Читать онлайн Проклятие любви, автора - Гейдж Паулина, Раздел - 22 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Проклятие любви - Гейдж Паулина бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.4 (Голосов: 5)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Проклятие любви - Гейдж Паулина - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Проклятие любви - Гейдж Паулина - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Гейдж Паулина

Проклятие любви

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

22

Похороны Бекетатон проходили под раскаленным солнцем в самый разгар лета, и не было ни единого цветка, чтобы положить его поверх позолоченных саркофагов. Рука бога тяжело давила на тех, кто стоял снаружи гробницы, выдолбленной в скале, и слушал, как Мерира и другие жрецы цитируют отрывки из учения. Нигде в прекрасных словах не было и намека на наказание или возмездие, однако Египет едва дышал, сморщенный, умирающий под гнетом голода и болезней. Погребальной трапезы не было, и участники церемонии быстро разошлись, тщетно ища утешения.
Празднование Нового года проходило с тем же настроением покорности судьбе, что и в день погребения. Оно больше напоминало сборище бездомных или убогих, чем демонстрацию мощи Египта. Не было иноземных миссий, стремившихся засвидетельствовать почтение фараону и представить богатые дары.
Немногие придворные смогли набраться храбрости демонстрировать новые моды в день, когда по традиции каждый мало-мальски важный чиновник являл свою власть, а честолюбцы жаждали показать себя. Не было управителей, жаждавших передать добрые пожелания и щедрые подарки от своих городов, один за другим они прислали извинения за свое отсутствие. Каждое утро они пытались справиться с новым урожаем мертвых тел, которые приходилось собирать на улицах; с эпидемией болезней, слепотой и параличом; со стычками между феллахами, которые оставили свои земли, несущие только смерть, и горожанами, которые имели немного, но не желали делиться последним. Даже Хоремхеба не было, его срочно вызвали в Мемфис по поводу мятежа в казармах. Мутноджимет, такая же невозмутимая и безразличная, как всегда, поцеловала ноги фараона, положив традиционные искусственные цветы. Молчаливая Мериатон сидела рядом с отцом, ее глаза были накрашены сверкающей золотой и синей краской. Тейе не участвовала в церемонии. После известия о смерти Тиа-ха она сильно ослабела, небольшая лихорадка, сопровождаемая ломотой в суставах и возобновившимися болями в животе, удерживала ее в постели. Эйе держал опахало у правого колена своего повелителя, как всегда внешне уверенный, он, однако, предпочитал ни с кем не встречаться глазами.
Пиршество, которым всегда заканчивался праздник, было немноголюдным, хотя и проводилось, как обычно, со множеством представлений; смех гостей звучал скорее принужденно, чем весело. К полуночи на помосте за столом с остатками угощения остался один фараон. Огромный зал опустел, только Сменхара сидел у своего столика, скрестив ноги и уронив голову, и задумчиво подбирал оставшиеся на тарелке крошки сухарей. Слуги неподвижно стояли вдоль стен, утопавших во мраке, свет угасающих факелов не мог рассеять сумрак. Царица, извинившись, ушла намного раньше, сославшись на дурноту от жары. Носитель опахала, управляющий и дворецкий Эхнатона стояли за его спиной и терпеливо ждали, когда он соизволит уйти, но он не шевелился, временами открывая рот, будто собираясь заговорить. В неподвижном воздухе ароматы от сброшенных колпачков с благовониями смешивались с запахами несвежей еды.
Сменхара был погружен в мрачную задумчивость, только его пальцы двигались среди крошек и кусочков черного хлеба. Сначала он не расслышал, что его позвали по имени, но фараон окликнул его снова, и, встрепенувшись, Сменхара поднял взгляд.
– Да, великий царь?
– Подойди сюда, царевич.
Сменхара покорно поднялся и взошел на помост, низко поклонившись несколько раз. Эхнатон указал на свободное кресло Мериатон. Вначале он смотрел на брата без всякого выражения, потом медленно улыбнулся.
– Сменхара, – прошептал он, – что случилось с самым счастливым народом под небесами? Повсюду, куда я ни посмотрю, – боль и смерть. Даже здесь, в месте, которое Атон выбрал для своего обитания, и здесь зло. Я истощен, я сделался похожим на дырявый горшок. Я беспрестанно молюсь, но мои молитвы имеют вкус голода. Мое дыхание, как хамсин; оно приносит только смерть. – Переведя дух, он продолжил, и Сменхара услышал в его голосе волнение, с которым он пытался совладать. – Я, тот, кто стоит между богом и людьми, я не знаю, что делать. Мои мольбы не доходят. Бог больше не указывает мне путь. – Толстые, накрашенные оранжевым губы затряслись, обтянутые золотой тканью плечи поникли. – Я думал, когда сделаю тебя наследником, бог будет удовлетворен, но этого не случилось. Этого оказалось недостаточно. – Он стиснул ладони, и Сменхара увидел, как медленно и мучительно переплелись тонкие пальцы. – Существует некая причина, неведомая мне, по которой мой божественный отец отрекся от меня. Он больше не любит меня. Моя бессмертная миссия должна перейти к тебе.
Сменхара услышал, как за спиной фараона кто-то шумно вздохнул, и подумал, что это, должно быть, Эйе.
– Я не понимаю, что ты имеешь в виду.
– Я должен передать тебе свои божественные силы. Атон уже изменяет твое тело, формируя его по образцу, по которому он пожелал создать меня. Ты будешь совершать богослужения в храме и передавать людям волю бога.
– Но, Гор, я не хочу! – Сменхара запнулся, внезапно похолодев. – Бог не указывал ничего подобного для меня! Я всего лишь царевич, Гор-птенец. Я не знаю ничего из учения!
– Как ничего не знал и я, пока бог не выбрал меня, чтобы просветить. – Эхнатон говорил глухим голосом, в глазах стояли слезы. – В следующем месяце река должна начать подниматься, если я поступил правильно с точки зрения Диска.
Сменхара смотрел на него.
– Ты отдаешь мне трон Гора? Ты спускаешься по священным ступеням? Фараон не может передавать свою божественную миссию другому при жизни!
– Нет, я останусь правителем на троне, божественным воплощением в Египте. Я не отдаю тебе власть правления, ты лишь будешь молиться от моего имени. Однажды ты станешь воплощением Атона, но он желает ввести тебя в свою семью сейчас. Он станет слушать только тебя. Хранитель, возьми корону и регалии, Пареннефер, очисти проходы. Мы пойдем в мою опочивальню. – Он разжал пальцы и потянулся к щеке Сменхары, и что-то в его миндалевидных глазах, внезапно ставших томными, заставило юношу быстро отпрянуть. – Идем, Сменхара, – настаивал фараон, когда хранитель снял с него корону и заменил ее белым льняным шарфом, положив крюк и цеп рядом со скимитаром в золотой сундучок. – Я удостою тебя чести стать истинным членом моей семьи.
– Но я уже и так член царской семьи! – выпалил Сменхара, испугавшись не на шутку. – Моя мать – императрица, мой отец…
Он умолк, поймав на себе суровый взгляд Эйе из-за плеча Эхнатона. Это было явное предупреждение. Еще секунда, и Сменхара бросился бы с помоста, чтобы искать убежища в своих покоях, но вместо этого он нетвердо поднялся вместе с фараоном. Эхнатон обнял его за плечи, притянув к себе. Он тяжело задышал, легко касаясь ногтями голого тела Сменхары с потеками масла. Вестник принялся выкрикивать предупреждения всем, кто мог встретиться на пути владыки всей жизни.
Фараон отпустил царевича, лишь когда они оказались за закрытыми дверями царской опочивальни, но и тогда он отнял руку только для того, чтобы взмахом выпроводить слуг. Казалось, он оправился от своего мрачного настроения. Он снисходительно и ободряюще улыбался, глаза его сверкали. Налив вина, он протянул чашу Сменхаре, который схватил ее и залпом выпил, серебряный край чаши стучал о его зубы. Он покрылся испариной. Эхнатон подошел ближе и начал снимать сине-белые ленты с головы юноши, проводя руками по гладкой коже головы, по щекам, по похолодевшим губам.
– Ты очень красив, – проговорил он.
Сменхара не мог смотреть ему в глаза. Он стоял, дрожа, повесив голову, как жертвенный бык. Эхнатон снял с него ожерелье, браслеты и кольца, целуя каждый палец. Он тяжело дышал, узкая грудь быстро вздымалась и опускалась. Он сбрызнул свои пальцы ароматным маслом, которое вытекло из колпачка с благовониями Сменхары и размазалось по его груди, потом принялся растирать его. Сменхара крепко зажмурился, неистово пытаясь уйти в воспоминания, представляя Мериатон и благоуханные дни, которые они вместе проводили в Малкатте, хихикая и попивая пиво в саду; свою ладью на полноводной реке, удочку в своих руках; новых друзей, которые стайками ходили за ним.
Но он не мог скрыть отвращение, которое испытывал к прикосновениям фараона. Руки теперь касались его шеи. Ароматное дыхание Эхнатона било ему в ноздри. Он открыл глаза и увидел, что длинное лицо приближается к его лицу, толстые губы слегка приоткрыты. Я не должен бежать – мрачно думал он. – Если я убегу, то утрачу возможность взойти на трон. Если я вызову его недовольство, фараон, может быть, изберет в наследники Тутанхатона вместо меня, и я навсегда останусь царевичем, а Мериатон никогда не будет моей.
Губы фараона нашли его губы, отстранились, потом снова прижались уже более уверенно, а руки все сильнее прижимали его к мягкому телу бога. Ищущие руки фараона скользнули вниз по прямой спине Сменхары, нашли край юбки и, развязав ее, сбросили на пол. Скользкие от масла пальцы впились в крепкие ягодицы, губы скользили вниз по шее Сменхары. Несмотря на свое отвращение, юноша почувствовал, что у него внутри все расслабилось.
– Смелее, царевич, – пробормотал Эхнатон, отстраняясь с сонной улыбкой. – Это необходимо. – Он сел на край ложа и притянул Сменхару к себе.
Позже он лежал, обняв брата, голова Сменхары покоилась у него на плече. Поднялся ветер, и пыль залетала в комнату сквозь прорези под потолком и клубилась вокруг оконных занавесей. Почти рассвело, но комната была погружена во мрак, только ночник разливал рядом с ложем тусклый желтый свет.
– Ты хороший юноша, очень старательный, – сказал фараон. – Можешь быть уверен в милости Атона. Моя милость тебе уже обеспечена. Позволь мне сделать тебе подарок, Сменхара. Чего бы тебе хотелось?
Мне бы хотелось побежать к реке, нырнуть в нее и мыться, мыться, – горько думал Сменхара, исполненный стыда и унижения. Но тут ему пришла мысль, и он приподнялся на локте, глядя сквозь темноту в умиротворенное лицо.
– Если я доставил тебе удовольствие, божественный брат, если ты любишь меня и истинно хочешь наградить меня, отдай мне Мериатон.
Лицо Эхнатона сделалось непроницаемым.
– Это невозможно.
– Почему? У тебя власть. Я теперь твой наследник. Разве ты забыл, как твой предшественник отказался отдать тебе царицу Ситамон, твою сестру, как он заставил тебя ждать, пока он не умрет? Не заставляй меня таким же образом ждать Мериатон.
Угроза в его словах была очевидной, на самом деле он хотел сказать: Если ты заставишь меня ждать, я буду презирать тебя так же, как ты презирал Осириса Аменхотепа. Сменхара, внимательно глядя на него, видел отражавшуюся в его глазах борьбу между ненавистью фараона к отцу и чувством собственника. Он напряженно ждал; наконец фараон вздохнул.
– Я не забыл. Как я мог забыть? Хорошо, Сменхара, мы будет делить ее. После всего, что было, мы – одна семья.
– Нет! Нет, теперь я в твоей власти и клянусь, что буду покорным и послушным долгу. Но поскольку я следующее божественное воплощение, Мериатон только моя, по праву. Бекетатон мертва.
– Есть Анхесенпаатон.
Сменхара бессовестно решил рискнуть.
– Это правда, – прошептал он, – но Атон уже показал мне, что я твой наследник. Он приходил ко мне во сне прошлой ночью и сказал, что ты отдашь мне Мериатон.
Эхнатон лежал неподвижно. Постепенно выражение огромной печали смягчило его лицо, и он умоляюще посмотрел на Сменхару.
– Бог говорил с тобой? О Сменхара, какой ты счастливый! Я истосковался по голосу, который слышал прежде. Хорошо. Если это воля Диска, я отдам ее тебе.
Сменхара широко раскрыл глаза. Он не мог поверить, что фараон так легко сдался.
– Благодарю тебя, – сказал он, не в силах скрыть радость в голосе.
Эхнатон улыбнулся.
– Если ты истинно благодарен, тогда поцелуй меня.
Несколько мгновений Сменхара рассматривал выжидательно раскрытые губы фараона, но затем, набравшись решимости, наклонил голову и поцеловал их.
Эхнатон не делал попыток скрывать свои отношения с братом; он счел бы неестественным делать так. Он известил всех, что посвятил Сменхару в служение богу с помощью своей плоти, даровав ему власть единственным образом, который считал приемлемым. Жителям Ахетатона и придворным было уже все равно. Один раз подозрительно взглянув на пару, шествующую по дворцу рука об руку, лаская друг друга, и заметив, как они при каждой возможности прижимаются друг к другу губами и телами, все обращали тревожные взгляды к реке. Время половодья пришло и минуло снова, но уровень воды не изменился, и к этому моменту река действительно пересохла, оставшаяся вода постепенно испарялась из нее в сухом горячем воздухе.
Эхнатон был по-прежнему беззаботен.
– Скоро придет полноводье, – заверял он. – Сменхара общается с богом.
Долгими иссушающими ночами Сменхара с надлежащим вниманием предавался любовным утехам со своим владыкой, а после становился все более велеречивым, когда Эхнатон спрашивал его о желаниях Атона и его заявлениях. Полноводье придет, отчаянно убеждал его Сменхара, но оно будет поздним. Египет должен научиться терпению.
Скоро Эхнатон начал называть брата любовным прозвищем, которым когда-то удостоил Нефертити, Нефер-неферу-Атон – Прекрасны совершенства Атона, и Сменхара также позволил обращаться к себе как к «возлюбленному Эхнатона», потому что фараон изливал на юношу всю свою любовь. Эхнатон даже заказал художникам Кеноферу и Ауте две статуэтки: на одной царь левой рукой обнимал царевича, а правой ласкал его лицо, на другой, которая так и не была закончена, они сливались в поцелуе. Обе статуэтки изображали царственные тела в сильно искаженных пропорциях. Сменхара с ужасом смотрел, как они появлялись из камня. Ему не нравилось, когда ему напоминали о постепенном удлинении его черепа, о растущем слое жира на животе, согнать который, казалось, не могли никакие упражнения. Для фараона же такие физические изменения в его теле были знаком божьей милости. Для Сменхары они были ужасающим видением будущего, которое подталкивало его все более пылко искать радости в настоящем.
Миновали хояк, тиби и мехир. Кратковременная надежда, вдохнувшая некоторое оживление во дворец, что в этом году разлив все же наступит, начала угасать. Фараон еще шествовал к храму и обратно рядом со Сменхарой, останавливаясь у окна явления, чтобы улыбаться и подбадривать немногих горожан, которые еще собирались на дороге взглянуть на него. Он еще играл со своими детьми, сидел на общественных приемах и возглавлял праздники, но выглядело это так, будто он страдает какой-то внутренней слепотой, из-за которой был неспособен видеть реальность, неумолимо сжимающуюся вокруг него. Вид, открывавшийся из окна явления, был суров. Бесчисленные деревья были мертвы, прекрасные лужайки исчезали под вторгающимся в город песком пустыни, и люди, хотя еще выстраивавшиеся каждый день в очередь к царским зернохранилищам, были малочисленны и молчаливы. В городе стоял запах болезни и испражнений. Дочери фараона приветствовали его в тихой, полупустой детской. Его приемы проводились для призраков. Все иноземные миссии покинули Ахетатон.
Но еще оставались некоторые официальные церемонии. Фараон, теперь встревоженно пытавшийся сделать что-нибудь, чтобы отвести проклятие Атона от Египта, наконец, продиктовал и скрепил печатью договор о бракосочетании Сменхары и Мериатон. В ночь, когда юноша получил свою жену, он ждал ее в своих покоях. Он был очень спокоен, почти холоден, время, когда он трепетал от волнения, давно прошло. Его сердце не дрогнуло, даже когда он увидел ее, стоящую в дверях, ее слуги отступили назад, а его рабы, низко кланяясь, закрывали двери. На ней было простое желтое гофрированное платье, скрепленное на одном плече. В черных прямых волосах вилась золотая лента, тонкие золотые звенья цепочек охватывали запястья и щиколотку. Сменхара смотрел, как она плавно идет по запыленному полу. Он не чувствовал ничего, только неопределенная печаль разливалась там, где прежде жила его огромная любовь. Они долго стояли, глядя друг на друга. Наконец он широко раскрыл руки, и она шагнула к нему. Ему было приятно держать ее в объятиях, зарывшись лицом в ее волосы, вдыхая тепло и аромат ее крепкого молодого тела, он закрыл глаза, когда к горлу подступили слезы, и почувствовал, что готов разрыдаться. Она отстранилась и попыталась улыбнуться ему, ее губы дрожали, слезы текли по накрашенным щекам. Плача, он сцеловывал слезинки, потом нашел ее губы. Она не сильно изменилась. После рождения ребенка ее бедра чуть раздались. Груди сделались полнее, глаза спокойнее. Однако, хотя он продолжал целовать ее, он по-прежнему ничего не чувствовал. Даже нежность ушла. Осталась только ужасная, болезненная печаль. Он бережно уложил ее на постель, раздвинул одежды, говоря себе, что теперь наконец он волен касаться ее, где хочет. Он дождался и добился ее. Она принадлежит ему. Она лежала тихо, легко обвив его шею одной рукой, глядя на него, все еще плачущего. Через несколько минут он отстранился.
– Я не могу! – сдавленно выкрикнул он. – Амон, помоги мне, я не могу! – Он сел, глядя на свои руки. – Это бесполезно. Мы стали другими.
Она отвернулась.
– Да, – прошептала она. – Мы стали другими.
Эхнатон вошел в комнату Анхесенпаатон. Его третья дочь год назад покинула детскую, став девушкой, и гордо совершила обряд перехода в девичество. Ей состригли детский локон, и волосы начали отрастать, так что теперь они достигали подбородка, черные и блестящие, обрамляя милое личико с огромными глазами. Новое положение позволяло ей занимать анфиладу комнат во дворце и иметь собственных слуг. Она уродилась счастливым, легким ребенком, от отца ей передалась любовь к природе. Услышав, как вестник объявил о его приходе, она вскочила с пола, где приводила в порядок свои безделушки, и бросилась в его объятия. Он ласково обнял ее.
– Ты выглядишь очень свежо сегодня, – сказал он. – Вижу, что ты носишь венец из ониксовых цветов, который я прислал тебе. Ты сама как цветок, Анхесенпаатон. Хорошо ли ухаживают за тобой твои служанки?
– Ну конечно! Сегодня приходил дедушка. Принес мне эти браслеты. Их сделала Тии. Как тебе нравится? – Она схватила их с пола и бросила ему.
– Они чудесные, но я хотел бы принести тебе живые цветы лотоса. – Эхнатон отдал ей браслеты. – Даже водяная лилия была бы чудом сейчас.
– Не волнуйся. – Она коснулась его щеки. – Атон возвестил царевичу Сменхаре, что его гнев почти иссяк. Все ведь не так ужасно у нас, правда, папочка? Египет силен!
– Ты права. Теперь, дорогая, прикажи служанкам выйти. Я желаю говорить с тобой наедине.
Анхесенпаатон отдала приказание, и служанки, одна за другой, вышли из комнаты. Эхнатон взял ее за руки и подвел к ложу. Усевшись, он потянулся к ней.
– Иди ко мне на колени, – улыбнулся он, – и слушай внимательно. Ты знаешь, что твоя сестра теперь принадлежит Сменхаре?
– Да, конечно. Женщины болтали об этом. Они говорили, что царевич добивался Мериатон очень долго.
– Думаю, это правда. Но я теперь остался без царицы.
– Бедный папочка! А как насчет царевны Тадухеппы?
– Киа очень любит меня, но она только вторая жена. Ты не хотела бы стать моей царицей, Анхесенпаатон?
Она серьезно посмотрела ему в лицо.
– Если это сделает тебя счастливым, Великий.
– Хорошо. – Он снял венец с ее головы и, взяв ее личико в ладони, сочно поцеловал в губы; потом поднял ее со своих колен и положил на ложе. – Меня трудно сделать счастливым в эти дни, – сказал он. – Я рад, что ты готова попытаться.
Тейе медленно поправлялась после болезни, которая сразила ее после похорон Бекетатон, она пыталась возобновить работу с Мериатон в палате внешних сношений, но обнаружила, что девушка впала в уныние. В любом случае, количество посланий сократилось до жидкого ручейка несущественной информации, формальных приветствий фараону от немногочисленных еще оставшихся мирными народов и просьб о золоте. Она знала, что даже номинально не может больше контролировать никакие сферы правления. События во дворце приводили ее в смятение и пугали, особенно беспокоило ставшее явно безумным поведение сына, но она была слишком утомлена и немощна, чтобы обсуждать это, не говоря уже о том, чтобы возражать ему. Эйе тоже сделался удивительно молчаливым. Она надеялась, что он будет требовать большей власти для Сменхары, мобилизации армии, даже убийства фараона, замучившего Египет, но длительная засуха и голод иссушили его желания, так же как и желания почти каждого управителя, даже Хоремхеба После усмирения солдат в Мемфисе он уехал на север в свое родное селение Хнес навестить родителей и, вернувшись в Ахетатон, уединился с Мутноджимет в своем поместье. Может быть, он замышлял переворот, но Тейе было уже все равно.
По дворцу носились слухи о дождях в Ретенну, об огромных колосьях, вызревающих там, об изобильном урожае в Вавилоне, тогда как Нил сделался ядовитым от гниющей рыбы и его крутые бурые берега кишели лягушками. Начались разговоры о том, что река сама заражена чумой, потому что те несчастные, которые случайно сваливались в нее, или дети, пытавшиеся охладиться в ее маслянистой, стоячей воде, немедленно обнаруживали сыпь, струпья и волдыри, которые приводили к лихорадке и неминуемой смерти.
Но Ахетатон продолжал цепляться за последние обрывки своей прежней сияющей мечты. В Египте, страдания которого давно перешли границу человеческой выносливости, этот город все еще считался благословенным. Еды было мало, но все же хватало. Двор укрывался за удобными внешними атрибутами ритуалов и протокола. Эхнатон проводил дни в храме со Сменхарой, стеная и взывая к жалости своего свирепого пылающего бога, а ночи – предаваясь любви с царевной Анхесенпаатон или с царевичем. Девочка была беременна – факт, который рассеянные придворные едва заметили, и Эхнатон сам не испытывал от этого никакой радости. Бог будто насмехался над ним, одарив такой плодовитостью его самого и его семью солнца. Хотя дела правления были на грани остановки, управители и придворные бросили свои обязанности, рутинные дела их слуг остались без изменений. Фараон, его семья и бесчисленная знать, обитавшие во дворце, по-прежнему требовали ежедневной заботы.
Никто из мелких чиновников не был занят больше, чем Хайя, который теперь тратил меньше времени на свои прямые обязанности в гареме, потому что почти все его силы забирали заботы о слабеющей императрице. Хотя в основном Хайя передал свои обязанности помощнику, сегодня он лично осмотрел детские и теперь стоял перед фараоном, который только проснулся. Рядом с ним еще спал Сменхара, тяжело дыша и бормоча во сне. Эхнатон поднес палец к губам.
– Не буди его, – зашипел он. – Ему мало удалось поспать. Чего ты хочешь, Хайя?
Хайя поклонился и тихо заговорил:
– Великий царь, думаю, тебе лучше пройти в детскую. Маленькие дочери Нефертити серьезно заболели. Я послал к ним твоего врачевателя.
Он с трудом выдержал взгляд испуганных глаз.
– Все дочери? У них лихорадка?
– Я не уверен. Определенно, они в жару, но, сдается мне, у них еще и синяки на теле.
Эхнатон силился подняться.
– О нет! – неистово прошептал он. – Я не вынесу этого. Что я сделал такого, что все эти напасти должны были свалиться на меня? Даже бог не может страдать бесконечно.
Хайя постарался взять себя в руки.
– Может, срочно вызвать сюда их мать? – предложил он.
Эхнатон уже стоял, опираясь на ночной столик, его глаза опухли от жары и недостатка сна, остатки сурьмы и хны размазались по телу.
– Нет, – ответил он. – Я не хочу снова видеть ее. Прикажи моим личным рабам прийти и одеть меня.
– Фараон, – осторожно настаивал Хайя, – они умирают.
Нелепая фигура тяжело опустилась на ложе. Одну руку фараон с силой прижал к глазам, будто пытаясь заслониться от боли. Потом он кивнул. Хайя тут же вышел, на ходу отдав приказание рабам фараона. Он уже известил Тейе, но та только поджала губы и отвернулась. Пока фараона одевали, Хайя приказал личному вестнику царя отправиться в северный дворец, а сам вернулся к девочкам.
К тому моменту, как фараон направился в детские, младшая его дочь, Сотпе-эн-Ра, была уже мертва.
– Тело выглядит так, будто оно начало разлагаться еще до того, как дыхание покинуло ее, – прошептал Хайе испуганный врачеватель. – Это самая опасная форма чумы. Не позволяй фараону смотреть на тело.
Но Эхнатон и не просил показать тело Другие две девочки лежали в соседних комнатах, куда он нерешительно вошел. В недвижном воздухе висел запах разложения. Никто из слуг не заботился о мечущихся, кричащих в бреду царевнах. Служанки толпились у двери, зажав носы подолами платьев, врачеватели со своими помощниками беспомощно стояли рядом. Нефер-неферу-Атон-Ташерит попросила пить, и, помедлив мгновение, фараон сам взял чашу и подошел к ложу. Один из врачевателей быстро двинулся вперед, чтобы приподнять безвольную голову больной, но девочка в бреду оттолкнула чашу и продолжала стонать. На ее шее обнаружились большие черные пятна, и Эхнатон, осторожно потянув вниз покрывало, увидел такие же пятна у нее на груди. Он отпустил ткань и стоял, безвольно опустив руки, борясь с подступающей рвотой. Два часа спустя в детские влетела Нефертити, но к тому времени все три царевны были уже мертвы. Заслышав шорохи и шепот у двери, Эхнатон обернулся и, увидев царицу, заплакал и бросился ей навстречу.
– Нефертити, – захлебывался он, – я так скучал по тебе, я так безутешен, помоги мне…
Но она с угрюмым видом протиснулась мимо него. Слуги уставились на Нефертити. Ее не было во дворце так долго, что для многих она превратилась в эфемерный образ трагичной, одинокой женщины, доживающей свои дни в заключении, но решительная царица, шагнувшая в комнату, не имела ничего общего с бледным плодом их воображения. Нефертити сорвала покрывало с тела Сотпе-эн-Ра. Она долго смотрела на него без всякого выражения, потом прошла через дверь в другую комнату и еще дважды повторила свое действие. Закончив осмотр, она гордо прошествовала обратно к фараону и швырнула к его ногам испачканную простыню.
– Ты убил моих детей, – произнесла она.
Эхнатон потянулся к ней.
– Я тоже страдаю, – захныкал он.
Она отшвырнула его руку.
– Ты держал меня вдали от детей четыре года, а потом убил их! – Она побелела от горя и ярости. – Принести бы всех умерших в Египте детей и положить у твоих ног. Знаешь, как люди называют тебя? Преступник Ахетатона, а твою мать – блудницей. Это вы, вы навлекли проклятие богов на эту обреченную страну! Ты раскаиваешься? Нет! – Она принялась колотить друг о друга сжатыми кулаками. – Ты нагромождал одно зло на другое. Мекетатон, Мериатон, а теперь уже и твой брат в твоей постели! Я требую свидания с Анхесенпаатон!
Все изумленно посмотрели на нее, потом их взгляды обратились к фараону, они ожидали, что царственный урей на его лбу изрыгнет в нее пламя в ответ на богохульство. Но Эхнатон только обхватил себя руками за плечи и тихо завыл, а потом у всех на глазах сполз на пол и начал раскачиваться взад-вперед. Бросив на него презрительный взгляд, Нефертити вышла, ее свита бросилась за ней.
Когда в дверях возникла мать, Анхесенпаатон, сидевшая в своей комнате, слушая лютниста, подскочила от неожиданности и с радостным криком бросилась к ней. Обняв дочь, Нефертити покрыла поцелуями черноволосую головку. Анхесенпаатон отступила назад, ее глаза сияли.
– Матушка! Он освободил тебя? Ты возвращаешься во дворец? Слушай! – Подскочив к столу, она схватила свиток. – Царь Вавилона, Бурнабуриаш, писал фараону, называя меня Госпожой Дома, и обещал прислать мне кольца с печатью из ляпис-лазури! Я теперь настоящая царица!
Нефертити взглянула на кобру, вздымающуюся над тонким золотым венцом надо лбом дочери. Ее взгляд опустился ниже, к мягкой округлости под прозрачной тканью одеяния девочки. Она резко развернулась и вышла, не сказав ни слова.
Когда ее несли обратно в северный дворец, Нефертити оцепенело сидела за закрытыми занавесками носилок в таком глубоком потрясении и ярости, что не осознавала, где она. Царица пришла в себя, лишь миновав массивные ворота в стене, которая отделяла ее жилище от южной части города. Носильщики двинулись наверх по длинной лестнице, ведущей к входу во дворец. Всю дорогу она молчала, боясь разрыдаться, и когда носильщики опустили паланкин, она смогла лишь молча отослать их. Она вошла в прохладу полутемной залы и только там, обернувшись к свите, вновь обрела способность говорить.
– Оставьте меня в покое. Расходитесь по домам. Я не хочу никого видеть и слышать по крайней мере несколько часов.
Через несколько мгновений она осталась одна. Стиснув руки, она металась по огромным, тихим комнатам дворца, горе требовало выхода в движении, будто, шагая, она могла убежать от своей боли. Постепенно она успокаивалась, и гнев, который не давал пролиться слезам, начал стихать. В конце концов, она вошла в приемную и, бросившись в кресло, закрыла лицо руками и зарыдала.
В тот вечер она долго сидела у окна в темнеющей зале и пила вино, мрачно глядя на опустошенные террасы, слабо освещенные светом убывающей луны, когда у нее за спиной вежливо кашлянул вестник. Она нетерпеливо обернулась, все еще охваченная горечью и гневом.
– Я не заметила, что уже так стемнело, – сказала она. – Пусть зажгут лампы. В чем дело?
– Царица, твой отец ждет за дверью.
Нефертити удивленно подняла брови.
– Удивительно, что он вообще вспомнил, что у него есть дочь, – язвительно бросила она. – Проводи его.
Вестник поклонился и вышел, махнув слугам, чтобы зажгли лампы. Слуги бесшумно пошли по комнате со свечами в руках. Нефертити ждала, полуобернувшись в кресле и поставив чашу на подоконник. Некоторое время спустя Эйе поклонился ей и приблизился, держа за руку ребенка.
– Я не рада тебе, – холодно сказала она, когда они остановились перед ней. – Я не получила от тебя поддержки, когда нуждалась в ней, носитель опахала. Ты не можешь рассчитывать на мое гостеприимство.
– Я ни о чем не прошу, – хрипло сказал Эйе. – Ты права, царица, и я знаю, что бесполезно падать на колени и умолять о прощении.
– Даже если бы у тебя хватило на это сил. – Нефертити улыбнулась ледяной улыбкой. – Ты ужасно постарел, отец.
– Знаю. Но я еще довольно крепок. Послушай меня, дочка. Ты теперь можешь вернуться во дворец, если пожелаешь. У Эхнатона не хватит мужества возражать. Он сломлен.
– Нет уж, благодарю. После того, что я вынесла сегодня…
– Так я и думал. Тогда окажи мне услугу. – Он подтолкнул мальчика вперед. – Возьми Тутанхатона под свою защиту.
Размышляя, Нефертити внимательно посмотрела на царевича долгим взглядом.
– Объясни, – приказала она, но теперь в ее голосе не было холодности, она не сводила глаз с Тутанхатона. – Царевич, если ты выйдешь в коридор, ты найдешь там моего управляющего. У него припрятано немного меда, и если ты прикажешь ему, он позволит тебе окунуть туда пальчик.
– Да? – Мальчик неуверенно улыбнулся. – Это будет замечательно, но я правда хочу домой.
Эйе наклонился к нему.
– Царевич, туда нельзя. Завтра я пришлю тебе твои игрушки и слуг и сам буду часто приходить к тебе.
Тутанхатон вздохнул для виду и вышел. Нефертити жестом пригласила отца садиться.
– Не думаю, что фараон долго протянет, – задыхаясь, сказал он, – а Сменхара будет плохим наследником. Он слаб, жаден и невежествен. Но он совсем не глуп. Если он решит, что Египет может попытаться отнять у него корону и отдать ее единокровному брату, не сомневаюсь, что он может убить мальчика.
– А Египет может?
– Еще немного, и он сможет. Сменхара с каждым днем все больше напоминает своего брата. Он даже не пытается использовать свое влияние на фараона в благих целях. Тутанхатону тут будет безопаснее. У тебя хорошая охрана.
Нефертити подняла чашу и задумчиво отпила, неотрывно глядя в лицо Эйе.
– Понимаю. И если придет время возложить двойную корону на его голову, кто будет его императрицей и кто регентом?
– Диск и двойное перо можешь получить ты, если пожелаешь, а регентом буду я.
– Вот как. А что будет делать Хоремхеб?
– Он будет воевать в Сирии.
Нефертити коротко рассмеялась и подалась вперед.
– А он знает об этом? А Тейе?
– Мы с ним говорили об этом. Но Тейе стара, Нефертити. После смерти Бекетатон и Тиа-ха она сделалась нелюдимой. Она часто болеет и не хочет говорить ни о чем, кроме прошлого. Я переживу ее.
– Ты так бессердечно говоришь о таких вещах, хотя она всегда занимала место в твоем сердце как друг, сестра и императрица. Сдается мне, твое честолюбие пережило ее амбиции. Как странно!
– При условии, что я буду повиноваться будущему регенту.
– Конечно.
– Я предлагаю тебе еще одну возможность вернуться к власти и стать настоящей правительницей, на этот раз как императрица.
Улыбка понимания озарила все еще прекрасные черты Нефертити.
– Ты так красочно описываешь эту дорогу, какая она широкая и прямая, но на ней немало невидимых колючек. И не забывай, что я обязательно приду на твои похороны, отец. – Она снова расслабилась, откинувшись в кресле, и подняла чашу. – Я оставлю мальчика у себя. Он развлечет меня. Но что скажет Тейе, когда ты объявишь ей, что ее драгоценный царевич находится у меня?
Эйе с трудом поднялся на ноги.
– Вряд ли я сообщу ей об этом. Она больше не проявляет интереса к своим детям. Они не принесли ей ничего, кроме горя. Она не будет скучать по нему. Никто не будет. Во дворце все поглощены собственными бедами.
– Так же как и я. Ты свободен, носитель опахала. И вели принести себе грудные притирания. Тебе будет легче дышать.
Он поклонился и вышел в ночь.
Тейе повернулась на бок и, примяв подушки, уставилась в темноту опочивальни. В дальнем конце комнаты сидела Пиха, склонившись над шитьем на своей циновке, в ореоле света от ночника, стоявшего у ее колен. От ее легких движений по стене мягко скользили тени, и тишину нарушал только звук ее голоса – она тихо напевала за работой. Глядя на нее, Тейе завидовала ее покою. Она знала, что через некоторое время служанка аккуратно свернет ткань и подойдет к ложу спросить, не нужно ли чего госпоже, но до этого момента она будет поглощена своей работой. День выдался небогатым на события, пришло только сообщение из дворца, что фараон вот уже четыре дня как закрылся в своих покоях, отказывается от пищи и питья, сидит на полу опочивальни и часто не узнает своих слуг. Тейе, все еще слабая после приступа лихорадки, особенно не переживала за сына. Она сделала для Египта и для сына все, что было возможно, и могла позволить себе больше ни о ком не беспокоиться.
Она уже дремала, когда вдруг услышала шум, и открыла глаза. Пиха уже отложила шитье и шла к двери. Вошел брат, жестом указав Пихе подождать в коридоре, и, прежде чем Тейе смогла приподняться в постели, он был уже рядом с ложем. Он не поклонился.
– Тейе… – начал он, но, увидев крайнее возбуждение на его лице, она прервала его:
– Принеси лампу и поставь ее на столик.
Она уже окончательно проснулась и встревоженно смотрела на него. Его руки дрожали, и пламя лампы дрожало в его руках. Она кивнула, разрешая ему говорить.
– Фараон только что отдал приказание всем своим вестникам, – сипло проговорил он, – и пригрозил им расправой, если оно не будет выполнено без промедления. Они должны посетить каждый город, каждый храм, даже святилища маленьких селений, взять с собой каменотесов и повсюду выдолбить резцами, уничтожить… – Он запнулся, сжимая дрожащие руки. – Уничтожить имя Аменхотепа Третьего и все его титулы всюду, где только можно их найти. – Он судорожно сглотнул. – Даже в каменоломнях, где могли остаться незаконченные надписи.
Тейе отшатнулась, сидя в постели.
– Но зачем? – прошептала она. Эйе опустился на ложе у нее в ногах.
– Он говорит, что Аменхотеп не умер, хоть и лежит забальзамированный в своей гробнице, он еще плывет в священной барке, и его присутствие там оскорбляет Атона. Он верит, что поэтому бог навлек на Египет такие огромные бедствия и сомневался в его, Эхнатона, преданности. Если имя Аменхотепа останется, его ка сможет жить. – Он посмотрел ей в глаза. – Он сознательно убивает своего отца. Пусть боги помилуют нас, чтобы он поскорее умер! Он открыл путь в Египет огромному злу. Маат уничтожена.
Тейе, которая никогда прежде не видела, чтобы он терял способность мыслить здраво и непредвзято, ощутила под ложечкой холодок страха.
– Это не только его вина, – с трудом произнесла она. – Я тоже виновна. Как легкомысленно я легла в его постель! Не верю, что проклятие будет снято прежде, чем я умру. – Она вдруг рассмеялась горьким, безрадостным смехом. – Теперь ты понимаешь, что сын Хапу, в конце концов, оказался прав? – продолжала она. – Дважды прав. Эхнатон вырос, чтобы убить обоих отцов – и бога, и человека. Мне следовало позволить расправиться с ним. Мне следовало послушать сына Хапу, но я была горда и ревновала к его власти над моим мужем. Но я заплатила за это. – В горле мучительно пересохло. – Я знаю, как люди теперь называют меня.
Эйе начал приходить в себя.
– Вестники, вероятно, не смогут отыскать все надписи, – мягко ответил он, беря ее за руку. – Ты каждый день носишь на руке имя Осириса Аменхотепа, выгравированное на твоих кольцах. Не отчаивайся, Тейе. Мы предпримем все, что возможно, со всей мудростью, на которую способны, а чего еще от нас требовать?
Он наклонился и поцеловал ее, но она отвернулась.
– Ты больше не делишься со мной своими замыслами, – обиженно сказала она, – и ты не успокоил меня. Ты сделался чужим, носитель опахала. Делай, что должен. Меня больше ничего не заботит. – Но, несмотря на свои слова, она приникла к нему, когда он поднялся, чтобы уйти, и ей пришлось задержать дыхание, чтобы не расплакаться.
Когда он ушел, она встала, преодолевая боль в ногах, пересекла комнату и подошла к большому сундуку, где хранились ее самые дорогие вещи. Остановившись на мгновение, она прислушалась к разговору Пихи со стражником, потом подняла крышку. «Исповедь отрицания», завернутая в простую полотняную тряпицу, лежала там, куда она положила ее. Возвратившись с ней на ложе, она развернула свиток и принялась медленно читать, проводя пальцем по имени и длинному списку титулов, которые она собственноручно записала много лет назад. Дочитав до конца, она плотно скатала его, взвесила в руках, потом громко позвала. Вбежала Пиха.
– Отнеси это в кухню и брось в огонь, – приказала Тейе. – И не уходи, пока он не сгорит дотла.
Служанка кивнула. Тейе отпустила ее и со вздохом откинулась на подушки. Я не заслуживаю исповеди, – думала она, – и это недостойно меня – пытаться обмануть богов. И уже не важно, являюсь ли я одной из них – богиня, не нуждающаяся в оправданиях, – или нет. Что бы ни случилось, я готова.
Несмотря на жару, она спала крепко и на следующий день почувствовала себя достаточно хорошо, чтобы передвигаться по дворцу, но то, что она увидела, весьма огорчило ее. Она никогда не чувствовала себя здесь как дома по-настоящему. Теперь, переходя из одной роскошно убранной комнаты в другую, она натыкалась взглядом на картины с изображениями уток, прячущихся в густых прибрежных зарослях, влажных виноградных гроздьев, тяжелеющих на лозах, рыб, мелькающих в искрящейся голубой воде; буйство красок было повсюду. Но стоило лишь слегка повернуть голову и взглянуть в окно, как перед глазами оказывался реальный мир. Истрескавшаяся, выжженная земля, безжизненные скелеты деревьев, почти безводное ущелье, где виднелся тонкий ручеек реки, казались бесплотным миражом. Даже ее собственное имя казалось ей чужим, когда она шепотом произносила его. Она с облегчением вернулась в опочивальню.
Но в эту ночь уснуть не удалось. Ее выводил из себя шелест опахал; несколько часов она терпела, потом с раздражением отослала слуг и лежала, слушая тишину. От реки не доносилось ни звука. Ни плеска весла, ни скрипа мачты, ни пения рыбаков, возвращающихся с ночным уловом, ни приглушенного смеха любовников в тростниковых зарослях. Не слышалось даже обычных звуков, которые издают насекомые, ибо сад погиб. Только печальное завывание шакала где-то высоко в восточных скалах тоскливым эхом доносилось из-за долины. Пиха тихо посапывала в своем углу. Иссохшая, утомленная луна проливала на пол бледный свет. Тейе приказала оставить поднятыми занавеси на окнах. Проходили часы, а она все лежала в постели, подложив под спину подушки, свободно положив руки поверх покрывала, ее длинные, волнистые волосы были влажными от пота, дыхание спокойным.
Она понимала, что ждет чего-то, и, боковым зрением уловив какое-то движение в комнате, не удивилась. Она лишь слегка повернула голову и продолжала лежать спокойно, глядя в темноту. Сначала Тейе решила, что ей это почудилось, потому что после того единственного движения комната, казалось, снова погрузилась в неподвижность, но через некоторое время длинная, тонкая тень волнообразными движениями стала продвигаться от окна к двери, пересекая квадрат лунного света на полу. Сердце Тейе заколотилось. Она села. После того, как нашествие змей в прошлом году закончилось, молока в блюдцах на полу уже не оставляли. Эту змею привлекло что-то другое. Возможно, обещание прохлады. Вымощенный плиткой уголок, в котором можно свернуться, – подальше от земли, хранящей дневной жар, будто раскаленная печь. Опершись на локоть, Тейе попыталась проследить, куда она ползет. Нужно немедленно позвать стражу, – подумала она. – Она может быть ядовита. Но что-то удержало ее от того, чтобы закричать.
Чувство неотвратимости происходящего и ледяное спокойствие постепенно овладевали ею, умеряя бешеное сердцебиение; пальцы, комкавшие покрывало, расслабились. Змея могла исчезнуть в щели под дверью, а могла и остаться в опочивальне. Она могла найти Пиху, а могла и не найти. Она могла повернуть к ней, а могла и не заметить… Она ощутила слабое подергивание покрывала под рукой и замерла. Потом медленно, слегка покачиваясь, над краем ложа начала подниматься темная голова. У Тейе перехватило дыхание. Змея поднималась все выше, пока не оказалась почти на одном уровне с лицом Тейе, тонкий столбик ее тела таил мрачную угрозу. Императрица по-прежнему не испытывала страха, но потом ее локоть нечаянно соскользнул и она качнулась назад. От резкого движения змея раскрыла темный пятнистый капюшон, и Тейе поняла, что перед ней кобра. Было темно, и она не могла разглядеть цвет змеи, только лунный свет вспыхивал в блестящих глазах.
Внезапно Тейе осознала, что это и есть то, чего она ждала. Кобры были почти неизвестны далеко на юге, в Фивах, и почти так же редко встречались в Ахетатоне, потому, что они предпочитали изобильные земли Дельты. Но в Дельте сейчас стало засушливо, и эта магическая хранительница власти фараонов, должно быть, вышла на охоту. Нет, не на охоту, – подумала Тейе, снова совершенно успокоившись, не отрывая взгляда от величавого создания. – Слишком наивно полагать, что она оказалась здесь, в моей комнате, совершенно случайно. Она явилась за мной. Тейе пошевелила рукой. Змея продолжала плавно раскачиваться, ее капюшон колыхался, и Тейе могла поклясться, что видела, как кобра на миг показала свой раздвоенный язык. Змея терпеливо ждала, и это чувство передалось и Тейе. Она будет ждать до тех пор, пока я не буду готова, – думала она. – Защитница царей, Уаджет, Владычица заклинаний, ты пришла ко мне, облеченная властью, чтобы сплести вокруг меня последнее, величайшее из всех заклинаний.
Осознание близкого конца сначала вызвало у нее панику. Нет, – неистово думала Тейе. – Я не готова к смерти! Но такая ее реакция была вызвана всего лишь инстинктом самосохранения, потому что тут же на нее нахлынула волна облегчения. Я устала жить. Я несу груз вины и печали, который со временем будет становиться только тяжелее. Все, кого я любила, ушли, все, кроме моего сына, да и для него было бы лучше, если бы он умер много лет назад. Моя любовь принесла ему только страдание. Египет разрушен. Я обитаю в этом разлагающемся теле, будто тень в погребальной колеснице. Пришло время предстать перед богами. Кобра продолжала смотреть на нее пристальным взглядом, живой символ всего, чему она поклонялась, всего, что ее первый муж так восторженно защищал, всего, чем следовало бы стать их сыну. Вздохнув, она протянула руку. – Ну же, кусай, – прошептала она. – Я готова. На короткий миг Тейе прикоснулась к ней, кожа змеи была сухой и прохладной. Развернув ладонь, она подставила внутреннюю сторону запястья. Она улыбалась.
Змея бросилась. Тейе увидела вспышку света на крошечных, острых ядовитых клыках прежде, чем они глубоко вонзились в ее плоть. Невольно она отпрянула, потянув за собой кобру, прикусив язык, чтобы не вскрикнуть, но потом почувствовала, как змея сползает с нее. Надо разбудить кого-нибудь, – подумала она. – Никто не пожелает убить ее, потому что она священна, но она может причинить кому-нибудь вред. Она пощупала запястье, потом прижала его к груди и легла на спину. Медленно обводя взглядом комнату, она находила успокоение в узнавании знакомых предметов, в легком шевелении Пихи во сне, в лунном свете, который теперь поднимался по дальней стене, в клекоте охотящегося сокола. Тихо утекали минуты. Кожа на запястье начала распухать, образуя болезненные волдыри.
Через час Тейе почувствовала, что ее сердцебиение участилось, и попыталась глубоко вздохнуть, снова на мгновение испытав ужас. Вдруг к горлу подступила тошнота, она резко наклонилась вперед, ее вырвало, потом она, задыхаясь, легла снова. Она ждала такой реакции и была готова к ней, но боги были милостивы, и это больше не повторилось. Она бы задремала, если бы не сумасшедшее сердцебиение. Она изо всех сил старалась сохранять спокойствие. Когда наступил рассвет, дышать сделалось тяжело, и, уже в самом конце, она села в постели, мучительно силясь втянуть воздух; ее глаза были широко раскрыты, но уже ничего не видели. У нее не было никакой сознательной последней мысли. Оставалось только томительное ощущение прилипших к промокшему от пота телу простыней и невыносимая боль в сердце.
Эйе явился со своего поста у дверей фараона, как только Хайя вызвал его. Он стоял, глядя на маленькую, изящную фигурку с массой рыжевато-каштановых волос, разметавшихся по подушке. Смерть разгладила властное лицо, будто вернув ему часть нежности, присущей Тейе в юности. Полные губы были чуть приоткрыты в спокойной улыбке. Под полуприкрытыми веками голубые глаза отражали дневной свет, и казалось, будто они насмешливо поблескивают. Подняв обмякшую руку, лежащую поверх покрывала, он перевернул ее ладонью вверх. На запястье ясно проступали следы укуса, окруженные багровыми волдырями. За его спиной всхлипывала Пиха.
– Я ничего не слышала, господин, совсем ничего! Я бы спасла ее, если бы могла. Я плохая служанка!
– О, успокойся! – бросил он, не оборачиваясь. – Никто не обвиняет тебя, Пиха. Закрой дверь и скажи жрецам-сем, пусть подождут. Когда придет фараон, можешь впустить его.
Он присел на корточки перед ложем и долго рассматривал неподвижное лицо. Он не знал, что хотел отыскать, но постепенно им овладела некая странная уверенность. Украдкой взглянув через плечо, он удостоверился, что Пиха чем-то занята в дальнем конце комнаты. Хайя смотрел в окно. Тогда Эйе вытащил из-за пояса короткий нож, быстро и бесшумно срезал вьющийся локон и спрятал его в складки одежды.
– В твоей жизни было очень мало случайного, – прошептал он в смуглое ухо. – Я не верю в так называемый несчастный случай. Да живет твое имя вечно, дорогая Тейе. – Он быстро поцеловал безответные губы и вышел в коридор.
Он уже закрывал за собой дверь, когда подбежал Эхнатон, едва не наступая на пятки вестнику, который возглашал его титулы. Все придворные приникли к полу. Фараон схватил своего носителя опахала за руку.
– Этого не может быть! – закричал он. – Скажи мне, что это не так! Я хочу увидеть ее!
Эйе не успел ответить – фараон уже протискивался в дверь. Эйе поспешил рывком закрыть ее прежде, чем раздадутся жуткие завывания Эхнатона, но безумные стоны преследовали его долго после того, как он выскользнул из прихожей и зашагал со своим эскортом обратно через царскую дорогу.
Эйе очень хотелось поискать утешения в обществе Тии, но, прежде чем он смог урвать драгоценный часок в тишине собственного поместья, ему еще предстояло исполнить одно поручение. Эйе больше не ездил в колеснице. К северному дворцу его отнесли в закрытых носилках наиболее доверенные солдаты, терпеливо сносившие свирепую жару летнего полдня. Обычной тени, которую давали путникам деревья, растущие вдоль широкой дороги, соединявшей дворец с центральной частью города, больше не было. У стены стража Нефертити признала его и пропустила. Он вышел из носилок, и Мерира проводил его внутрь. Северный дворец был таким просторным, что даже в такую невозможную жару сквозняки постоянно гуляли по его комнатам с высоченными потолками, и пот сразу начал охлаждать кожу Эйе.
Нефертити, разговаривавшая со служанками, приветствовала отца с учтивым равнодушием. Эйе попросил, чтобы к нему привели Тутанхатона, и отвернулся, в ожидании задумчиво глядя в окно. Нефертити молчала. Когда мальчик с радостной улыбкой пробежал по выложенному плиткой полу, она жестом приказала служанке выйти. Эйе медленно наклонился и обнял его.
– Рад видеть тебя снова, царевич. Ты счастлив здесь?
– Да, – ответил Тутанхатон. – Я не думал, что мне здесь понравится, но это правда. Я могу делать, что мне хочется и когда хочется. Царица часто играет со мной.
Эйе улыбнулся про себя. Нефертити не теряла даром времени и добилась благосклонности мальчика.
– Я хочу, чтобы ты выслушал меня очень внимательно, – сказал он, глядя в глаза Тутанхатону и отчетливо произнося слова. – Твоя матушка умерла. Было бы правильно, если бы ты стал горевать о ней, но она не хотела, чтобы твоя печаль была слишком сильной. С сегодняшнего дня твоей матушкой будет царица Нефертити.
Нефертити сдавленно вскрикнула и прижала руки к щекам. Доверчивое личико Тутанхатона поворачивалось от одного взрослого к другому.
– Матушка ушла к Атону? – спросил он, мужественно пытаясь справиться с дрожью в голосе.
Эйе обнадеживающе улыбнулся.
– Ну конечно. Ее оправдание обеспечено, и она теперь счастлива. Я принес тебе локон ее волос. – Он вытащил локон и вложил его в детскую ладошку. – Ты должен немедленно пойти и хорошенько спрятать его. Лучше всего в маленькую шкатулочку с плотной крышкой. Храни его бережно. Считай его священным талисманом, амулетом на счастье. Ты должен пообещать мне, что никогда никому не отдашь его.
Тутанхатон зажал локон в кулачке. Эйе перехватил встревоженный взгляд Нефертити.
– Это правда? – шепотом спросила она, и Эйе быстрым движением бровей заставил ее замолчать.
– Я положу его вместе с луком моего братца Осириса Тутмоса, который она подарила мне, – благоговейно сказал Тутанхатон.
– Тебе лучше сделать это прямо сейчас, – подстегнул Эйе. – Ни один волосок не должен упасть на землю. Ты поймешь это лучше, когда подрастешь.
Мальчик кивнул и выбежал из комнаты, торжественно вытянув перед собой руку с зажатой в кулачке драгоценной ношей. Нефертити стремительно повернулась к отцу.
– Это правда? Она покончила с собой? Если да, то боги не смогут узнать ее!
От внимания Эйе не укрылась злая нотка в ее голосе.
– Никто никогда не узнает этого наверняка, – устало сказал он, – но я думаю, что это так. Она не искала кобру, но наверняка могла позвать на помощь и не сделала этого.
– Думаю, что приду на похороны, – подытожила Нефертити, улыбаясь, когда провожала отца до двери.
Эйе возвращался от нее, раздумывая, не уступил ли он Тутанхатону вместе с локоном и свою собственную удачу. Волосы самоубийцы приносили счастье владельцу.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Проклятие любви - Гейдж Паулина

Разделы:
Книга 1123456Книга 27891011121314151617181920212223Книга 324252627282930

Ваши комментарии
к роману Проклятие любви - Гейдж Паулина


Комментарии к роману "Проклятие любви - Гейдж Паулина" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100