Читать онлайн Проклятие любви, автора - Гейдж Паулина, Раздел - 26 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Проклятие любви - Гейдж Паулина бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.4 (Голосов: 5)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Проклятие любви - Гейдж Паулина - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Проклятие любви - Гейдж Паулина - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Гейдж Паулина

Проклятие любви

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

26

Через несколько недель после коронации Сменхары Эйе поймал себя на том, что его мысли возвращаются к словам, сказанным Тии на прощание. Сон Ахетатона еще не закончился. Действующие лица, населявшие его, цеплялись за обрывки, будто боялись, проснувшись, обнаружить, что все исчезло. За пределами города Египет разрушался, борясь с последствиями голода, нехваткой чиновников, которые могли бы эффективно работать в условиях фактически рухнувшей системы управления, разгула преступности, мародерства и насилия, но в самом Ахетатоне все было славно и радостно.
– Что же такое держит их в Ахетатоне, что они сидят здесь, подобно умирающим от голода крестьянам, которые не в силах отойти от пустого амбара? – спросил однажды Эйе Хоремхеба в порыве отчаяния.
Мужчины заключили нелегкое негласное перемирие, когда сделалось очевидным, что при новом режиме оба они утрачивают власть.
Хоремхеб невозмутимо пожал плечами.
– Страх того, что за его пределами, – ответил он. – Только в Ахетатоне ничего не изменилось. Каждый житель города боится куда-либо ехать, боится увидеть, что случилось с Египтом, во что теперь превратились Фивы. – Он мрачно улыбнулся. – Сменхара знает, что неспособен управлять страной, однако ужасно боится передать кому-нибудь необходимые полномочия. Он знает, что недостоин быть фараоном, и это еще больше пугает и злит его. Ты смотрел трезвым взглядом на нашего фараона, носитель опахала? – Эйе покачал головой. – Тогда советую тебе сделать это. Когда ты решишь, что пора что-нибудь с этим делать, приходи в мой дом.
Эйе решил не обращать внимания на вызов в глазах военачальника. Он надеялся, что ему никогда не придется действовать заодно с Хоремхебом. Эйе страшился, что его вынудят стать причастным к замыслам, которые, возможно, потребуют от него отречься от своей веры в неприкосновенность персоны фараона. Но пока не было острой необходимости в таком сговоре, он все больше времени проводил с Тутанхатоном. Царевич был послушен и равнодушно перенес переезд во дворец, где Сменхара почти не обращал на него внимания. Для многих придворных Тутанхатон являл собою неудобное напоминание о кратком безумии, которое внезапно охватило царственных особ Египта, и о котором было лучше всего забыть, но священная кровь, текущая в его жилах, служила для некоторых поводом добиваться его расположения. Время было смутное, и, возможно, маленький царевич сможет стать фараоном. Эйе сам выслушивал, как мальчик повторял свои уроки, присматривал, как он молится и упражняется с колесницей, склонялся рядом с ним над игральной доской и рассказывал ему о матери. Царевич носил на шее рыже-каштановый локон матери в крошечном золотом медальоне, и Эйе часто задавался вопросом, так ли простодушен Тутанхатон, каким кажется. Возможно, он знал, как ему нужна сила этого амулета, и никогда не снимал его. Эйе отчаянно боролся за его доверие и был счастлив, видя, как он радуется обществу Анхесенпаатон. Осиротевший мальчик и одинокая царевна нравились друг другу. Эйе знал, что в этом союзе таятся большие возможности и чья-нибудь беспощадная рука могла ловко воспользоваться ими.
По-прежнему не было никаких признаков того, что Сменхара и Мериатон собираются произвести на свет наследника. Хотя они были неразлучны, спали, ели и играли вместе, вовлеченные в круговорот удовольствий, они напоминали двух капризных детей, для которых область взрослой ответственности была неведомой страной. И все же от них, казалось, веяло мрачным унынием, будто тьма давила на них днем и ночью, а они пытались во что бы то ни стало прогнать ее. Их смех звучал визгливо и принужденно, а нечастые минуты тишины были исполнены страха. Веселость Сменхары в любой момент могла обернуться приступом гнева, а Мериатон всегда была готова разрыдаться.
Хотя Эйе теперь только назывался носителем опахала, тем не менее, племянник часто вызывал его, спрашивал совета, и, хотя советы его никогда не принимались, дядюшка, однако, не упускал возможности напомнить племяннику о том, чего от него ждут. Проблема, остро стоявшая перед страной и требовавшая незамедлительного разрешения, которая вызывала наибольшее беспокойство Эйе, была связана с поставками золота. Казна была постыдно и угрожающе пуста, а за памятники, однако, нужно было платить, крестьяне едва бы выжили, если бы продолжали выращивать пищу и одновременно работать на строительстве, а иноземных сановников нужно было содержать и развлекать. Посольства начали возвращаться в город, который оставался все таким же нереально прекрасным, ко двору, который еще мог претендовать на звание самого роскошного в мире, и к молодому фараону с его царицей, которые выступали в роли самовлюбленных божеств. Но они прибывали, не привозя дани, и уезжали, не заключив соглашений, потому что у Египта не осталось ничего, чем можно было бы подкрепить эти соглашения. Хоремхеб старался удерживать открытыми золотые пути Нубии, но богатство только из одного этого источника не могло наполнить казну. Все чаще караваны, которые прежде доставляли в Египет горы экзотических и дорогостоящих товаров, теперь направлялись в Вавилон или Хеттское царство, а корабли, которые когда-то приходили из-за Великого Зеленого моря, страшась пиратов, увозили свои грузы в другие страны, зная, что Египет не в состоянии больше обеспечить им надежную защиту. И при этом фараон не мог обратиться к храмам, потому что его брат довел их все до полного обнищания.
Сменхара, вынужденный изыскивать средства для оплаты государственных долгов, начал продавать за границу зерно из закромов, которые снова были наполнены. Никто из его молодых друзей – теперь членов нового правления – не пытался отговорить его от этого опрометчивого шага в страхе впасть в немилость, и, наконец, за несколько дней до начала хояка Эйе набрался мужества и попросил фараона принять его. Почти закончился ахет, сезон половодья, и в воздухе веяло прохладой. Люди с радостью в сердцах ждали перет и начало сева.
Сменхара с видимым облегчением принял ритуальный поклон дядюшки. Когда Эйе вошел, фараон бесцельно прохаживался между столиками, на которых были разложены сладости, и лениво отщипывал кусочки то тут, то там, отгоняя при этом мошкару, роившуюся во влажном воздухе, его свита ходила следом. Он стоял, пока Эйе целовал его накрашенные хной ступни, потом поднялся по ступенькам трона. Усевшись, он указал жестом на эбеновый табурет у подножия. Эйе сел, и с едва слышными вздохами свита опустилась на подушки на полу.
– Ненавижу ахет, – сказал Сменхара. – Первая половина его слишком жаркая, и ничем не хочется заниматься, а вторая половина слишком влажная. Повсюду одна вода, и течение реки слишком быстрое, чтобы плавать по ней в лодке. Кому-то нравится охотиться за городом, но я не люблю убивать животных. Когда я был маленьким, то с нетерпением ждал, пока вода в реке спадет, потому что тогда бывает потрясающая рыбалка, но, конечно, теперь, когда я сделался фараоном, мне нельзя ни ловить ее, ни есть. Эхнатон ел рыбу, но он не признавал бога Хапи, живущего в Ниле, которого он мог бы оскорбить этим.
– Великий царь всегда может поплавать на лодке по озеру или прогуляться по Мару-Атону.
– Нет, не всегда. Например, сегодня я должен сидеть здесь и выслушивать жалобы жрецов.
О, – подумал Эйе. – Вот в чем причина его недовольства.
– Не соблаговолит ли великий царь рассказать мне, о чем они просят?
– Если хочешь. – Сменхара потянул за свою болтающуюся золотую серьгу. – Подношения скудеют. Все меньше верующих приходит в храм, и жертвенники на улицах убирают. Короче говоря, дядюшка, им стало нечего делать, и они начинают скучать.
– И что великий царь ответил им?
– Пойти и развлечься чем-нибудь.
Эйе смотрел на длинные пальцы с накрашенными ногтями, теребившие серьгу.
– Не сочтет ли благоразумным великий царь закрыть несколько мелких храмов Атона и послать жрецов в селения, чтобы поправить и снова открыть дома других богов?
Сменхара уставился на него.
– Ты сошел с ума? Кто же будет их кормить, пока они притворяются, что работают? И, кроме того, жрецы не любят грязной работы.
– У них не будет выбора. Их можно было бы поддерживать из запасов нового урожая во владениях Дельты, которые прежде принадлежали Амону.
Сменхара рассмеялся.
– Ты хочешь, чтобы я вернул Амону его земли? Конечно, я не верну их. Мои феллахи даже сейчас ждут, когда схлынет вода, чтобы начать засеивать эти земли для меня. Мне нужно зерно.
Много раз Эйе хотел обратить внимание фараона на вопрос величайшей важности, но более подходящего момента, чем теперь, до сих пор не случалось. Разговор об Амоне дал ему возможность приступить к этому делу.
– Великий Гор, – пылко заговорил Эйе, – настало время послать официальную миссию посланников к Мэйе в Фивы, жалуя ему позволение снова открыть Карнак, и направить управляющего во дворец, чтобы он сделал все необходимое, чтобы снова сделать его пригодным для жизни. Ты не знаешь нравов своего народа. Поверь мне…
Сменхара поднял руку. Улыбка исчезла с его лица.
– Я уже сделал то, о чем ты просил, и поднял большой шум, когда строил свою гробницу в западных холмах близ Фив. Я нарочито громко произносил свои молитвы у жертвенника Амона здесь, во дворце. Я даже назначил Пва, – он взмахом указал на юношу, стоявшего позади него в белых жреческих одеждах, – писцом подношений Амону во дворце Анхеперура. В моем дворце. Моем. Я не намерен отдавать Амону обратно никаких земель в ущерб себе. Как не намерен и покидать Ахетатон. Долгие годы я ждал в Фивах, в пустом дворце со своей упрямой матушкой, тоскуя по Мериатон, печалясь, а здесь не смолкала музыка. Я презираю Фивы. Если там некогда было шумно и грязно, то сейчас там грязнее вдвойне. Поговорим о чем-нибудь другом!
Его голос сделался высоким, и покатые плечи в складках золотой ткани ссутулились от гнева.
Эйе вспомнились слова Хоремхеба, и, глядя на племянника, он с содроганием осознал, что впервые трезвым взглядом оценивает фараона.
Когда это началось? – в отчаянии думал он. – Когда боги наслали проклятие на Египет? Когда Тейе легла в постель со своим сыном? Или намного раньше, когда она предотвратила его убийство вопреки предупреждению оракула? Толстый зад Сменхары расплылся по сиденью трона, что было заметно даже под его просторным малиновым одеянием. Хотя он был еще молод, его живот уже начал обвисать.
– Великий царь, – с трудом вымолвил Эйе, почувствовав внезапную слабость, – хотя бы отправь визиря Юга в Фивы, чтобы он объявил людям, что они могут снова поклоняться кому пожелают.
Сменхара дернул головой.
– Нахтиаатон! Не хочешь ли отправиться в Фивы и поговорить об этом с народом?
Визирь подполз к нему, подобострастно коснувшись лбом царственной ступни.
– Полагаю, в этом нет необходимости, священный. Люди всегда втайне поклонялись кому хотели.
– Но им нужно открыто объявить об этом, их нужно заверить, иначе…
Эйе поднялся. Сменхара наклонился к нему.
– Иначе что, дядюшка? Ты намерен угрожать мне, как это делал Хоремхеб, когда я был еще царевичем? Я уступил ему, но поклялся себе, что никогда больше не стану слушать ни единого его слова. Если ты закончил, можешь идти.
– Еще одно, с твоего позволения. – Эйе знал, что не должен еще сильнее возбуждать гаев Сменхары, но он был исполнен решимости обсудить с ним вопрос, который первоначально привел его сюда. – Это касается продажи нашего зерна иноземцам. Еще в древности фараон запасал зерно на случай голода. Твои предшественники опорожняли закрома в обмен на золото, и когда случался голод, многие умирали. Египет еще не оправился после засухи, и он еще уязвим. Умоляю тебя, Гор, придержи зерно!
– Ах, оставь ты меня в покое. – Сменхара сердито взглянул на Эйе. – Ты просто назойливый старик. Пусть Египет голодает, мне это безразлично. Земля принадлежит мне, так же как и все, что на ней произрастает или живет. Я – хозяин и бог. – Он угрюмо избегал взгляда Эйе. – Сдается мне, ты находишь удовольствие в том, чтобы заставлять меня гневаться, дядюшка. Ты недостаточно почтителен со мной как с фараоном. Ты больше не будешь принят при дворе.
Это была прямая отставка. Эйе выполнил ритуальный поклон и вышел из зала.
Оцепенело сидя на палубе своей ладьи, пока матросы боролись со стремительным течением, стараясь переправить его через реку, Эйе все сильнее чувствовал, как его окутывает аромат Ахетатона, еще более тяжелый из-за влажности воздуха. Запахи цветов, раскрывающихся почек на деревьях, благовоний смешивались с резким запахом илистой воды, самым древним ароматом Египта. Смех и нежный звон кимвалов донеслись до его слуха, и на удаляющемся берегу промелькнули загорелые тела и белые одежды стайки молодежи, пробегавшей под пальмами. Он ужасно похож на своего брата, но в нем также много и от Тейе, – думал Эйе, – поэтому я испытываю к нему некоторое сочувствие. Он ничего не сделает, чтобы перевязать раны Египта, но и не причинит ему вреда в будущем. Это немного утешает.
Когда он проходил по прохладным коридорам своего дома, ему послышался смех Тии из ее покоев. Он остановился и повернул на звук, но потом понял, что это всего лишь служанка. Он смирился с тем, что жена уехала по его вине, но никогда еще он не нуждался в ней больше, чем теперь.
В эту ночь он не пытался уснуть, а сидел в своей опочивальне, завернувшись в шерстяной халат, и смотрел на отсветы пламени жаровни, плясавшие на потолке. Несколько раз он был близок к тому, чтобы вызвать управляющего и продиктовать письмо к Хоремхебу, но всякий раз отказывался от своего намерения. Это было невозможно. Он знал, что Хоремхеб ждал от него этого шага, хотел объединиться с ним, искал его поддержки, а он не мог согласиться на это. Я не человек действия, – размышлял он, – я слишком созерцательная натура для того, чтобы снова убивать, и я слишком уж египтянин в старом смысле этого слова, чтобы замышлять убийство юноши, ставшего ныне богом. Стать сообщником Хоремхеба в этом деле означает также навсегда оказаться у него в кулаке. Пусть несет ответственность, и пусть несет ее в одиночку.
Он поставил лампу на туалетный столик, взял маленькое медное зеркальце и взглянул в него. Ты глупый старик, – сказал он себе, придирчиво оценивая черные мешки под слезящимися глазами, огрубелую, обветренную, дряблую кожу, лоб, изрезанный глубокими морщинами, и сухую, туго натянутую кожу на бритой голове. – Брось все, выйди в отставку, отправляйся домой в Ахмин. Но он знал, что не сделает этого. Не сейчас. Пока члены его семьи продолжают существовать, чтобы навсегда сохранить власть, за которую они боролись в течение нескольких поколений. Он имел обязательства и перед Тутанхатоном, и перед своей внучкой Анхесенпаатон. Он угрюмо улыбнулся зеркалу.
– Ты лжешь себе, глупый старик, – прошептал он. – Ты надеешься, что Хоремхеб совершит то, о чем невозможно и помыслить, и тогда тебе будет позволено править регентом за спиной Тутанхатона, если смерть не призовет тебя раньше.
Узнав о безуспешном и унизительном разговоре Эйе со Сменхарой, Хоремхеб ожидал, что дядюшка фараона вот-вот согласится принять участие в его заговоре, но дни проходили, а от него не было никаких известий. Несмотря их на соперничество, Хоремхеб ценил политическую дальновидность Эйе и в глухие ночные часы, лежа в тишине без сна, раздумывал, почему Эйе не хочет действовать. Может, он что-то упустил? Причины, неочевидные для его собственного, прямолинейного ума, но ясные для Эйе с его дипломатическим мышлением. Почему убийство фараона может быть нецелесообразным? Хоремхеб пытался представить себе все последствия подобного заговора. Он не испытывал недостатка в поддержке, хотя и знал, что он не в фаворе при дворе, как и все люди Эхнатона, за небольшим исключением. Он с пристрастием расспрашивал своих офицеров. Доверие солдат к нему несколько пошатнулось, после того как он столкнул их с Суппилулиумасом, но это, казалось, не должно было лишить его их поддержки, если он захочет получить корону.
Он пытался припомнить, когда у него окончательно оформилась идея, что он может стать фараоном. Когда умерла императрица и с ней вера Египта в неограниченную власть, которая всегда была связана с царствующей семьей? Когда он угрожал фараону в бытность его царевичем? Или это случилось многими годами раньше, когда он посмотрел на фараона и впервые увидел в нем всего лишь неуверенного, страдающего египтянина, зависимого от него и ищущего его дружбы? Он знал, что для Эйе возвращение стабильности Египта должно начаться с восстановления владычества Амона и постепенного возобновления дипломатических отношений с теми странами, что еще оставались верны империи. Он сам был не согласен с этим. Прежде всего, необходимо было укрепить защиту границ от хеттов, попытаться снова наложить руку на бывшие вассальные сирийские провинции, стабилизировать положение в Нубии и только тогда возвращаться к внутренним проблемам страны, для разрешения которых потребуется очень длительный срок. Не было времени ждать, пока Эйе попытается действовать по-своему. Казалось, у того нет ощущения крайней необходимости решительных действий в связи с угрозой вторжения хеттов, которое могло начаться буквально завтра, и означало потерю независимости Египта на вечные времена. Тогда все рассуждения, касающиеся сохранения божественности фараона и узаконивания Амона как главного божества Египта, стали бы бессмысленными. Сначала спасти Египет, – думал он, беспокойно ворочаясь рядом со спокойно спящей Мутноджимет, – даже если это значит разрушение могущественной династии, которая началась от божественного предка Сменхары Тутмоса Первого многие хенти назад, когда гиксосы были изгнаны с этой земли. Величайшая угроза безопасности Египта – это сам Сменхара, средоточие всей наследственной власти. Его нужно убрать. Но если я убью его, на трон взойдет Тутанхатон, и за ним будет стоять Эйе, упорно отказываясь от любых военных решений наших бед. Чего можно добиться убийством? Будет ли Эйе более сговорчивым, когда Сменхары не станет? Это были вопросы, ответы на которые появятся, лишь когда дело будет сделано.
Готов ли я навлечь на себя проклятие богов за такое деяние? – спрашивал он себя ночь за ночью в неподвижные глухие часы. – Конечно, они знают, что я всю свою жизнь верно служил бы своему царю, если бы он был того достоин. Но он был недостоин. И Сменхара такой же. Но египтяне служат своему фараону не потому, что тот достоин того, чтобы ему служили, – напомнил он себе. – Они отдают свою преданность неизменной искре бога в человеке, той вечной сущности, переходящей неизменно от царя к царю. Однако Эхнатон нарушил эту связь. Существует ли она еще? Я не знаю.
Много дней он боролся с собой. Мутноджимет с друзьями уехала на север, в Джаруху и Дельту, праздновать завершение сева. Он стоял в своей колеснице за городом, наблюдая за тем, как упражняются его солдаты; солнце вспыхивало на полированных остриях тысяч копий, и свет его с трудом пробивался сквозь тучи висевшей в воздухе удушающей пыли. Часто, слушая донесения осведомителей, которых он давно внедрил в поместье Эйе, он боролся с желанием пойти к носителю опахала, признаться в своих колебаниях и спросить совета у старика. Он знал, что ему хочется раскрыть свои планы, как-то избавиться от постоянного чувства вины за деяние, которого еще не совершил. В какой-то момент он даже решил подойти к Нефертити с предложением о заключении брака, но отверг эту идею с презрением, которого она и заслуживала. Вдовствующая царица давно утратила его доверие и уважение.
Наутро первого дня фаменоса он проснулся с уже созревшим решением. Он спокойно позволил слугам одеть себя, съел немного сушеных фиг и выехал на плац. С тех пор как армия потерпела постыдное поражение, он приказал проводить постоянные маневры, марш-броски и военные учения. Этим утром он сидел под балдахином, придирчиво наблюдая за тем, как ударные подразделения на колесницах огибают препятствия. День был приятно теплый, задувал легкий ветерок, небо было васильково-синее, и полукруг скал отбрасывал на песок прохладную тень, но Хоремхеб пребывал в тяжелых раздумьях, безразличный к окружающей его красоте. Когда промокшие от пота, обессиленные солдаты повернули к конюшням, он подозвал к себе начальника, который пользовался его наибольшим расположением. Нахт-Мин поклонился и опустился на ковер, стягивая с головы синий льняной шлем и вытирая им лицо.
– Я все еще недоволен солдатами из части «Сияние Атона», – сказал он, кивая с благодарностью, когда Хоремхеб пододвинул к нему вино. – Похоже, они думают, что если они элита, то это ниже их достоинства – учиться управлять колесницей, так же как и уметь сражаться. Я указал им, что возниц всегда убивают первыми, и кто тогда будет править лошадьми этих самодовольных идиотов? Да, нам всем надо было учиться.
– Так мы и учились. – Хоремхеб улыбнулся. – И многие из нас до сих пор носят шрамы от тех учений. – Он подождал, пока молодой человек осушил свою чашу, потом проговорил: – Нахт-Мин, я хочу, чтобы ты послал кого-нибудь в Тжел с моим поручением. Мне требуются услуги наемного убийцы из меджаев.
Нахт-Мин невозмутимо кивнул. Он знал, от кого зависит любое его продвижение по службе.
– В наших отрядах пустынной полиции служит много меджаев, а это гораздо ближе, – возразил он. – Маху может быстро доставить одного из них из Синая.
– Нет. Я не тороплюсь и хочу, чтобы это был человек, который хорошо показал себя в деле и, более того, который никогда не бывал в окрестностях Ахетатона. Я хочу, чтобы его доставили ко мне в дом, а не поселили в казармах. Сколько это займет времени?
Нахт-Мин немного подумал.
– Тжел – наш самый удаленный форпост на азиатской границе. Возможно, месяц. Некоторые меджаи служат наемниками у хапиру. Ты хочешь, чтобы это был иноземец?
– Да, – помедлив, ответил Хоремхеб. – Иноземец очень бы подошел. Не стоит говорить, что это личное дело.
– Я понял.
Хоремхеб знал, что Нахт-Мину не нужно было повторять указания дважды. Он тут же сменил тему и, поговорив еще несколько минут о пустяках, отпустил его.
В последующие несколько недель Хоремхеб и ел, и спал лучше и временами даже забывал, что его план приведен в действие. У него были достаточно крепкие нервы, чтобы спокойно ждать, что теперь судьба пошлет ему. Мутноджимет вернулась из Дельты бледная и пресыщенная, устало поцеловала его и четыре дня провалялась в постели. Он устроил вечеринку на ладье для высших чинов. Он молился местному божеству своего родного селения Хнес и еще Амону.
Он не удивился, когда однажды вечером, на первой неделе фармуси, сидя в саду, увидел, что его управляющий ведет Нахт-Мина и какого-то чужестранца. Меджай был во многом таким, каким он ожидал его увидеть: высоким, длинноволосым, под ниспадающими плотными одеждами явно скрывалось крепкое тело без капли лишнего жира. Фараон Аменхотеп Третий когда-то использовал именно такого, чтобы убить отца Азиру. Не впервые Хоремхеб пожалел, что египетская армия не состоит из меджаев. Он радушно принял гостей, за угощением и вином они говорили о пограничных фортах и их обеспечении, потом Хоремхеб поднялся и проводил Нахт-Мина к причалу. Когда он вернулся к своему гостю, они еще немного побеседовали, потом он проводил его в комнату, повелев оставаться в ней и ни с кем не разговаривать. Человек не возражал.
Теперь все зависит от удачи, – говорил себе Хоремхеб, отправляясь в опочивальню. – Я знаю, где Сменхара будет спать завтра ночью. Я знаю время, когда он любит ложиться, и сколько стражников охраняют его, потому что я сам назначаю их и размещаю по постам. Больше я ничего не могу сделать.
Утром во время учений под дробь барабанов и громкие команды он дал Нахт-Мину дальнейшие указания.
– Сегодня вечером приведи ко мне в сад двух офицеров из своей личной охраны, – сказал он. – Меджай пойдет от причала к входу в дом. Вы должны убить его на этом участке пути, но будьте осторожны. Помни, он сам обучен убивать и при этом оставаться в живых. Если все обойдется тихо, привяжите к телу камни и сбросьте в реку. Если кто-нибудь из моих слуг заметит вас, скажите, что явились получить приказ и поймали вора в саду. – Его голос утратил твердый, повелительный тон. – Ты веришь мне, Нахт-Мин, что я люблю Египет и предан ему?
– Конечно, – ответил тот, встретившись глазами с военачальником. – Я знаю, как выполнять свой долг.
Хоремхеб встретился с меджаем после полудня. Мутноджимет, не подозревая о присутствии чужака в доме, взяла телохранителей и отправилась в город; в доме было тихо.
– Надеюсь, ты не скучал, – заговорил Хоремхеб, шагая по испещренным солнечными пятнами плитам и усаживаясь перед кроватью, на которой лежал гость, заложив руки за голову.
Меджай повернул смуглое, худое лицо к египтянину и улыбнулся.
– Скучал – нет, – ответил он по-египетски с гортанным акцентом. – Но я давно уже не спал на матрасе и настоящих льняных простынях. Не мог расслабиться. Я завернулся в свой плащ и спал на полу.
Хоремхеб с сожалением отметил, что человек начинает нравиться ему.
– Сейчас мы сядем в мою лодку, – сказал он, – и я покажу тебе, куда ты отправишься сегодня вечером. Как ты попадешь туда позже, это твое дело, но моя ладья будет ждать тебя, чтобы привезти обратно. Я хочу, чтобы ты убил человека, не используя ни ножа, ни веревки.
Черные глаза продолжали спокойно разглядывать его.
– Конечно, я понял, что тебе нужен убийца, но зачем столько хлопот? – ответил он. – Почему не яд?
– Потому что яд оставляет следы, и причина смерти тогда становится очевидной. Впоследствии подозрение падет на меня, но и на других оно падет тоже. Не души его.
– Очень хорошо. Ты заплатишь мне.
– Золотом, завтра. Если с ним будет женщина, убей и ее тоже.
Человек пожал плечами.
– Я люблю женщин, – ответил он. – Такое расточительство. Заплатишь больше.
– Как хочешь. Это не важно.
Хоремхеб вздрогнул от внезапно подступившей тошноты, и с ней нахлынуло безрассудное желание приказать наемнику убить их всех – Тутанхатона, Анхесенпаатон, смести прочь всю царственную семью, чтобы эта кровь смогла, наконец, отмыть страну. Но он быстро распознал в своем страстном желании одну из разновидностей паники и овладел собой.
– Фараон знает, о чем ты просил меня? – как бы ненароком поинтересовался меджай.
Хоремхеб покачал головой.
– Нет, и никогда не узнает. Идем, я хочу вернуться раньше жены.
Он сам орудовал шестом, борясь с течением и стараясь держаться подальше от любых случайных глаз на берегу, которые могли бы узнать его, и направлял лодку мимо южной части города, пока они не поравнялись с Мару-Атоном. Там он описал меджаю павильон среди деревьев, время смены караула, расположение комнат. Пока он говорил, глаза человека медленно сужались, и Хоремхеб с досадой заметил, как в них промелькнула догадка, но он знал, что меджай преданы только своему непосредственному командиру. Большинство из них ничего не знают о Египте, кроме самих его границ, и мысль о служении богу, которого они никогда не видели, не вызывала у них интереса. Их независимость была одновременно и силой Египта, и угрозой для него. Каждый египетский военачальник знал это и признавал их особое положение в армии. Когда Хоремхеб повернул лодку обратно, он попросил человека повторить все, что было сказано, и тот сделал это без особых усилий. Оставалось только вернуться в дом и дождаться наступления темноты.
В этот вечер Сменхара рано отправился в постель и некоторое время лежал без сна, слушая, как шумит ветер в листве деревьев у стен павильона. Он никогда не разделял неприязнь Мериатон к Мару-Атону, и обладание им наполняло его радостью собственника. Он рос с ненавистью к своему брату, но нехотя признавал, что гениальность его творения намного превосходила пределы слабых человеческих сил фараона. Эхнатон страстно любил живую природу и реализовал свою любовь, сотворив этот летний дворец. Для Сменхары дворец был воплощением чистоты, которой он больше не находил в себе самом. Он знал, что брат развратил и его, и Мериатон, что они оба уже мертвы, как мертва их ушедшая юность, но здесь, среди ароматов лотоса и журчания чистой воды, он мог еще притворяться, что однажды они смогут исцелиться.
Но в эту ночь он долго не мог уснуть. Он лежал, хмуро глядя в темноту, и, хотя тепло от жаровен навевало сон, и он снова задремал, час спустя он вновь проснулся, одолеваемый смутным беспокойством. За окном двигались тени. Сонно вскрикивали птицы. Стражники вышагивали туда и обратно, сам вид их темных силуэтов приносил успокоение. Как часто бывало в последнее время, его мысли обратились к матери, он вспомнил холодный блеск ее голубых глаз, когда он раздражал ее, тепло ее рук, обнимающих его в те редкие моменты, когда между ними возникала нежность. Ему чудилось, что он слышит пряный мускусный аромат ее духов. Она никогда по-настоящему не любила меня, – думал он, переворачиваясь и натягивая на плечи покрывало. – Единственным человеком, которому были отданы все ее чувства, был отец. Каким он был, бог, о котором люди говорят с таким благоговением? Сменхару по-настоящему не интересовало это, потому что, в конце концов, они все использовали и предали его – и отец, и мать, и нелепый братец. Однако в беззащитные ночные часы в его мыслях они нередко становились более человечными, заставая его врасплох и размягчая стену одиночества, которой он отгораживался от всех. Он пожалел, что не повелел Мериатон спать с ним сегодня вместе. Он любил чувствовать рядом с собой тепло другого тела. Слушая вздохи и сонное бормотание своего слуги, спавшего в дальнем конце комнаты, он готов был уже позвать его, но мысленно вздрогнул и передумал. Слуга не мог дать ему то, что ему было нужно. Как не могла ни Мериатон, ни услужливый юноша, которого он иногда заманивал в свою постель. Он снова уснул.
Он не проснулся, когда меджай бесшумно скользнул в окно и припал к полу около ложа. В это время Сменхара стоял у реки в тени финиковой пальмы, глядя на себя, безмятежно спящего у подножия дерева в жаре летнего дня, и, хотя он не мог видеть сквозь деревья, он знал, что находится где-то в Малкатте. С растущим облегчением он видел, как его спящее «я» начало улыбаться, улыбка становилась все шире и натянутее, пока накрашенный рот не разорвался до ушей. Крови не было, и он увидел, что его другое «я» не проснулось. Огромное чувство блаженства разлилось в нем, и, хотя он знал, что спит, он мог распознать в этом благое предзнаменование. Иногда он боялся, что ему придется оправдываться перед богом. Утром я отнесу подношения Амону, – сказал он себе во сне. – Я должен побежать и рассказать матушке.
Он не проснулся, когда меджай вытащил подушку из-под его головы и сгреб простыни в кучу. Меджай действовал без спешки. Только однажды он заколебался, склонившись со скомканной простыней над раскрытым ртом Сменхары, чувствуя его теплое дыхание на своих пальцах. Это не было моментом нерешительности, скорее, он собирался с силами. Глаза расширились, когда он затолкал простыню в рот и придавил лицо подушкой. Это был самый опасный момент. Сдавленное хрипение умирающего могло разбудить слуг, судорожно бьющиеся руки могли создать слишком много шума. Меджай сел верхом на грудь Сменхары, подмяв под себя дергающиеся руки, чтобы тот ногтями не исцарапал его до крови. Ему не нравилось убивать таким образом; это слишком долго. Он давил своим весом на подушку, прижимая коленями бешено вырывающиеся руки, пока сопротивление не начало ослабевать и, наконец, не прекратилось. Только он подсунул подушку под безвольную голову и вытащил простыню изо рта, как сонный голос спросил:
– О, великий, ты звал меня?
Меджай быстро опустил веки своей жертве и скользнул на пол около ложа, но слуга так и не подошел. Он почувствовал, как тот сел, прислушиваясь, но через минуту со вздохом снова лег. Меджай все еще не шевелился. Начинало светать. Ра проходил последний зал своего перерождения.
Наконец он поднялся, наклонился над телом Сменхары и тщательно осмотрел его. Молодой человек был мертв. Меджай постоял некоторое время, размышляя, и, только приняв твердое решение, выскользнул в окно и растворился. Он убил бога, и он знал это. Даже если бы вопрос слуги не подтвердил его собственных подозрений, он бы дважды подумал, прежде чем вернуться в дом военачальника. Он выскользнул из Мару-Атона и направился прочь от реки, в темную пустыню, к спасительным скалам.
Смерть Сменхары, хотя и ставшая потрясением для придворных, которые знали, что фараоны погибали только в преклонном возрасте или в результате известной всем болезни, последовала так скоро за другими трагическими событиями в царственном доме, что волнение, которое она вызвала, вскоре улеглось. Но более суеверные обитатели города втайне перешептывались, что мрачную судьбу молодого фараона невозможно было предотвратить. Проклятие, навлеченное правящей династией на Египет и его несчастных подданных Осирисом Эхнатоном и его матерью, еще продолжало действовать, и гнев богов, однажды разбуженный, трудно было унять. Фараона поразила какая-то сверхъестественная сила, ибо разве не было глубокого смысла в том, что царские врачеватели не могли найти подозрительных следов на теле царя, хотя лицо его было раздутым и бледным? В домах и на рынках пересуды были полны страха.
Осведомители Хоремхеба доносили, что двор отнесся к смерти фараона равнодушно, горожане перепуганы. Разговоры не взволновали его, потому что обвинения адресованы богам, а не живым людям. После короткого разговора с Нахт-Мином, который всю ночь зря прождал человека у военачальника в саду, Хоремхеб понял, что его вторая жертва сбежала, но это не имело значения. Меджай будет помалкивать. Хоремхеб сделал то, чего от него ждали. Он приказал жестоко высечь и прогнать слугу Сменхары и дал нагоняй стражникам, которые ничего не видели и не слышали. Ни его действия, ни слова не вызвали подозрений.
Только двое полагали, что знают правду о смерти Сменхары. В первых лучах рассвета Эйе стоял рядом с Хоремхебом, глядя на распростертый перед ними труп фараона, у его ног кричала и рыдала Мериатон, а личный слуга лежал, распростершись на полу и трясясь от страха перед толпой заполнивших комнату придворных и жрецов.
– Тебе следовало убить и Тутанхатона тоже, – тихо сказал он Хоремхебу, зная, что его больше никто не услышит в общем шуме. – Теперь, если ты хочешь получить корону, тебе придется подождать. Твой план был недостаточно хорош, военачальник.
– Я замарал свои руки кровью и за тебя тоже, – мягким голосом ответил Хоремхеб. – У тебя не хватило мужества сделать это самому. Посмотри на него! – Он указал на коченеющий труп. – Он был никчемным человеком. Египет в агонии, а боги посылают нам это! Мы достаточно страдали. Поверь мне, Эйе, я не изменник. Корона, конечно, перейдет Тутанхатону как законному наследнику.
– У тебя нет выбора, – ответил Эйе, отводя Хоремхеба от ложа. – Еще одна царственная смерть, и указующий перст обвинения будет направлен прямо на тебя. Я останусь вне подозрений. Разве я не дядюшка обоих богов? Если бы ты убил их одновременно, то, учитывая нынешнюю атмосферу суеверного страха в Ахетатоне, это еще сошло бы за недовольство богов. Ты не страшишься гнева богов, Хоремхеб?
– Да, я их боюсь, – помедлив, ответил Хоремхеб, тень улыбки промелькнула на его лице, – но я боюсь Амона, и Ра, и Хонсу, а вовсе не того припадочного бога оставшихся в живых членов этой безумной династии. После Осириса Аменхотепа в Египте не было истинного фараона. – Он наклонился ближе к Эйе и еще больше понизил голос. – Меня радует твоя новая самоуверенность. Тутанхатон любит и почитает тебя. Возрадуйся и ты возрождению своей власти. Если используешь ее на благо Египта, тебя не тронут.
Эйе не успел ответить на колкость, потому что двери отворились, и наступила тишина, все присутствующие плотнее закутались в свои одежды и отвернулись: в комнату вошли жрецы-сем. Липкое зловоние смерти тянулось за ними всюду, куда бы они ни шли, и даже те из них, кто был наделен особым правом выносить тела богов, считались нечистыми. Они гуськом вошли в комнату, склонив головы, и собравшиеся один за другим торопливо ускользнули за дверь. Пва и другие жрецы Амона ждали с курильницами, чтобы очистить комнату, когда они унесут Сменхару.
Только Мериатон не обратила внимания на появление жрецов. Сжавшись у ложа, она обхватила обеими руками ноги мужа и уткнулась в них лицом, люди из Обители мертвых неловко мялись в сторонке. Потом они благоговейно помогли ей подняться на ноги.
– Служители Маат, – внезапно заговорил Хоремхеб, обращаясь к жрецам-сем, – бог, к которому вы собираетесь прикоснуться, выглядит как существо мужского пола, поэтому вы могли бы бальзамировать его, уложив руки вдоль тела. Но этот Гор на самом деле был женского пола, он был возлюбленным Осириса Эхнатона. Посему он мог пожелать, чтобы его положили в гроб в позе женщины, с вытянутой вдоль тела правой рукой и с левой, лежащей на груди, чтобы в нем можно было распознать женщину в другом мире. Вы поняли?
Жрецы закивали, не осмеливаясь осквернить комнату своим дыханием. Эйе взглянул на Мериатон. Хотя она больше не плакала, ее тело продолжало сотрясаться от рыданий, а огромные серые глаза в ужасе были прикованы к Хоремхебу. Прежде чем она успела что-то сказать, он снова кивнул, и служанки вывели ее из комнаты.
– Думаю, нет необходимости выдерживать труп пять дней перед тем, как перенести его в Обитель мертвых, правда? – спросил Хоремхеб, поворачиваясь к Эйе. – Даже если Сменхара был больше женщиной, чем мужчиной, я не могу представить ни одного похотливого жреца-сем, желающего осквернить его, прежде чем он начнет гнить.
Эйе едва смог ответить.
– Я должен немедленно пойти и очистить себя, – пробормотал он, поворачиваясь к двери. Он не знал, был ли это неприятный запах от присутствия жрецов-сем, заставивший его неистово желать очищения, или необъяснимая свирепость Хоремхеба.
Придворные Ахетатона были готовы смириться с тем, что Сменхара принял смерть от рук богов, и потому не требовали, чтобы дело было расследовано дальше. Однако Хоремхебу угрожало не раскрытие его заговора убийцей или собственным военачальником Нахт-Мином, ему угрожали душевные муки царицы. Мериатон беспрестанно извергала обвинения в адрес Хоремхеба, будто слова могли облегчить боль ее тяжелой утраты, однако сами слова только еще больше обостряли ее страдания. Она никому не позволяла утешать ее. Эйе было запрещено являться в ее покои. Анхесенпаатон, еще скорбящая о своей дочке, приходила к сестре и безмолвно сидела часами, пока Мериатон пила и плакала, призывая все проклятия, какие знала, на голову Хоремхеба и его семью.
Хоремхеб ждал, что буря утихнет, но прошел пахон, начался сбор урожая, а Мериатон становилась все несдержаннее. Ее слезы прекратились, но обвинения продолжались, и на людях они становились еще громче. Хоремхеб видел, что у окружающих зарождаются подозрения, и понимал, что Мериатон нужно заставить замолчать. Доказательств против него не было, но постоянно льющийся поток злобных обвинений неминуемо подорвет доверие тех, кто сочувствовал ему. Самым опасным было то, что Тутанхатон, хотя он встречался с Хоремхебом лишь по официальным поводам, уже начинал подозрительно смотреть на верховного командующего всех войск фараона.
Несколько недель Хоремхеб сомневался, не зная, что предпринять против Мериатон, разрываясь между жалостью к ней и инстинктом самосохранения. Он начал избегать официальных празднований, в которых участвовал Тутанхатон, но не мог совсем устраниться от них из страха привлечь слишком много внимания к своему поведению. Поэтому однажды вечером, ближе к концу траура, он присутствовал на обеде в огромной пиршественной зале Эхнатона вместе с Тутанхатоном и его окружением. Маленький наследник сидел на помосте рядом с Эйе, его единокровная сестра Анхесенпаатон сидела слева от него. Она подарила Тутанхатону нового живых членов этой безумной династии. После Осириса Аменхотепа в Египте не было истинного фараона. – Он наклонился ближе к Эйе и еще больше понизил голос. – Меня радует твоя новая самоуверенность. Тутанхатон любит и почитает тебя. Возрадуйся и ты возрождению своей власти. Если используешь ее на благо Египта, тебя не тронут.
Эйе не успел ответить на колкость, потому что двери отворились, и наступила тишина, все присутствующие плотнее закутались в свои одежды и отвернулись: в комнату вошли жрецы-сем. Липкое зловоние смерти тянулось за ними всюду, куда бы они ни шли, и даже те из них, кто был наделен особым правом выносить тела богов, считались нечистыми. Они гуськом вошли в комнату, склонив головы, и собравшиеся один за другим торопливо ускользнули за дверь. Пва и другие жрецы Амона ждали с курильницами, чтобы очистить комнату, когда они унесут Сменхару.
Только Мериатон не обратила внимания на появление жрецов. Сжавшись у ложа, она обхватила обеими руками ноги мужа и уткнулась в них лицом, люди из Обители мертвых неловко мялись в сторонке. Потом они благоговейно помогли ей подняться на ноги.
– Ты скоро станешь воплощением Амона-Ра, Великого Гоготуна, – обратилась она к нему. – Гусь – это символ твоей божественности.
В этот вечер гусь занимал все их внимание. Ему сделали толстый золотой ошейник, и гусь сидел на столе, хватая кусочки пищи, которые ему подносили дети, и злобно шипел на слуг. Радостно слышать, как они смеются, – думал Эйе. – Малкатта всегда была полна смеющимися людьми. Как печальны и подозрительны мы все стали!
Его взгляд случайно упал на Хоремхеба, ковыряющего поставленное перед ним кушанье. Он сидел, наклонив стянутую синими лентами голову, а Мутноджимет что-то шептала ему на ухо. Эйе почувствовал, как у него на душе потеплело при взгляде на младшую дочь. Несмотря на праздный и беспутный образ жизни, время было милостиво к ней, и в тридцать пять ее все еще окружали толпы восхищенных молодых колесничих, что начинало утомлять ее. В этот вечер детский локон, который она до сих пор носила, был заплетен и подвязан к голове, с него свисали серебряные колокольцы. Глаза подведены серебряной краской, и рука, которой она слегка поддерживала супруга под руку, увешана серебряными амулетами. Она смешала серебряную пудру с хной для губ, поэтому ее зубы казались слегка желтоватыми, кожа тоже желтоватой, и глаза были с желтым оттенком. Как и любая новая мода, которую она диктовала при дворе, наряд ее был эксцентричным, но, так или иначе, в ней это скорее очаровывало, нежели отталкивало. Глядя, как она прервала поток соленых словечек, которые, очевидно, нашептывала Хоремхебу, и прихватила острыми зубками мочку его уха, Эйе внезапно почувствовал прилив тоски по дням своей давно прошедшей бурной молодости. Какое право она имеет оставаться незамаранной ни в чем? – подумал он. – Почему боги пощадили ее, когда все мы брошены молодыми и невинными в темные коридоры нужды, чтобы выйти оттуда искалеченными и запятнанными?
Она почувствовала, что отец смотрит на нее, и, улыбаясь, взглянула в его сторону. Но он не успел улыбнуться ей в ответ, потому что внезапно наступила тишина. Эйе проследил за взглядами публики: они были устремлены в дальний конец залы. Из теней, где между колонн сочилась ночь, вышла Мериатон. Отступив от каменной колонны, на которую опиралась, она качнулась вперед. Горячий сквозняк подхватил и приподнял ее белые гофрированные одежды, разметал черные, неубранные волосы вокруг ненакрашенного лица. Она была босая. В одной руке она сжимала диадему царицы с коброй, в другой – кубок вина. Собравшиеся неуверенно опускались перед ней, когда она с чрезмерной осторожностью стала пробираться между столиками. Дойдя до помоста, она поклонилась Тутанхатону, и от этого движения ее качнуло вперед. Споткнувшись о ступеньку, она несколько мгновений сидела, качаясь, ее свита неуверенно и испуганно поглядывала на Эйе. Анхесенпаатон схватила гусенка и в страхе прижала его к себе. Тутанхатон наклонился к дядюшке.
– Следует ли мне приказать, чтобы для нее принесли стол, или велеть им увести ее? – шепотом спросил он. – Она выглядит так, будто ее сейчас стошнит.
Эйе колебался. Мериатон поставила кубок на ступеньку рядом с собой и, взяв диадему обеими руками, водрузила ее себе на лоб. Стражники свиты посмотрели на Хоремхеба, который было приподнялся, и Мериатон сразу же повернула к нему голову.
– Вас, придворные, кажется, не беспокоит, с каким демоном вы обедаете, – произнесла она заплетающимся языком, вставая. – Вы все знаете, что сделал верховный военачальник. Его присутствие здесь придает кислый вкус вашему вину и отравляет ваши кушанья, но вы разговариваете и смеетесь, будто это не имеет значения. О, будущий царь, – обратилась она к Тутанхатону, не отводя глаз от Хоремхеба, – чьи руки невидимо обовьются вокруг твоих рук, когда ты поднимешь крюк, цеп и скимитар? Мы сделались проклятым народом! – Она повысила голос, и он разнесся эхом, отразившись от темного потолка, ее обнаженные руки были подняты вверх, и кулаки сжаты.
Хоремхеб встал и начал спокойно приближаться к ней.
– Царица, тебе нужно поспать, – успокаивающим тоном произнес он. – Ты утомлена.
Повернув к нему обезображенное лицо, она принялась плакать. Она расставила ноги, чтобы сохранить равновесие. От нее разило вином, немытым телом и неосушенными слезами, но поблескивающая кобра на лбу придавала ей достоинства.
– Утомлена? – неприятным голосом сказала она. – У меня вырвали сердце, а ты осмеливаешься стоять здесь передо мной и богохульствовать? Интересно, о чем думает твоя жена, лежа в объятиях богоубийцы? А мои руки пусты. Пусты!
Слезы душили ее. Хоремхеб подхватил ее, когда она чуть не свалилась на пол. Он отдал приказ, и ее служанки взяли ее под руки и вывели из залы. Рыдания постепенно утихли.
Никто в зале не осмеливался смотреть по сторонам, стояла тишина, слышалось только тихое клохтанье гуся, который пощипывал яшмовую сережку Анхесенпаатон. Тутанхатон сильно побледнел. Наконец он поднялся, и тут же застывшие гости ожили, распростершись перед ним ниц. Мальчик покинул помост вместе со своей свитой и исчез. Ради приличия Хоремхеб побыл еще немного, беседуя с Нахт-Мином и другими офицерами, чьи столики стояли рядом с его собственным, все время чувствуя на себе откровенно напуганные взгляды придворных. Он пожелал доброй ночи жене и друзьям и нырнул в темноту коридора, ведущего к покоям царицы.
Стража Мериатон вежливо попыталась не впустить его. Как их начальник, он мог просто оттолкнуть их с дороги, но он говорил с ними терпеливо и благоразумно, сознавая их безотчетный страх, и, в конце концов, они пропустили его. У дверей опочивальни Мериатон ему снова преградили путь ее вестник и управляющий. Он безропотно ждал, пока управляющий ходил справляться, позволено ли будет ему войти. Хоремхеб ожидал, что ему откажут, но вскоре его проводили в покои, которые прежде занимала Нефертити. Она еще незримо присутствовала в комнате. Ее изображение надменно улыбалось со стен, прекрасное и величественное под тяжестью солнечной короны. Ее золотые руки, унизанные кольцами, еще совершали подношения Атону, пока ее супруг подносил анх – ключ жизни – к ее улыбающимся губам, и сам Атон касался ее своими лучами. Все это уже принадлежало бесконечно далекому прошлому. Хоремхеб медленно прошел к внушительному ложу с ножками в форме львиных лап и рамой, украшенной сфинксами. Маленькая фигурка, кажущаяся совсем крошечной на огромном ложе, наблюдала за ним. Он поклонился.
– Почему ты позволила мне прийти? – спросил он.
– Ты не почитаешь меня как свою царицу, – устало отозвалась она. – Если бы ты почитал, ты бы подождал, пока я заговорю первой. Но пока Тутанхатон не коронован, я еще царица Египта. Не знаю, почему я позволила тебе прийти. В любом случае, не думаю, что смогла бы остановить тебя, убийца.
Она говорила громче и более внятно, Хоремхеб подумал, что ее, должно быть, вырвало вином.
– Божественная, ты знаешь, что твой отец уничтожил Сменхару задолго до того, как это сделал я, – спокойно ответил он. – Мне не следовало приходить к тебе сегодня. И мне не нужно оправдываться перед тобой. Ты была его женой. Ты лучше меня знаешь, как он стал все больше и больше походить на твоего отца. И он тоже знал это.
– Это не причина, чтобы убивать его.
Она лежала неподвижно, свободно положив на покрывало бледные руки, ее щеки были еще мокрыми, и Хоремхеб вдруг осознал, что она уже не молода. В его сознании она оставалась девочкой, которая встретила Сменхару в Ахетатоне, – спокойная, улыбчивая дочь Атона. Она с презрением посмотрела на него снизу вверх.
– Ты можешь не оправдываться передо мной, Хоремхеб, но будь уверен, что Атон уже осудил тебя. Сменхара сделал бы все, что ты от него хотел, если только ты оставил бы нас в покое. – Ее голос дрожал. – Но ты отнял у нас единственный шанс на счастье.
– Было уже слишком поздно, – грубо прервал он. – И ты тоже это знаешь, царица. Сменхара намеренно препятствовал мне. Он также препятствовал и Эйе. Он хотел, чтобы его оставили в покое в то время, когда Египет нуждался в исцеляющей силе бога. – Не спросив позволения, он присел на край постели. – Через несколько дней его похоронят. Я даю тебе право выбирать, Мериатон. Я не хочу причинять тебе вред. Ты можешь закрыть свой рот и спокойно жить здесь. Человеческая память коротка. Если ты не замолчишь, мне придется сослать тебя.
– Египет уже не исцелить, если какой-то вельможа может угрожать богине и оставаться безнаказанным, – прошептала она. – Ты не думал об этом, военачальник? Несмотря на власть, которую ты постепенно прибираешь к рукам, пропасть между нами непреодолима. Ты веришь, что для меня имеет значение – буду я продолжать жить или нет, но твои угрозы бессмысленны. Мне все равно. Это делает меня опасной, не так ли?
Трогательный вызов, прозвучавший в ее словах, взволновал его. Взяв ее холодную руку, он проговорил:
– Вначале, царица, я был другом твоего отца. Мы все были его друзьями. Мы жаждали перемен. Осирис Аменхотеп правил слишком долго. Но твой отец подпал под странные чары и привел нас к краху. Мы стали людьми, которые делают то, что должны делать, и не задумываются о моральной стороне своих деяний. Вот что твой отец сотворил с нами. Твой бог-муж был таким же. Я хотел бы, чтобы ты это поняла.
Мериатон не отняла своей руки, но она лежала в его руке безжизненно.
– Ты сделался порочным и еще не осознаешь этого, – прерывающимся голосом произнесла она, отвернувшись. – У меня даже нет ребенка от него, чтобы он напоминал мне о нем, когда пройдут годы.
Хоремхеб вздохнул и поднялся.
– Мне жаль. Ахетатон стал гробницей для всех наших надежд. Только в другом мире могут исцелиться все наши раны.
– Ты лицемер. Да горят твои слова у тебя в глотке и обжигают твои лживые уста! – Она неистово взмахнула рукой.
Он поклонился и быстро зашагал к двери. Такие речи, размышлял он, лучше подошли бы ее матери. Ее проклятия остались крошечным пятном холода в его сердце.
Мутноджимет не спала, когда, наконец, он устало закрыл за собой двери своего дома. Она лежала на ложе в ночной сорочке со свежеотмытым лицом и развлекалась, наблюдая за возней своих карликов. Когда Хоремхеб вошел, они поспешно выкатились из комнаты.
– Я думал, ты закроешься сегодня в своих покоях, – сказал он, когда его личный слуга отогнул покрывало, и он с удовольствием скользнул в постель рядом с женой.
Слуга поклонился, выходя, и мерцающий свет лампы, которую он унес, постепенно сменился полоской тусклого лунного света. Мутноджимет пошевелилась, и ее голос зазвучал из темноты тепло и близко.
– Любовь – удивительная вещь, – сказала она. – Хатхор не только похожа на корову, я иногда думаю, что у нее и ум тоже коровий. Мы, ее поклонники, бредем слепо вслед за ней, му-у, му-у, еще долгое время после того, как острые наслаждения, которые может предложить Бает, начали приедаться. Немного осталось от того грубовато-честного молодого военного, за которого я выходила замуж, Хоремхеб. Ты до сих пор самый красивый мужчина в Египте, но то, что я вижу внутри, за этими твоими черными глазами, не так привлекательно, как твоя наружность. Но я, наверное, все же не стану разводиться с тобой, потому что ты оплачиваешь мои ужасные долги.
В ответ он притянул ее к себе и поцеловал, исполненный глубокой благодарности к покойной императрице за эту ленивую, взбалмошную женщину, которую та зачем-то навязала ему. Пока Мутноджимет со мной, – думал он, – я знаю, что боги еще не приговорили меня.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Проклятие любви - Гейдж Паулина

Разделы:
Книга 1123456Книга 27891011121314151617181920212223Книга 324252627282930

Ваши комментарии
к роману Проклятие любви - Гейдж Паулина


Комментарии к роману "Проклятие любви - Гейдж Паулина" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100