Читать онлайн Искушение богини, автора - Гейдж Паулина, Раздел - Глава 25 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Искушение богини - Гейдж Паулина бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5.83 (Голосов: 24)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Искушение богини - Гейдж Паулина - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Искушение богини - Гейдж Паулина - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Гейдж Паулина

Искушение богини

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 25

На то, чтобы построить корабли, числом пять, и собрать все необходимое для экспедиции, ушло четыре месяца. Сенмен отвечал за провиант. Хатшепсут распорядилась взять для обмена полотно, оружие и другие товары, и день за днем он только и делал, что записывал, собирал, подсчитывал. Менх умолял Хатшепсут отпустить его с ними. Но она отказала, назначив его своим главным телохранителем в отсутствие Нехези; вместе они часто наведывались в доки посмотреть, как идет погрузка. Долгими вечерами она, Нехези и Сенмут просиживали над единственной картой, которая могла указать путь к таинственной стране; наконец Сенмут свернул папирус и сунул свиток себе за пояс. Течение понесет их на север, к Дельте, там они повернут на восток и через прорытый предками канал выйдут в Красное море. На севере ничего нет, только безбрежный океан; поэтому они решили править на юг, прижимаясь к восточному берегу. Как только суда прорвутся через канал, они останутся совсем одни и им не на что будет опереться, кроме сказок и легенд. Нехези терпеливо сидел в библиотеке и слушал рассказы библиотекаря о Та-Нетер, стараясь запомнить каждую мелочь, способную послужить хоть какой-нибудь зацепкой. Сенмут и Хапусенеб мерили шагами храмовый сад, разрабатывая стратегию правления, которой станет придерживаться Хапусенеб, тщетно пытаясь разглядеть, что готовят грядущие месяцы, и не зная, пригодятся их тайные планы или нет.
Лето кончилось, и высоко в горах Исида уже уронила слезу, которой суждено вырасти, приумножиться и положить начало хорошему наводнению, которое, в свою очередь, унесет корабли из Фив в неизвестность.
Сенмут простился с Та-кха'ет за день до отплытия. Он был очень печален, чувствуя, что будет скучать по ней и часто вспоминать ее. Она прильнула к нему, заливаясь слезами и бормоча что-то неразборчивое, молила его не ехать. Он велел Сенмену приглядеть за ней и оставил ему пергамент, который давал Та-кха'ет свободу и превращал ее во владелицу всех его богатств в случае, если он не вернется. Ее всхлипывания преследовали Сенмута, пока он шел и по коридорам своего дворца, и дальше, в солнечном, заботливо разбитом саду. Он не оглянулся. Мужчина был полон угрюмой решимости вернуться, даже если каждый дюйм пути придется проползти на коленях. Он знал, что еще сядет под большим сикомором у себя в саду и сыграет с Та-кха'ет в кости. Но вот в том, что фараон дождется его, он не был так уверен.
В последнюю ночь Сенмут тихо лежал рядом с Хатшепсут в полумраке ее покоев. Перед этим они нежно, без слов, любили друг друга, как будто в последний раз. Никто из них не питал напрасных надежд. В безмолвной, скоротечной темноте Сенмут сжимал ее в объятиях, чувствуя себя, как когда-то Тутмос, ее муж. Ее капризы, причуды, ясное видение будущего, миролюбивая политика, глубокая любовь к Египту – все это вместе было не дано понять никому, кроме бога, которому она поклонялась.
Когда настала заря и ночная тьма мгновенно ускользнула, явив свое жестокое непостоянство, они поднялись, и Хатшепсут опустилась перед ним на колени, прильнув губами к его стопам. Потом встала и обняла его, прошептав:
– Да пребудут стопы твои крепкими. – Это были первые слова, произнесенные ими за всю ночь, слова прощания. Он нежно поцеловал и отпустил ее.
На пристани матросы, солдаты, инженеры и дипломаты, которые отправлялись с ними, уже грузили на корабли свое добро. Жители Фив тянулись на берег посмотреть, как будут отплывать суда. Сенмут зашел к Менху, у которого искупался, сменил одежду и сандалии и надел на бритую голову простой коричневый шлем. Он двигался между спальней и комнатой и говорил, говорил, наставляя и поучая расстроенного близким расставанием друга, пока не настало время идти.
С жезлоносцем и посыльными впереди и Та-кха'ет и другими рабами позади Сенмут медленно прошел через весь город к гавани, где на борту первого корабля его уже ждал Нехези. Хатшепсут стояла на трапе, щеки у нее ввалились, под глазами залегли тени. Ради такого торжественного случая она облачилась в коронационную мантию. Подле нее на золотой барке возвышался Амон, жрецы притащили его на полозьях к самой воде. Хапусенеб стоял между богом и другими жрецами, едва различимый в облаках ароматного дыма. Тутмос занял место рядом с Хатшепсут, его бесстрастный взгляд был устремлен над головами толпы, за реку. Сенмут и все его домашние поклонились им, затем главный управляющий поднялся по трапу и ступил на палубу судна. Присутствие Тутмоса, так скоро вернувшегося из южных крепостей, потрясло его, он коротко и без теплоты приветствовал Нехези, не сводя глаз с нахмуренного лица юноши. После небольшой паузы, во время которой Сенмен с пергаментами в руках, сопровождаемый писцом, семенившим за ним по пятам, переходил от одного корабля к другому, еще раз напоследок проверяя, все ли на месте, начались жертвоприношения Амону и Хатор, богине ветров. Паруса надулись, и тяжело груженные суда начали выгребать на середину реки.
В толпе радостно закричали, но Сенмут не обратил внимания на этот беспорядочный шум. Внезапное необоримое предчувствие потрясло его с головы до ног, на него нахлынуло ощущение напрасности сделанного, и их взгляды встретились. Ее лицо под красно-белым венцом, сияющим на солнце, было спокойно, но большие темные глаза полнились любовью и мукой, и он не мог перестать смотреть на нее. Крики постепенно стихали, и скоро Сенмут уже не слышал ничего, кроме свиста ветра, скрипа веревок и хлопанья парусов. Фивы давно растаяли за горизонтом, а она все стояла перед его взором, прямая и гордая, и ветер трепал набедренную повязку вокруг ее ног и норовил стащить тяжелую мантию с ее хрупких плеч.
– Выглядят очень красиво: пять белых птиц, летящих в неизвестность, – сказал Тутмос, придвигаясь поближе к ней. – Интересно, прилетят ли они когда-нибудь домой?
Хатшепсут вздрогнула и обернулась, медленно, точно просыпаясь после глубокого сна. Она ждала иронии, которая всегда звучала в его словах, обращенных к ней, но он говорил спокойно, с дружеской улыбкой. «Наверное, – подумала она, – теперь, когда я лишена дружеской поддержки, он решил маскировать свои выпады родственной привязанностью».
– Разумеется, они вернутся, – ответила она. – Амон послал их, он же позаботится о том, чтобы они вернулись ко мне.
– А-а! – промурлыкал он. – Но когда? До Пунта плыть почти год.
– Знаю. Если он вообще есть, этот Пунт.
– Так ты сомневаешься?
– В общем-то нет. Но у меня, как и у тебя, Тутмос, бывают быстротечные моменты сомнения.
Он приподнял брови, и выпирающие зубы Тутмосидов снова обнажились перед ней.
– По-моему, у тебя нет больше права на ошибку, – сказал он с оттенком обычной враждебности.
Она засмеялась:
– Ах, Тутмос! Неужели ты воображаешь, что я запрусь теперь в темных комнатах и буду оплакивать Сенмута, пока он не вернется? Я ведь фараон, и у меня много других дел!
Священная барка медленно тронулась назад, к храму, и они оставили пристань и пошли за ней.
– У тебя – возможно, а как насчет меня? Меня тошнит от маршей, проверок и военной муштры. Хватит с меня школы. Посмотри на меня, Хатшепсут. Мне скоро семнадцать. Найди мне какую-нибудь должность при дворе.
Хатшепсут яростно тряхнула головой.
– Слушай, Тутмос, ты что, меня за дурочку принимаешь или за помешанную? На жалость мою рассчитываешь? Я советовалась с генералами, и они все в один голос твердят, чтобы я сделала тебя командующим. Ты, похоже, непревзойденный стратег. Так что с сегодняшнего дня ты командуешь армией.
Он фыркнул:
– А чем прикажешь заниматься командующему, когда нет войны? Чинить упряжь? Чистить оружие?
– Поступай как хочешь. Армия в твоем распоряжении, царевич короны. А уж я найду для тебя работу в любом уголке страны: сопровождать караваны, наказывать неплательщиков налогов, ну и, конечно же, инспектировать крепости!
– Восхитительно! Игрушечный командующий во главе игрушечной армии в распоряжении фараона, который и не фараон вовсе!
Она остановилась посреди дороги и вцепилась в его плечо так, что ее ногти впились в его кожу.
– Я предупреждаю тебя, Тутмос, – сказала она тихо, – покорись мне, иначе пожалеешь. Я уже тысячу раз могла приказать убить тебя, не забывай об этом. И раз уж мы об этом заговорили, помни, что ты командующий, который подчиняется мне. Я, по крайней мере, была в настоящем сражении. Ты – нет. Если я услышу, что ты вывел свои войска за границы Египта, я тут же посажу тебя в тюрьму, а твои дивизии разгоню и солдат распределю в другие отряды. Понятно?
Тутмос даже не попытался освободиться, они с ненавистью глядели друг на друга.
– Да, понятно, – сказал он. – Мне понятно многое из того, что не понятно тебе, фараон, живущий вечно. Открой же глаза наконец!
Она разжала руку, и он сердито зашагал прочь, а на его плече белели следы ее ногтей.


Два месяца спустя во дворце получили известие о том, что флот прибыл в Дельту и теперь готовится войти в древний канал. Хатшепсут, жадно выслушав депешу, которую прочел ей Анен, приказала увеличить число молитв и жертвоприношений. Она так и видела, как они безмолвно скользят, неторопливо продвигаясь через недвижные, раскаленные пески к Великому морю. Под пристальным взглядом Тутмоса Хатшепсут взяла письмо Сенмута, адресованное лично ей, и унесла его в свои покои, где торопливо взломана печать и прочла, чувствуя себя очень несчастной. У него все было хорошо, и дела шли так, что лучше и желать было нельзя. Канал оказался в плохом состоянии, так что им пришлось взяться за весла и пробираться вперед с осторожностью. Он рекомендовал ей воспользоваться моментом, пока вода на полях стоит высоко и крестьянам нечего делать, и послать побольше людей на Север – укрепить осыпающиеся стенки канала. Он писал о виденных ими животных и о красоте пустынных закатов. Под конец Сенмут не выдержал и признался, что она желанна ему, как глоток воды его матросам в жаркий полдень, что его душа тоскует без нее. Она убрала письмо в шкатулку слоновой кости, в которой хранила безделушки и разные памятные вещички, скопившиеся у нее за всю жизнь, и пошла в храм, где долго лежала перед статуей бога, прося у него сил дожить до возвращения экспедиции, благословения кораблям и узды Тутмосу. Поднявшись, Хатшепсут нашла в себе силы совладать с обуревавшими ее сомнениями и зашагала на следующую аудиенцию, где Менх, Тахути и Юсер-Амон уже ждали ее в яростном сиянии еще одного жаркого полдня.
Однажды поздно вечером, когда Хатшепсут уже собиралась ложиться спать, к ней пришла Неферура. Едва о ней доложили, как она тут же вошла, неслышно ступая босыми ногами по золоченому полу. Хатшепсут сделала Нофрет знак отложить ночную рубашку и гребень, приказала принести обычного вечернего вина и отпустила. Неферура остановилась перед матерью и поклонилась. На ней было белое полупрозрачное платье, сквозь которое виднелись узкие бедра и маленькие, точно цветочные бутоны, груди девушки, вокруг шеи изгибался золотой воротник, выложенный, точно крыша черепицей, квадратиками аметистов. Обруч, сплетенный из золотой и белой лент, охватывал ее лоб, но на лице не было ни капли краски, а черные глаза неуверенно глядели в глаза матери. Хатшепсут улыбнулась и пододвинула ей стул, но Неферура продолжала стоять, глядя на мать сверху вниз и нервно стискивая руки под крохотной грудью.
– Какая приятная неожиданность! – сказала Хатшепсут. В последнее время она была так занята планами экспедиции, что совсем не видела дочь, хотя никогда не забывала посылать за ее учителем и выслушивать его еженедельный отчет о ее успехах. Несколько месяцев тому назад пен-Нехеб, тяжело дыша и волоча больную ногу, вошел к фараону и сказал, что не советует учить девушку военному искусству – слишком она хрупка. Хатшепсут была глубоко разочарована, но согласилась, что подвергать риску здоровье наследницы не следует ни в коем случае. Вот и теперь она с тревогой вглядывалась в фигурку девушки, всю в подвижных тенях колеблющегося пламени, от которых еще яснее выступали ее длинные тонкие ноги и костлявые плечики. В последнее время в присутствии Неферуры ей всегда становилось немного не по себе.
– Как ты провела сегодня день? Стояла на солнце, глядя, как муштруют солдат?
Она поддразнивала Неферуру, но та не улыбнулась.
– Матушка, я хочу поговорить с вами о Тутмосе. Хатшепсут подавила вздох. Все хотят говорить с ней о Тутмосе! Она опустилась в свое кресло, тем временем вошла Нофрет и, подойдя к столику, на который повелительница опиралась локтем, стала наливать вино в стоявший на нем кубок. Неферура стояла перед матерью, вся трепеща.
– Ну так говори. Ты же знаешь, что всегда можешь сказать мне все, что у тебя на уме.
– Мы с ним давно уже обещаны друг другу, но вы до сих пор не отводите нас в храм. Чего же вы ждете? Или вы передумали?
Хатшепсут заглянула в тревожные, умоляющие глаза.
– Это Тутмос послал тебя ко мне вступиться за него?
– Нет! Я говорила с ним в полдень, во время еды, но он почти ничего мне не сказал. – Она покраснела и потупилась. – Он вообще редко со мной говорит.
– Ты и вправду любишь его, Неферура? Девушка отчаянно затрясла головой:
– Да! Я люблю его сколько себя помню! Я хочу за него замуж, и вы обещали мне это. Но время идет, а я все жду и жду.
– Вы оба еще так молоды. Всего семнадцать лет. Неужели нельзя подождать еще чуть-чуть?
– Но почему? Сколько лет было вам, когда вы впервые увидели управляющего Сенмута? О матушка, я так устала быть пешкой в вашей игре, устала, что мною двигают и меня используют. Почему я не могу быть сама собой и выйти за Тутмоса?
Хатшепсут поспешно поднесла к губам бокал с вином, чтобы скрыть потрясение, которое вызвали в ней слова Неферуры. «Неужели я в самом деле так жестока? – с ужасом спросила она себя. – Неужели мне суждено потерять все, даже любовь моей дорогой Неферуры?» Пригубив вина, она поставила бокал на стол. Затем встала и положила руку на худенькие плечики дочери, которые сразу же напряглись от ее прикосновения.
– Так вот что ты думаешь обо мне, Неферура? А ты знаешь, что значит быть замужем за царевичем короны и особенно таким, как Тутмос?
Девушка возмущенно вывернулась из ее объятий.
– Конечно, знаю! Вы ведь потому и откладываете мою свадьбу, что боитесь, как бы, женившись на мне и став законным правителем, Тутмос не сбросил вас с трона!
– Совершенно верно. Именно так он и поступит. Тебе кажется, будто ты знаешь его, Неферура, потому что ты смотришь на него влюбленными глазами, а я смотрю на него глазами политика. Я знаю его с тех пор, как он родился, я наблюдала за тем, как он рос под опекой интриганки-матери. И я говорю тебе, что, выйдя за него замуж, ты обречешь меня на смерть. Мне очень жаль, но это так и есть.
– Я в это не верю! Тутмос необуздан, но не беспощаден! Хатшепсут вернулась к креслу и устало опустилась в него, отбрасывая с лица волосы.
– Это правда. Я не могу рисковать. Еще раз говорю тебе, Неферура, мне жаль, но Тутмоса ты не получишь.
– Тогда я сама поведу его в храм!
Ее глаза вспыхнули, и Хатшепсут увидела в них отблеск собственного пламени. Но девушка тут же вскинула руки и закрыла ими лицо.
– Нет, я этого не сделаю. Я ни за что не позволю ему причинить вред вам, матушка.
Поколебавшись, она подошла к столику, на котором лежала корона с коброй.
– Знаете, я не хочу быть фараоном. Вы ведь к этому меня готовите, правда? Я лучше на всю жизнь останусь царевной. И чтобы меня никто не трогал, как Осирис-Неферу-хебит. А может быть, – печально предложила она, – вы позволите нам пожениться и назначите Тутмоса номархом или визирем? Мы бы жили далеко от Фив и от вас. И никакой опасности не было бы.
– Бедная моя Неферура, – спокойно сказала Хатшепсут. – Как долго, по-твоему, Тутмос согласится править крохотным номом, зная, что его ждет целое царство? Дай мне год, всего один год, и я сама отведу вас в храм. Обещаю.
– Нет! Я не хочу стать причиной вашей смерти!
– Может быть, до этого не дойдет. Через год Тутмос убедится, что я ему не враг, и оставит меня доживать в мире.
Неферура рассмеялась и наклонилась, чтобы поцеловать Хатшепсут в щеку.
– О матушка, вы никогда не сдаетесь! Власть – вот для чего вы живете. Власть и Египет. Часто они для вас одно. Что вы скажете мне, когда пройдет год? Сами поедете править номом, а Египет оставите Тутмосу? Я в это не верю. Не поверит и он. Я знаю, что он меня не любит, но это не важно. Я все равно буду ему хорошей женой.
– Разумеется. Только через год.
– К тому времени Сенмут будет уже на обратном пути. Она снова рассмеялась, глотая слезы.
– Мне ненавистно быть первой дочерью, матушка. И это ненавижу, – сказала девушка, беря в руки малый венец. – И ваши планы относительно меня ненавижу, и государственную необходимость, которая не дает мне быть рядом с Тутмосом. Пусть Мериет будет первой дочерью!
– Неферура, если Мериет станет фараоном, ее жадность разорвет страну на части, и ты это знаешь!
У Хатшепсут чуть было не вырвалось, что, если бы не ее положение первой дочери, Тутмос и не взглянул бы на нее никогда, но вид искаженного страданием, несчастного лица дочери заставил ее вовремя прикусить язык.
«О Амон, – взмолилась она про себя, – почему ты не дал мне смелую дочь и умного, великодушного сына! Что будет с моей жизнью, моей кровью, моим Египтом, когда я взойду на борт священной барки?»
– Знаю, – согласилась Неферура, поднимая глаза на мать. – По-моему, пусть лучше двойной венец носит Тутмос, чем на престоле сидит Мериет.
– И по-моему тоже, – сказала Хатшепсут. – Я не ненавижу его, Неферура. Он – моя собственная царская кровь, и я всегда относилась к нему как к родному. Но пока я жива, мою корону он не получит, в этом я клянусь. Она моя! И всегда была моей! Я – воплощение Амона, и венец всегда был и будет моим, – закончила она свирепо.
– Но когда вас не станет, матушка, что тогда? Хатшепсут снова поднесла к губам бокал, старательно избегая вдумчивого взгляда Неферуры.
– Потом, если тебе она не нужна, Тутмос ее получит.
– Мне она не нужна.
– Мне жаль.
Хатшепсут взглянула на свою дочь, но та поклонилась и вышла из комнаты, тихонько притворив за собой дверь. Женщина залпом осушила бокал до самого дна.


Вестей от экспедиции больше не было, и Хатшепсут приготовилась терпеливо ждать. Она часто думала о Сенмуте и Нехези, исследовавших незнакомые воды. Месяцы шли, а она все пыталась представить, как они – загорелые, закаленные лишениями – плывут все вперед и вперед. Но почему-то эта картина всегда расстраивала ее, и она спешила с головой окунуться в работу. Приходили и уходили пиры бога и ее собственная годовщина появления, сопровождаемые привычными торжествами, и тридцать пятый год своей жизни она встретила с той же жизнерадостностью, что и двадцатый. Правда, теперь Тутмос и свора его псов все ближе и ближе подбирались к ее божественным пятам, и Хатшепсут стоило больших усилий не бросить все и не обратиться в бегство, оставив Египет на их милость.
Тем временем Тутмоса тоже преследовал демон, тот же самый, что подстегивал когда-то его деда и владел самой Хатшепсут. Хотя он не выводил свои войска за границы Египта, но покоя не знал, мечась со своими солдатами из нома в ном, настегивая лошадей, когда вместе с Менхеперрасонбом и остальными своими необузданными дружками – молодым Нахтом, Минмосом, Маем, Яму-Неджехом – с грохотом проносился по улицам Фив или пожаром несся по пустыне, до неба поднимая тучи красного песка.
Хатшепсут спокойно наблюдала за ними, по-прежнему не выпуская из упрямо стиснутых пальцев крюк и плеть. Она, Менх, Юсер-Амон и Тахути как ни в чем не бывало продолжали заниматься делами государства, игнорируя постоянное движение войск в казармах и на плацу и даже набеги на сам дворец, по залам которого Тутмос бродил, громко смеясь. Хатшепсут давно уже построила для него отдельный дворец за оградой своего сада. Она настояла, чтобы он перебрался туда, и Тутмос с друзьями обосновался в новых портиках и колоннадах, уязвленный тем, что придворные и князья предпочитают пировать, сплетничать и проводить время у фараона, чьи сады ежевечерне освещались тысячами огней. Пожив немного у себя, он вновь срывался с места и мчался на Юг, к нубийской границе, или на Запад, в пустыню за некрополем, от нетерпения сходя с ума. Хатшепсут знала, что ее годам у власти приходит конец.
Как-то зимой она с Менхом пришли на плац, чтобы размяться в колеснице. Хатшепсут по-прежнему старалась кататься как можно чаще, иногда одна, радуясь возможности хотя бы ненадолго позабыть обо всем, кроме вожжей, врезающихся в ладони, да свиста ветра в ушах. Подходя к ипподрому, они увидели солдат, столпившихся у края. Ее жезлоносец побежал вперед, чтобы расчистить дорогу, и солдаты расступились, безмолвно попадав ниц. Она медленно шла сквозь толпу, пока не оказалась у самого скакового круга. Там лицевой стороной к центру круга стояла мишень, а в сотне шагов от нее на земле была нарисована линия. Рядом находилась бронзовая колесница Тутмоса, а он сам и Нахт разговаривали с молодым гвардейцем, державшим в руках два копья. Заинтересовавшись, она подошла к ним, Менх следовал за ней.
– Приветствую тебя, Тутмос. Чем ты тут занят?
Увидев ее, они поклонились. Тутмос надел шлем и потянулся за перчатками.
– Приветствую тебя, фараон. Собираемся испробовать новую забаву, которую я придумал.
– Расскажи мне о ней!
Слуги передали ему копье, он принял его, со знанием дела ухватившись за древко, и посмотрел на Хатшепсут. Она была одета в свою обычную короткую мальчишескую повязку, белые кожаные сандалии, белый шлем со сверкающим змеем, длинную шею обвивал медный воротник, выложенный яшмой.
– Пожалуйста, – ответил Тутмос. – Я сажусь в колесницу и разгоняюсь по кругу, начиная от мишени. Выйдя на прямую, я гоню во весь опор. Перед белой линией я должен бросить копье и попасть в цель.
– Ты уже пробовал?
– Нет, как раз собираюсь. А что ты здесь делаешь? Она кивнула на золотую колесницу, которую как раз подгонял один из ее храбрецов.
– Размяться пришла.
– Может быть, нам убрать мишень и подождать, пока ты закончишь?
– Не надо.
Ей в голову вдруг пришла свежая мысль, и она рванулась в бой, задетая за живое его ухмыляющейся физиономией.
– Оставь мишень. Я тоже хочу поучаствовать в твоей новой забаве.
Его ухмылка стала еще шире.
– Вот как? Может, посостязаемся?
Ее колесница остановилась рядом с колесницей Тутмоса, храбрец спрыгнул на землю и бросил поводья Менху. Хатшепсут задумчиво скользнула взглядом по начищенному до блеска носу экипажа.
– Хорошо. Дай мне копье. Поскольку идея была твоя, езжай первым.
Он хитро покачал головой:
– О нет. Тебе как фараону ехать первой. Но, по-моему, соревноваться просто так неинтересно. Что бы нам поставить на кон?
– У меня столько золота, что я не знаю, куда его девать. Назови свою цену, Тутмос.
Не успели слова сорваться с ее губ, как она поняла, что зря это сказала, потому что Тутмос вдруг притих и задумчиво облизал губы.
Постепенно на его лице проступила улыбка.
– Если мое копье попадет в центр мишени, а твое нет, ты отдашь мне в жены Неферуру, в храме, еще до исхода месяца.
Солдаты кругом одобрительно зашептались. Менх тихо сказал:
– Не соглашайтесь, ваше величество. Это дело слишком серьезное, чтобы решать его в простом споре.
Хотя Хатшепсут понимала, что он имеет в виду, она не обратила внимания на эти слова, серьезно глядя Тутмосу прямо в глаза. Решительно кивнула:
– Договорились. А если мое копье попадет в центр, ты забудешь ее навсегда.
Люди вокруг притихли, безмолвно и напряженно следя за царственной парой.
Тутмос кивнул, его губы были плотно сжаты.
– Мы друг друга поняли?
– Да. Начнем. Я поеду первой. Менх, мои перчатки.
Он с поклоном передал ей тяжелые перчатки белой кожи. Она натянула их и прищурилась, чтобы посмотреть, где будет солнце. Потом быстрым шагом подошла к колеснице, запрыгнула на нее, взяла у Менха вожжи и натянула их. Низкорослые лошадки начали перебирать ногами и вскинули головы. Хатшепсут щелкнула языком, колеса завертелись, солдаты отпрянули. Неспешной рысью она объехала круг, не сводя глаз с маленького круглого куска дерева, покрашенного в белый цвет. Остановилась там, откуда начала, наклонилась проверить упряжь. Протянула руку, и гвардеец вложил в нее копье. Оглянувшись напоследок по сторонам, женщина переложила вожжи в одну руку и туго обмотала их через кулак. Она прикрикнула на лошадей, и они вырвались на круг и понеслись, набирая скорость.
Тутмос следил за ней, широко расставив ноги, уперев кулаки в бедра и прищурив глаза. Солдаты закричали, когда она, описав половину круга, пригнулась и с ее колес брызнули солнечные искры. Они услышали ее резкий окрик, и лошади наддали, гривы струились за ними по воздуху, копыта выбивали бешеный ритм по утоптанному серому песку. Обогнув круг, она выехала на прямую, ее поднятое копье рисовало в воздухе сверкающую дугу. Перед ними промелькнуло ее лицо: открытый рот застыл в беспощадной сосредоточенности, глаза были прикованы к мишени. Она со свистом пронеслась мимо них, и они увидели, как копье отделилось от ее руки и полетело все выше, выше, пока не превратилось в темный стебелек на фоне неба. С глухим ударом оно вонзилось в мишень и загудело, дрожа в неподатливом дереве, а она завопила, изо всех сил натягивая вожжи, чтобы остановить лошадей. Солдаты с криком бросились вперед и столпились вокруг мишени. Когда она снова рысцой выехала на круг и приблизилась к ним, Тутмос шагнул вперед к дрожащему копью. Оно вошло точно в центр мишени.
Она соскочила на землю, бросила Менху поводья и подошла посмотреть, заливаясь веселым смехом при виде разочарованной физиономии Тутмоса.
– А ты и не знал, что я так умею, правда? – сказала она. – Надо было с генералами моими посоветоваться, а потом уже спор затевать! Они знали, на что я способна, задолго до твоего рождения, царевич!
– Вытащите копье, – приказал Тутмос, и гвардеец выдернул его из мишени. – Я еще не бросал, Хатшепсу, так что не радуйся раньше времени. А то вдруг проиграешь.
– Как это? Мое копье вошло точно в центр!
Они вернулись к краю круга, Тутмос торопливо взобрался на колесницу, встал поудобнее и выхватил копье из рук солдата. Хатшепсут сняла перчатки и передала их Менху. Прикрыв глаза ладонью, она следила, как Тутмос, галопом выехав на круг, набирает скорость. По всей видимости, примериваться, как она, он не собирался. Они услышали крик, и его лошади распластались в воздухе. Все кругом одобрительно закричали, и даже Хатшепсут не смогла сдержать восторга при виде мчащейся во весь опор колесницы и гибкой фигуры пригнувшегося наездника. Его копье наклонилось вперед. Вот он обогнул угол, вырвался на прямую, настегивая лошадей вожжами, зажатыми в одной непокрытой руке. Белая линия надвинулась неожиданно, мишень расплылась перед глазами. Он выругался и метнул копье. Не успело оно коснуться мишени, а Хатшепсут уже сорвалась с места и понеслась к ней, за ней бежали солдаты. Не останавливаясь, Тутмос соскочил с колесницы, загрохотавшей по ссохшейся грязи, и тоже подошел, с трудом переводя дух. Хатшепсут едва не прыгала от восторга.
– Обними меня, Тутмос! Боги подхватили твое копье и направили его! Смотри! Где моя дырка? Ее заткнул твой наконечник! Превосходный удар. Два превосходных удара!
Менхеперрасонб вынул копье. И в самом деле, отверстие в мишени оказалось одно, теперь оно было лишь немного шире, чем раньше.
Она снова расхохоталась.
– Кто выиграл? – спросил он отрывисто.
Она перестала смеяться и посмотрела на него с притворным изумлением.
– Я, конечно! Я ведь бросала первой.
– Но если бы первым бросал я, то выиграл бы я!
– Может быть, но ты ведь отказался. Поэтому выиграла я.
– Нет! Мы оба попали в центр и по условиям спора оба выиграли!
– Но, дорогой мой Тутмос, так не бывает.
Оба вдруг протрезвели и мерили друг друга взглядом, забыв об игре.
– Оба не могут выиграть, и оба не могут проиграть. Один из нас должен покинуть поле, но это буду не я.
– И не я.
– Значит, попробуем еще раз?
– Нет. В эту игру играют лишь однажды, и возврата нет. Второй попытки не бывает.
– Знаю. Тогда я возьму Менха и свою колесницу и пойду кататься к реке. А ты оставайся здесь, на плацу, и учись!
Не успел он возразить, как она запрыгнула на колесницу рядом с Менхом, а в следующий миг Тутмос и его солдаты уже глотали поднятую ею пыль.


Тутмос смотрел, как она уносилась в направлении реки; потом забрался на колесницу и занес кнут над взмыленными лошадьми.
– Продолжаем! Мое копье! Нахт, поставь другую мишень!
Нахт кинулся исполнять приказ Тутмоса, но солдаты, которые собрались посмотреть, его едва слышали. Они неотрывно смотрели на тающее вдали облако пыли.
Остаток дня Тутмос провел в бессильном гневе, который не имел никакого отношения к исходу состязания. Он ненавидел Хатшепсут всеми силами души. В нем все кипело, когда он боролся с Минмосом и положил его на лопатки. Пламя тлело в нем, когда он купался в реке; и вечером, ужиная в собственном пиршественном зале в окружении друзей, он был все еще вне себя от злости. Ее красивое загорелое лицо без конца маячило перед ним, ее низкий дразнящий голос не переставая звенел у него в ушах. Он оттолкнул тарелку и вышел в сад, а она уже там – насмешливая улыбка, тонкая талия, узкие бедра, стоит прямо над ним. Он плюнул на статую и, повернувшись спиной к ее бесстрастному, безразличному лицу, пошел бродить по выложенным камнем дорожкам среди своих деревьев. Ненависть, целый день бурлившая в его жилах, вдруг обернулась страстным, всепожирающим желанием овладеть женщиной, которая правила колесницей как мужчина и могла даровать жизнь или отправить на смерть любого, кого пожелает. Он опустился на землю рядом с клумбой, на которой кивали головками ароматные маки, вырвал один с корнем и принялся рассеянно рвать его на части. Он видел, как покачиваются у нее на бедрах эти смешные коротенькие юбочки, как торчат под тяжелыми золотыми воротниками груди, видел ее глаза, вечно устремленные на него, только на него. Ему было семнадцать. Всю жизнь он ненавидел ее и восхищался ею. Но теперь к этим чувствам примешалось что-то еще, рожденное его недовольством своим положением, которое все время росло, не давало покоя, сводило с ума, и он чувствовал, как в нем зреет что-то новое, наполняясь его собственной кровью вперемешку с лихорадкой, от которой сгорал его отец и которая не пощадила ни Сенмута, ни Хапусенеба, ни тысячи других, кто ходил по одним залам и коридорам с ней. Он отшвырнул измочаленный цветок прочь, подтянул к груди колени и изо всех сил стиснул их руками. Он был в бешенстве, а нежная, тихо колышущаяся трава и неторопливо покачивающиеся ветви деревьев раздражали его еще больше, он не мог понять, как это все вокруг может пребывать в мире, когда он не находит себе места. Он застонал, вспомнив, как мелькнули ее стройные ноги, когда она вскочила на колесницу. Он так и видел длинные выразительные пальцы в тот момент, когда она натягивала перчатки. Он видел ее крупный смеющийся рот – вечно смеющийся над ним.
Он встал и вышел из сада, снова направляясь к берегу реки, где выбрал тропу, тянувшуюся вдоль всех царских владений. Прошел свои ворота, поравнялся с садом своей матери. Но не зашел, а продолжал идти мимо ее причала и ворот. Натолкнулся на группу стражников. Они спросили, кто он, и тут же пропустили. Сам того не желая, он ускорил шаг, потом перешел на бег. Слева замерцали, весело подмигивая ему, огни ее сада, он свернул на широкую аллею и побежал под высокими деревьями. В пиршественный зал он заходить не стал, а сразу срезал угол и побежал налево, к ее частному входу. Телохранитель его величества преградил ему путь.
– Приветствую вас, царевич короны. Прекрасная ночь сегодня. Хотите получить аудиенцию у фараона?
Тутмос кивнул, глядя через плечо стражнику, туда, где серебрился в свете факелов тихий коридор.
– Единый у себя?
– У себя. Можете войти.
Он шагнул в сторону, и Тутмос вошел внутрь, медленно, осторожно ступая по пустым коридорам, но внутри у него все горело, и он улыбался. У громадных двойных дверей, рядом с грубо вытесанной статуей Хатшепсут, он остановился снова. Перед ним встали двое ее телохранителей.
Ее глашатай поднялся со своего места и поклонился ему.
– Приветствую вас, наследник.
– Приветствую тебя, Дуваенене. Великий Гор уже почивает?
– Думаю, что нет, но собирается.
– Я хочу ее видеть. Доложи обо мне.
Дуваенене скользнул в комнату, прикрыв за собой двери, но не до конца. Приветливый луч желтого света лег Тутмосу на ногу. Он услышал приглушенные голоса и ее легкий смех, потом Дуваенене вышел и кивнул страже. Те подняли копья и встали смирно.
– Входите, – сказал глашатай, и Тутмос, пройдя мимо него, оказался в комнате.
Он бывал здесь раньше, но нечасто. Теперь царевич был возбужден, и ему показалось, будто он окунулся в ее духи; мирра словно струилась из ее тела, ложа, занавесей и даже серебряных стен. Далеко в конце комнаты тьма боролась со светом ее ламп, и он заметил черные верхушки деревьев за балконом. Не отходя от дверей, он поглядел на нее. Она стояла у ложа, одетая в ночную сорочку, гладкий белый лен спускался прозрачными складками от плеч до самого пола. Ее голова была непокрыта, и когда она повернулась ему навстречу, ее короткие иссиня-черные волосы, чуть завивающиеся над шеей, сверкнули. Он глянул на столик у ложа, где лежали ее браслеты и шлем, но его взгляд скользнул дальше, к шкатулке из золота и бирюзы, где на мягкой подушке покоились символы царской власти – гриф Нехбета и кобра Буто. Они переливались и дразнили его со своего голубого ложа. Он отвел глаза и поклонился.
Она слегка склонила голову в ответ.
– Вечер добрый, Тутмос! Странное ты выбрал время для аудиенции! Может, ты хочешь, чтобы я оделась и пошла с тобой на ипподром продолжать наше состязание? Придумал, на что еще поспорить?
Вид его ей не понравился. Он был как в бреду, не отрывал от нее глаз. В глубине его зрачков тлело незнакомое пламя, как будто он побывал в храме Бастет и выпил там маковой настойки.
Он подошел ближе, нерешительно ступая.
– Ваше величество, я хочу поговорить с вами наедине. Отошлите, пожалуйста, Нофрет.
Хатшепсут слегка покачала головой:
– Что-то мне не хочется оставаться с тобой наедине, Тутмос. Не хочу тебя обидеть, но я тебе не доверяю. Нофрет никуда не пойдет.
Он развел руками.
– Я не собираюсь причинять тебе зло, Хатшепсу. Я просто хочу поговорить. Если ты почувствуешь, что тебе грозит опасность, позовешь стражу. Дуваенене сидит у твоих дверей и позовет на помощь, если понадобится.
Его губы слегка изогнулись.
– Ты меня боишься?
– Нет, не боюсь. Но ради безопасности моей страны я не должна тебе доверять. Как бы там ни было, я уже не глупая девочка.
Она умолкла, размышляя.
– Хорошо. Нофрет, можешь идти. Ступай к себе и жди, пока я тебя не позову.
Они молчали, пока Нофрет поклонилась, попятилась к двери, открыла ее и исчезла в коридоре.
– Ну вот. Чего ты хочешь?
Было видно, что ей не терпится выслушать его, отправить прочь и лечь спать.
Мгновение он стоял, не зная, что делать; больше всего ему хотелось броситься на нее и стиснуть ее в своих объятиях. В этот самый миг он спросил себя, что он делает, но тут она улыбнулась ему ободряюще и вопросительно подняла бровь. Тутмос подошел ближе.
– Может, выпьем вина за разговором? – спросил он. – Или я так и буду стоять?
Она наклонила голову.
– Вино справа от тебя, и стул там же. Ты что, болтать сюда пришел, Тутмос?
– Может быть. У меня есть предложение.
Он повернулся и налил себе бокал вина. Выпил его одним глотком и налил другой, чувствуя, как она потешается над ним.
– Вот как? Я заинтригована. Говори.
Он сел, спрятав свои длинные ноги под стул. Ему хотелось, чтобы и она тоже села.
– Перейду сразу к делу, ваше величество, чтобы не держать вас на ногах перед постелью. Вот что я хочу сказать. Мы договорились, что однажды вы отдадите мне Неферуру, чтобы я мог править.
– Да.
– Но я никогда ее не получу, я это знаю.
– Ну а я – нет. Не пытайся прочесть мои мысли, Тутмос.
– Мы оба знаем и то, что я уже почти взрослый. Когда я стану совершеннолетним – а это случится уже скоро, – я не спеша возьму все, что мне причитается, и ты бессильна будешь меня остановить.
– Тебе это, может быть, известно, а мне нет. Во имя Амоа, Тутмос, что ты задумал?
– Почему бы нам не править вместе?
Она медленно опустилась на ложе, взгляд ее сразу стал подозрительным.
– Что-то я не совсем понимаю, к чему ты клонишь. Говори. Он взмахнул рукой:
– Все очень просто. Есть способ разом покончить со всеми нашими разногласиями к удовольствию обоих. Мы поженимся. Отведи меня в храм сама, я возьму двойной венец и стану законным правителем.
Она долго смотрела на него, ничего не понимая. Тутмос глядел на нее, его глаза горели пламенем, которое несколько минут назад было всего лишь двумя желтыми точками в зрачках. Его красивый подбородок выпятился вперед, мускулы непроизвольно напряглись.
– Это что, дурная шутка?
Она вдруг подняла свой бокал и протянула его вперед. Он налил ей вина и снова сел. В комнате стало очень тихо.
– Вовсе нет. Мне не придется ждать, когда ты отдашь мне Неферуру. А ты освободишься от груза ответственности и от страха передо мной.
– Все не так просто, – сказала она. – Нет, совсем непросто. Твой отец пришел ко мне когда-то с теми же словами, которыми пытаешься завоевать меня ты, Тутмос. Я была тогда молода и неопытна и потому согласилась пойти с ним в храм, но он получил ничего не значащую корону и видимость власти. Однако я не настолько глупа, чтобы поверить, будто ты так же мягок и податлив, как он. И я не смогу уже править без того, чтобы ты вечно не вмешивался в мои дела. Выйдя за тебя замуж, я немедленно перестану быть фараоном и сделаюсь божественной супругой, и тогда уже бессмысленно будет сражаться с тобой. Ты будешь держать Египет – а стало быть, и меня – в полном подчинении.
Она сделала большой глоток и встала, держа бокал обеими руками и пристально всматриваясь в собеседника жестким взглядом.
– Что же ты, боишься сам протянуть руку за короной? Неужели моя мощь кажется тебе безграничной? Ты трепещешь? Не в силах подождать еще несколько лет, когда сможешь силой вырвать у меня трон?
Вдруг она подалась вперед.
– А все потому, что ты выслуживаешься из-за короны сейчас, но слишком меня боишься! Тебе страшно, и ты не можешь сдвинуться с места!
Тутмос стремительно вскочил, уронив свой бокал, и красное вино расплескалось по полу. В два прыжка он был уже рядом с ней.
– Корона тут ни при чем! – зарычал юноша, оскалившись. – Если бы она была мне нужна, я бы взял ее уже завтра!
– Ты лжешь, – спокойно ответила она. – Ты еще не готов к такому и сам знаешь об этом! Зачем ты пришел сюда, Тутмос? Чего ты хочешь?
Он выхватил из ее рук пустой бокал и швырнул его в угол. Схватил Хатшепсут за обе руки и с силой завел их ей за спину, притянув женщину к себе.
– Тебя, – бросил он грубо. – Я хочу тебя, гордый фараон.
И он стремительно нагнулся к ее рту, но она резко отвернула голову. Он отпустил одну ее руку и яростно вцепился пальцами ей в волосы, поворачивая ее лицом к себе.
– Посмотри на меня, Хатшепсу, – завопил он. – Я мужчина, а твой любовник далеко. Я не буду больше терпеть твои поддразнивания и издевательства. Я возьму тебя, и ты не пискнешь, потому что, если ты позовешь на помощь, я сломаю тебе руку, как гнилую тростинку, раньше чем прибежит стража.
Он рванул ее к себе, и она громко вскрикнула. Он впился губами в ее рот и навалился на нее так, что ей показалось, будто ее спина вот-вот переломится.
Внезапно Хатшепсут почувствовала вкус крови – своей или его, она не знала. Бешеная ярость вспыхнула в ней, и свободной рукой она вцепилась ему в лицо, расцарапала щеку и едва не разодрала нос, но тут он ослабил хватку. Она молниеносно впилась зубами ему в плечо, и он отшвырнул ее, завопив от боли. Метнувшись к алтарю, она схватила высокую медную подставку для кадильницы и угрожающе замахнулась. Потом пальцами одной руки осторожно провела по губам – на них осталась кровь.
– Бешеная сука! – выдохнул Тутмос, растирая укушенное плечо и уже готовясь кинуться на нее опять.
Подставка, зажатая в обеих руках, со свистом рассекла воздух у нее над головой.
– Тронешь меня еще раз, и я вышибу твои дурные мозги! – завопила Хатшепсут. – Не подходи! Сопляк трусливый, нападать на меня, когда я без оружия! Теперь я вижу, что у тебя на уме! Но не надейся, таким грубым соблазнением тебе трон не завоевать, щенок!
Трясясь от ярости и изнеможения, они с ненавистью смотрели друг на друга через комнату. Наконец он схватил кувшин вина, поднес его к губам и пил до тех пор, пока тот не опустел. Потом медленно вытер ладонью рот, опустил руки вдоль тела и снова поглядел на нее. Она стояла, положив подставку на плечо, и пристально следила за каждым его движением.
– Прости меня, – сказал он скованно. – Не знаю, что на меня нашло. Но ты ошибаешься, если думаешь, будто таким способом я хочу завоевать трон. Когда сегодня вечером я вошел в твою комнату, у меня и в мыслях не было брать тебя силой; я хотел просто предложить тебе выйти за меня замуж.
– Просто? – Она с трудом перевела дух. – Что это за слово такое?
– Я люблю тебя, – сказал он, отводя глаза. – Я ненавижу тебя больше всех на свете и люблю больше всех на свете. Но, по-моему, начиная с сегодняшнего вечера я перестану тебя любить и буду только ненавидеть. Ты – западня, глубокая и коварная, в чем, к несчастью для себя, убедился мой отец.
– Ты сам не знаешь, что говоришь. Мы с твоим отцом по-своему любили друг друга, и он был счастлив. Он огорчился бы, если бы увидел тебя сейчас, с окровавленным ртом и похотливым безумием в глазах. Ты говоришь о любви, а сам ничего о ней не знаешь. В семнадцать лет любовь – это пламя, пожирающее тело, но сердце остается наглухо запертым. Поэтому я прощаю тебя, хотя ты прикоснулся ко мне со злым умыслом. Поэтому я не брошу тебя в темницу. Любишь, говоришь? А что ты знаешь о моих мыслях, мечтах, планах на будущее? Уходи! Ты всего лишь еще один бешеный Тутмосид.
Ухмылка медленно расплылась по его лицу.
– И все же, бьюсь об заклад, возлечь с тобой, должно быть, сладко.
– Этого ты никогда не узнаешь. Даже если бы мне пришла блажь пустить тебя в свою постель, я никогда, слышишь, никогда не отдала бы тебе мое царство. Скорее я вышла бы замуж за Сенмута, ибо он человек бывалый, умный и хитрый. Скорее я отдала бы двойной венец ему.
Она опустила подставку и повернулась, чтобы вернуть ее на место подле Амона.
– У меня еще могут быть дети, Тутмос. Может, мне действительно выйти за Сенмута и даровать Египту наследника?
У Тутмоса перехватило дыхание, так что он едва не задохнулся. По выражению ее лица невозможно было сказать, шутит она или говорит всерьез.
– Неужели ты так сильно ненавидишь меня, Хатшепсу? – спросил он тихо.
Она подошла к юноше, положила руки ему на плечи, нежно потрепала его.
– Я совсем не ненавижу тебя. Сколько раз мне еще это повторять, прежде чем кто-нибудь услышит? Ты своими дикими выходками и угрозами сам навлекаешь на себя мой гнев. Разве я не обещала тебе, что в один прекрасный день ты получишь Египет?
– Да, после твоей смерти!
– А если бы твой отец был жив, разве ты стал бы интриговать против него или замышлять, как бы отнять у него божественность?
– Нет, конечно. Он был бы законным правителем.
– Я тоже законный правитель, ибо я и есть закон. Если… Если и ты в свою очередь станешь фараоном, то быстро поймешь, что это значит. Власть – это не вседозволенность. Это доверие.
– Говорить красиво ты умеешь! Язык у тебя как шелк, тетушка-мачеха. Ну что же, получил взбучку – пора и восвояси.
Хатшепсут вдруг обняла его, и, прежде чем они расстались, он на мгновение прижался к ней.
– Как жаль, что мы враги, – печально сказала она.
Ошеломленный и пристыженный, Тутмос неловко поклонился и поспешно вышел, не глядя на нее. Она проводила его взглядом до двери и повернулась к ней спиной, облегченно выдохнув. Губы саднило, мышцы спины болели. Женщина умыла лицо и позвала Нофрет, чувствуя, как сожаление и новый страх подкрадываются к ней в тишине. Она знала, что никогда больше Тутмос не заговорит с ней о любви, доверии или родственных чувствах. Отныне и всегда ей придется опасливо озираться днем и удваивать стражу у своих дверей ночью. Когда Нофрет пришла, Хатшепсут забралась на свое ложе и потянулась за шкурой, которую подарил ей Сенмут. Еще долго после того, как загорелся ее ночник, а остальные лампы погасли, она лежала, прижимая шкуру к себе, и слезы медленно стекали по ее щекам.


Однажды глухой и холодной ночью в середине зимы, в месяце Чоиак, Неферура пришла в спальный покой Хатшепсут.
Она встала у постели матери с осунувшимся и побледневшим от боли лицом. Хатшепсут проснулась и вздрогнула, увидев призрачную фигуру, покачивающуюся подле нее.
Увидев, что мать не спит, Неферура повалилась на ее ложе и заплакала.
– Мне больно, мама, так больно, вот здесь. – И она потерла ладонями нижнюю часть живота справа. – Я не могу спать.
Хатшепсут тут же послала Нофрет за лекарем, а сама встала, уложила Неферуру в свою постель и подоткнула вокруг нее одеяло. Девушка стонала и металась, у нее на лбу выступил пот, который показался Хатшепсут липким на ощупь. Она приказала зажечь лампы и растопить жаровню. Посмотрела на водяные часы: прошло только три часа с тех пор, как она легла. Нофрет вернулась с лекарем, и пока тот осматривал Неферуру, Хатшепсут приказала одеть себя. Потом села в маленькое кресло у ложа, а Неферура отчаянно ухватилась за ее руку, с каждым новым приступом боли поджимая колени к животу. Лекарь выпрямился и натянул покрывало на худенькое тельце.
– Ну? – не выдержала Хатшепсут. Он покачал головой.
– У нее над пахом большая шишка, и кожа горячая на ощупь.
– И что ты будешь делать?
– Дам ей настойку мака с мышьяком, чтобы облегчить боль, но больше почти ничего сделать нельзя.
– Магия?
– Какое-нибудь заклинание могло бы помочь. Мне часто приходилось такое видеть. Опухоль иногда спадает, но всегда возвращается снова.
– Это какой-нибудь яд?
– Ни один яд, проникший в тело извне, не может вызвать такой большой местной опухоли, как у ее высочества. Об этом можете не беспокоиться, ваше величество.
Она кивнула, но не поверила его словам.
– Тогда дай ей твою микстуру. Нофрет, пусть Дуваенене приведет чародеев. И Хапусенеб пусть немедленно придет.
Нофрет поспешила прочь, а лекарь отмерил дозу лекарства и заботливо дал выпить его Неферуре из крохотной алебастровой чашечки. Девушка выпила с трудом, едва цедя по глотку, и упала на подушки, закрыв глаза. Хатшепсут надеялась, что дочь уснет, но та не спала. Когда Хапусенеб и чародеи вошли и поклонились, Неферура металась по постели и скулила от боли. Они были потрясены. Хатшептсут встала им навстречу.
– С ее телом что-то не в порядке, – сказала она. – У нее в паху большая опухоль, и ей больно. Приготовьте заклинание, чтобы избавить ее от этого демона.
Пока чародеи совещались, она приказала принести Хапу-сенебу кресло.
Он сел рядом с Хатшепсут, поглядывая на Неферуру, которая теперь тихо стонала.
– Это работа Тутмоса? – тихо спросил он.
– Вряд ли. Лекарь говорит: нет. Да и зачем Тутмосу уничтожать готовое орудие? Она для него все еще ключ к трону Гора.
Чародеи вышли вперед и окружили ложе, наполнив комнату заунывной музыкой. Хатшепсут слушала без всякой надежды, в ее памяти всплыла смерть Тутмоса. Хапусенеб сидел неподвижно, его серые глаза были неотрывно устремлены на царевну. Наркотик скоро подействовал, и Неферура забылась, но ее сон был тревожным. Она лепетала что-то и плакала, беспрестанно мечась на золотом ложе. Рука, которую по-прежнему держала Хатшепсут, была сухой и горячей, а лоб под ладонью встревоженного лекаря холоден и мокр.
Кто-то поклонился; Хатшепсут, вздрогнув, подняла голову и увидела выпрямляющегося Тутмоса. Он был в ночной одежде, бритая голова непокрыта, отчего его глаза казались темнее, а торчащие вперед зубы и высокие скулы еще больше напоминали ее отца.
– Она очень больна? – спросил он.
Она беспомощно прошептала:
– Я не знаю.
– Можно мне остаться?
Хатшепсут заглянула ему в лицо, но не увидела ничего, кроме вежливого вопроса. Взмахом руки она приказала принести еще одно кресло. Он сел и наклонился вперед, уперев локти в колени и свесив руки.
Бормотание все продолжалось, как унылая колыбельная. Время от времени лекарь приподнимал покрывало и щупал опухоль. Ночь близилась к концу, и Неферура утихла.
На заре она открыла глаза и слабо улыбнулась им всем.
– Тутмос? – прошептала она, и ее лицо просияло.
Он опустился у ложа на колени, ласково убирая прядки волос с ее лица.
– Это я, малышка. Не беспокойся. Я тебя не оставлю.
– Мне стало немного лучше. Боль прошла.
Над ней тут же склонился лекарь. Когда он поднялся, лицо его было сурово.
– Опухоль внезапно рассосалась, – сказал он.
Хатшепсут велела чародеям замолчать. В долгожданной тишине все явственно услышали частое, отрывистое дыхание Неферуры, и Хапусенеб взглянул на врача. Тот едва заметно покачал головой, и взгляд Хапусенеба снова вернулся к Неферуре. Девушка улыбалась, глядя Тутмосу в лицо. Она вложила свои пальцы в его ладони, и он крепко стиснул их.
– Я что, очень больна? Может быть, мама испугается и позволит нам пожениться, – шепнула Неферура.
Она повернула голову и улыбнулась матери, но та увидела в ее мутных, затуманенных снадобьем глазах мечущиеся тени зала суда. Хатшепсут вскочила и с криком склонилась над дочерью, Неферура вдруг как-то икнула, всего один раз, и вздохнула. Она была мертва. Глаза быстро остекленели; улыбка стала безжизненной гримасой.
Тутмос потихоньку высвободил свои руки и встал. Никто ничего не говорил и не двигался. Солнечный свет залил комнату, угли в жаровне погасли, но люди застыли, пораженные скоропостижной смертью царевны. Наконец Тутмос поклонился и молча вышел.
Хатшепсут повернулась к Хапусенебу, умоляюще протянув руки.
– Она умерла. Умерла! – не веря сама себе, сказала она. Он взял ее ледяные ладони в свои и начал отогревать их.
– Случается и такое, ваше величество, – тихо сказал он. – Только боги знают почему.
Ее глаза были по-прежнему устремлены на него, явно не видя.
– Все умерли. Все!
Она снова отвернулась к кровати и упала на колени, заключив обмякшее тело в объятия.
– Возвращайся домой, Сенмут, – прошептала женщина, уткнувшись лицом в мокрые спутанные волосы, разбросанные по подушке. – Теперь ты мне нужен.
Когда Хапусенеб оставил ее, она обнимала мертвое тело, покачиваясь взад и вперед, точно баюкала. Он пошел в дом мертвых привести жрецов. Больше он ничего не мог сделать.


Хатшепсут прожила дни траура в деревянном бесчувствии, и Тутмос оставил ее в покое. Все ее надежды на основание новой династии царей-женщин были связаны с Неферурой, и смерть девушки стала еще одним золотым гвоздем в стенках великолепного, огромного кварцевого саркофага, в который, чувствовала Хатшепсут, ей самой скоро предстоит лечь. Женщине казалось, что бог покинул ее, а все прожитые годы представлялись теперь цепью нескончаемых битв, смертей и поражений. Она забыла золотое время – Сенмута, свою коронацию и близкие, полные любви отношения с богом, который дал ей все, чего желало ее сердце. Остался лишь Амон, неверный Отец, жестокий тиран и гонитель. Она поехала в Карнак и там, вышагивая взад и вперед перед его статуей, напомнила ему обо всех молитвах, на которые он не ответил, но бог не говорил с ней, как бывало. Тогда она поехала за реку, к Осирис-Неферу-хебит, но и там не нашла успокоения. Немая Неферу печально улыбалась, глядя на нее полным жалости, непонимающим взглядом. Хатшепсут вернулась во дворец и стала ждать погребения, уверенная, что и боги, и люди позабыли ее.
Весь двор был на похоронах. Инени и Тахути, Менх, Юсер-Амон, Амен-хотпе, Пуамра, Хапусенеб и даже Анен, царский писец, – все пришли, усталые и подавленные, измученные многолетним грузом огромной ответственности. Она шла впереди всех, опустив голову, не сводя глаз с маленького гроба, и чувствовала себя такой же выпотрошенной и лишенной жизни, как лежавшее в нем тело ее дочери. Рядом с ней мерным ритмичным шагом выступал Тутмос. Как ни странно, но она черпала утешение в его жизнерадостности и в упругости его походки. Отсутствие Сенмута и Нехези особенно остро резануло ее, когда она наконец вошла в темный могильный проход и стояла, глядя, как Неферуру опускают в другие гробы. На всех других похоронах – отца, матери, сестры, Тутмоса – она ощущала боль утраты и печаль, которые словно исходили от мебели и пожитков, нагроможденных вокруг. Но милые вещи Неферуры говорили ей только о собственных промахах, о годах, потраченных в напрасной борьбе. И все ради чего? Ради нескольких мгновений обманчивого могущества? Стоя рядом с Хапусенебом, она оглядывалась по сторонам. Вот первая кукла Неферуры, а вот ее юбочки, аккуратно сложенные в сундучках, серебряные короны, красивые синие сандалии; даже пушистых любимцев дочери положили спать во тьме бок о бок с ней.
«А вот я, – мрачно подумала Хатшепсут, – все еще живу, хотя так устала, так измучилась с собой, с Тутмосом и со всеми остальными. Неужели я, сын солнца, истинное подобие и воплощение Амона, никогда не умру?»
Она оставила жрецов произносить последние проклятия, адресованные тем, кто когда-либо осмелится силой проложить себе путь в гробницу, а каменщиков запечатывать каменную дверь и отправилась во дворец. Вход в свою долину она миновала, даже не повернув головы, – она и так знала, что сегодня торжественная аллея спит на солнце под охраной сфинксов и шаги паломников не тревожат ее покой. Она села в ладью и, опустив голову, впервые в жизни задумалась о том, что будет делать с оставшимся днем, и со следующим, и еще со следующим.
С тех пор как пять тяжело груженных судов отошли от пристани в Фивах, прошел год, но это внушающее счастливый трепет событие уже казалось ей частью давно минувшей эпохи надежд и ожиданий в бурном море ее жизни. То утро сияло в ее памяти, словно последний дружеский отблеск костра, догорающего холодной ночью в пустыне.
Не успев подняться на пристань, она увидела, что Тутмос и Мериет уже высадились и вместе идут через сад. Хатшепсут застыла на мгновение, глядя, как эти двое скользят прочь, голова к голове, занятые разговором. Так вот откуда ветер дует. Ну, разумеется.
У себя в покоях она легла, послала за Ипуки и весь остаток дня пролежала, прикрыв лицо согнутой в локте рукой и закрыв глаза, слушая старые песни – песни победы и веселья, песни, которые принадлежали другим временам, когда все было проще, – а чистый печальный голос слепого певца наполнял комнату, словно мелодичное журчание родника, и мешайся с ее собственными грохочущими мыслями.


Весной пустынная полиция принесла весть о новых волнениях в Ретенну. Военный совет Хатшепсут собрала неохотно, ее душа совсем к этому не лежала. Пен-Нехеб уже умер, и прежний дух единой силы больше не связывал людей, которые встретили фараона в зале для аудиенций.
Но теперь в совете выделялся Тутмос, который стоял перед ее министрами в своем желтом шлеме, расправив плечи, и сверкал глазами. Одну ногу он поставил на стул.
– Сердце Ретенну – это Газа, – говорил он, – а Газа – это важный город и к тому же морской порт. Дайте же мне разрешение, князья Египта, захватить Газу и тем самым не только преподать хороший урок этим вечно недовольным язычникам, но и открыть Египту доступ к Великому морю.
– Разрешения здесь даю я! – упрямо напомнила ему Хатшепсут. – Обращайся ко мне, Тутмос, а не к моим советникам. Ретенну и так наша уже много хентйсов. Так зачем нам стремиться к чему-то еще, кроме как преподать урок мятежникам?
Глаза Тутмоса видели будущее, недоступное ее взгляду.
– Потому что Газа – ворота в другие страны, где нас ждут новые союзники, завоевания и богатства. Мы и правда владеем Ретенну, но недостаточно уверенно. Пора наполнить Газу египетскими мастерами, египетскими торговцами, египетскими судами.
– Но зачем? Зачем рисковать армией и идти на штурм города, который так легко повернуть против нас, когда все, что нам нужно, – это напомнить им, кому они платят дань? А для этого можно обойтись небольшими силами.
Он посмотрел на нее, не веря своим ушам.
Министры молчали, даже Менх, которому всегда было что сказать, – знали, что их мнение никого не интересует и что они наблюдают за еще одной внутрисемейной стычкой.
– Зачем? Затем что Газа – отличное испытание.
– Для кого?
– Для меня. Для армии, которая устала от притворных сражений и долгих маршей в никуда. Для Египта, который, заполучив Газу, расширит свои пределы.
– Вот еще! В наших пределах и без того никогда не заходит солнце.
И она сердито зашуршала депешами, думая не о гордой и могущественной Газе, но о гордом и могущественном Тутмосе, который, сопя и топая, носился из ее дворца в свой, оттуда в казармы и обратно и гонял своих людей взад и вперед по стране. Наконец она потерла затылок под черно-белым полосатым шлемом, чувствуя, как где-то позади глазниц просыпается головная боль.
– Ладно. Возьми три дивизии и ступай завоюй Газу. Он поглядел на нее недоверчиво:
– Вот так просто?
– Так просто. Газа уже давно словно шип у нас в боку, но, как ты знаешь, до сих пор мне удавалось делать так, чтобы он не втыкался слишком глубоко. Если ты считаешь, что Ретенну угомонится, едва падет Газа, то иди и возьми ее. Делай что хочешь, Тутмос, только не умирай.
Они улыбнулись друг другу – способность отрешиться на время от предмета спора и взглянуть на него с точки зрения то и дело вспыхивавшей семейной вражды еще не была ими утрачена.
Он низко поклонился.
– Благодарю тебя, могучий фараон. Газа падет, а я, вне всякого сомнения, вернусь домой.
– Разумеется. – Ее рот изогнулся в полуулыбке. – Но не забудь: вся добыча – моя.
Он рассмеялся:
– Я брошу ее к твоим ногам.
Она отпустила его и с насмешливой улыбкой повернулась к смущенным, настороженным советникам. Те зашевелились и сочувственно улыбнулись в ответ, слушая, как за дверью Тутмос выкрикивает распоряжения глашатаям созвать его генералов.
На север из Фив пошли все: Тутмос в золоченом шлеме и серебряных браслетах главнокомандующего, Минмос, Нахт, Менхеперрасонб, Яму-Неджех, Май, Яму-Нефру, Джехути, Сен-Нефер, и с ними пятнадцать тысяч солдат – дивизии Гора, Сета и Анубиса. Хатшепсут все утро смотрела, как сверкающие кавалькады змеятся по дороге вдоль реки. Когда последняя обозная телега скрылась из виду, она покинула балкон и вернулась в пустой, притихший дворец. Ей стало не по себе от этой тишины, и она вспомнила, как когда-то сама, довольная и счастливая, уходила с войсками, оставив Тутмоса слоняться по покоям дворца в Асуане. Теперь армию Египта возглавляет Тутмос, а ей, точно старой кляче, только и остается что мирно пастись на солнышке. С другой стороны, приятно было проснуться утром, послушать, как Хапусенеб поет гимн, потом спокойно встать, одеться и не спеша отправиться в храм, не думая о том, что опять предстоит целый день состязаться с Тутмосом, кто кого тоньше подденет, и выдерживать бесконечные утомительные ссоры. Она не совсем утратила бдительность, зная, что он наверняка окружил се своими шпионами. Стражники день и ночь стерегли ее покои, и все же сама Хатшепсут, зная, что Тутмос вряд ли решится предпринять что-то серьезное, пока его нет в городе и он не может тут же выхватить из ее рук плеть и крюк, позволила себе отдохнуть немного.
Ее начала тревожить судьба экспедиции, и она распорядилась разослать вестников во все города на Ниле, чтобы, едва их суда заметят, ей сразу же дали знать. Но один безоблачный день проходил за другим, и никаких вестей не приходило. Она стала проводить больше времени с Мериет, пытаясь найти интерес в их беседах, которые сплошь состояли из бесконечных глупых и злобных сплетен, но низменная и подлая сторона натуры дочери неизменно отталкивала ее. Хатшепсут знала, что Тутмос и Мериет стали очень близки. Знала она и то, что, когда наступит время, Мериет весело отправится вместе с ним в храм и будет радостно аплодировать ее концу. Хатшепсут горевала по тихой и задумчивой Неферуре. которая наверняка поддержала бы ее чем смогла, хоть это и немного.
Мериет считала свою мать холодной и высокомерной, явно предпочитая компанию матери Тутмоса. Хатшепсут часто видела, как они, взявшись за руки, обе с головы до ног в драгоценностях, обе тощие и красивые хищной, пугающей красотой, гуляют по саду, неторопливо проходя между деревьями, смеются и разговаривают. Хатшепсут наблюдала за ними, не меняясь в лице, и винила себя во всех пороках Мериет. Нелегко расти в тени матери, которая не просто мать, но еще и фараон могущественной империи.
Весеннее тепло сменилось жарой, наступило лето; день, в который два года тому назад Сенмут увел флот к неведомым берегам, пришел и ушел, не принеся никаких известий о местонахождении экспедиции. Зато Хатшепсут регулярно получала депеши от армии, которая расположилась на равнине под Газой, готовясь к битве. Иногда с ними прибывали приветы от самого Тутмоса в письмах, которые он посылал матери и Мериет. Без малейших угрызений совести Хатшепсут приказывала их вскрыть и читала от начала до конца, но никакой информации касательно ее планов в них не было. Она и не думала в них что-нибудь найти, просто хладнокровно сознавала, что время ее падения близится, и потому не шла даже на малейший риск. Письма Тутмоса к Мериет были полны нежности, но сдержанны. Читая их, Хатшепсут не могла удержаться от мрачной улыбки, видя, насколько Тутмос хитер и как он не позволяет себе ни единого слова, которое могло бы бросить тень на Мериет, давая повод к обвинению в государственной измене. Пока Анен старательно запечатывал пергамент, она думала, насколько же умен и коварен Тутмос, несмотря на все его буйные повадки. Он делал все, чтобы в папирус не попало ни одного слова, которое можно было бы использовать против него в случае нежданной перемены обстоятельств, что было мало вероятно. Хатшепсут была довольна. Египет получит мудрого и дальновидного фараона.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Искушение богини - Гейдж Паулина


Комментарии к роману "Искушение богини - Гейдж Паулина" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100