретым вином в ее ослабевшие руки. Тейе с благодарностью выпила.
– Какой это удар, Тиа-ха, – сказала она, когда вино достигло желудка и тепло приятно разлилось по телу. – Мы так долго этого ожидали. Нам следовало лучше к этому подготовиться.
– Как можно быть готовым к смерти такого Гора, как он? Поплачь, если хочешь, царица. Мои покои – хорошее и тихое место. Ты только послушай! Женщины гарема так не голосили с тех пор, как царевна Хенут напала на вавилонянку. Аменхотеп плывет к священной ладье на волнах приятной скорби.
Тейе печально улыбнулась.
– Он бы рассмеялся, услышав это. Нет, Тиа-ха, я не буду плакать. Кажется, я забыла, как это делается. Фараон не любил слез. Он считал их проявлением слабости.
– Может быть, для царицы. У тебя теперь будет полно хлопот с организацией нового управления для сына и с устройством иноземцев, которые приедут на похороны. – Она замолчала и сидела, обхватив свою чашу обеими руками.
– Ты исполняла свои обязанности царской жены, выказывая огромную преданность, – сказала Тейе, глядя на поникшую, растрепанную голову подруги. – Хочешь, я поговорю с сыном, чтобы он отпустил тебя из гарема, Тиа-ха? Ты сможешь удалиться в свои владения в Дельту. Судьба других женщин мне безразлична, но ты была моей любимой подругой.
– Удалиться? – Яркие глаза Тиа-ха сверкнули. – О, кипучие наслаждения Дельты! Сады, аромат виноградников, похотливые молодые рабы с такими волнующими мускулами, давящие виноград. Это было бы интересно. Но, думаю, нет. Я хотела бы быть свободной, чтобы бывать не только на фиванских рынках, но моя жизнь прошла здесь, и мне будет недоставать сплетен, стычек, дуновения власти, доносящегося сквозь эти двери. Благодарю тебя, богиня, но нет.
Тейе кивнула, расслабившись при звуках мелодичного голоса Тиа-ха, и на нее навалилась здоровая усталость. Но она не почувствовала вины, когда распознала облегчение, высвободившееся из-под скорби и напряжения. Египет готовился к этому дню долгое время.
– Думаю, теперь я смогу уснуть, – сказала она. – Как хорошо, что я пришла к тебе, Тиа-ха.
Тейе поднялась, на этот раз подождав, пока Тиа-ха исполнит ритуал почитания, и покинула гарем. Медленно проходя к своим покоям, она не отвечала на громкие выражения соболезнования, доносившиеся со всех сторон. Мы с тобой многое успели сделать, – думала она, бросаясь на ложе и погружаясь в долгожданный сон. – Жизнь была прекрасна.






Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Проклятие любви - Гейдж Паулина

Разделы:
Книга 1123456Книга 27891011121314151617181920212223Книга 324252627282930

Ваши комментарии
к роману Проклятие любви - Гейдж Паулина


Комментарии к роману "Проклятие любви - Гейдж Паулина" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100