Читать онлайн Искушение богини, автора - Гейдж Паулина, Раздел - Глава 23 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Искушение богини - Гейдж Паулина бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5.83 (Голосов: 24)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Искушение богини - Гейдж Паулина - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Искушение богини - Гейдж Паулина - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Гейдж Паулина

Искушение богини

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 23

Празднование мириадов лет было экстраординарным событием, торжественным и пышным. Днем Хатшепсут созвала всех советников и села на трон Гора, надев двойной венец и сжимая в руках крюк и плеть. В краткой и точной речи она напомнила им, чего достигла как правитель еще до смерти мужа, а затем велела своему писцу зачитать все тексты, которые каменотесы высекали сейчас на боках ее обелисков. Пока Анен читал, она сидела, переводя взгляд с одного лица на другое.
Тутмос сидел вместе с остальными, его руки были сложены на груди, а лицо поднято к ней с горделивым вызовом. Он слушал и забеспокоился только под конец речи Анена.
– Бог Амон-Ра, повелитель Фив, узнал себя во мне. В награду он сделал меня владыкой Черной и Красной Земель. У меня нет врагов в своей стране; все страны – мои подданные. Он расширил мои границы до края небес; все, что живет под солнцем, трудится для меня. Бог дал все это мне, живущему с ним, зная, что я служу ему. Воистину я его дочь, славящая его. Жизнь, довольство и постоянство да пребудут над ней, восседающей на троне Гора и, как Ра, живущей вечно.
Она поймала взгляд Тутмоса и не отрываясь глядела ему в глаза, насмешливо и печально. В ее прекрасных глазах он прочел жалость. Юноша едва заметно улыбнулся ей и отвел взгляд.
Потом снова взглянул на Хатшепсут, сидящую высоко над ним на троне, облаченную в золото, таинственную, притягательную, – женщину, которую ненавидела его мать, царя, который отнял у него принадлежавшее ему по праву рождения. Но в ее глазах, твердо глядящих в его собственные, он не увидел ничего, кроме тепла, участия и даже понимания. И снова отвел взгляд, злясь на себя за то, что позволил себе так размякнуть и даже забыл обо всем, что она ему сделала, хотя здесь, в ее аудиенц-зале, все символы божественности, окружавшие ее, должны были постоянно напоминать ему об этом.
Началась церемония принесения даров, и, покуда солнце не село за горизонт, все росла гора вееров, изукрашенных шкатулок, миниатюр и прочих дорогих безделушек. Сенмут, чье опытное, циничное лицо обрамлял массивный черный парик, подошел последним, его личный слуга, Паере, шел за ним, пошатываясь под тяжестью огромной шкуры, которую нес на плече. Сенмут подхватил ее и расстелил перед царем. Вскрикнув от восторга, Хатшепсут отложила крюк и протянула руку, лаская густой блестящий мех. Никогда еще она не видела ничего подобного.
– Его привезли с холодных гор Ретенну, – сказал он, – очень редкая вещь. Ничего более достойного касаться тела фараона я не нашел.
И он спокойно отошел, не обращая никакого внимания на удивленный шепоток, пронесшийся по залу. Шкура уже согрела ее ноги, и она смотрела на него с улыбкой, думая о долгих зимних ночах, когда они будут лежать рядом и любить друг друга на мохнатой иссиня-черной спине неведомого зверя.
– Я слышала, – сказала она, – что в Ретенну очень холодно, а горы там очень высоки и покрыты белой субстанцией, которая падает прямо с неба, точно твердая река. Так ли это?
Он улыбнулся чуть печально.
– Воистину ваше величество знает свою собственную страну, как боги знают сердце человека, и тем более жаль, что ваше величество никогда не бывали на Севере. Там, за горизонтом, лежат земли, полные чудес. Белая субстанция называется снегом, а если зачерпнуть ее полную горсть, то она просто растает и превратится в пригоршню воды.
Он повернулся к женщине и снова улыбнулся, глядя прямо ей в глаза.
Тутмос заметил тайный, полный значения взгляд, которым обменялись эти двое, и ярость забушевала в нем с новой силой, но в свои пятнадцать лет он не мог постичь ее природы. Когда она поднялась, чтобы идти на пир, он протолкался к выходу и стремглав бросился бежать по залам. И даже повторяющееся приветствие стражи у дверей не успокоило его свербящую рану.


В ту ночь, пока Сенмут стоял в распахнутых дверях пиршественного зала и ждал, когда глашатай покончит с его многочисленными титулами, чтобы войти в зал, где все будут склоняться при его приближении, и сесть за стол с Хатшепсут, мысли его были черны, как небо, краешек которого виднелся в самом конце длинной, ярко освещенной комнаты. В тот самый день, когда Хатшепсут праздновала свое полновластие в Египте, он впервые почувствовал, что время, когда он не сможет больше контролировать Тутмоса и Асет, приближается, и очень быстро. До сих пор шпионы доносили ему о каждом шаге не только друзей, но и слуг Тутмоса. Пока Тутмос оставался ребенком, он без малейших угрызений совести ссылал, вырывал с корнем, предупреждал и угрожал. Но теперь оказалось, что друзья Тутмоса – дети его собственных друзей и сам Тутмос сделался недосягаемым, а могущество его все росло. Медленно шагая через зал к помосту, на котором сидел царь, усаживаясь и кланяясь, Сенмут видел пока еще неясное, но совсем уже близкое будущее, когда она, окруженная врагами, загнанная, точно зверь, будет отчаянно сражаться за свою корону. Фараон не может потерять корону, которой у него никогда не было, как она потеряла обещанный отцом трон, уступив его нетерпеливому мужу. Царь может потерять свое царство только вместе с жизнью.
Шумный пир продолжался далеко за полночь. Смех и крики раздавались на всех улицах города, где люди тоже праздновали вместе с фараоном, но Сенмут никак не мог успокоиться. Асет была в зале, вся в драгоценностях; ее худое лицо ничего не выражало, какие бы певцы и танцоры ни выступали. Тутмос тоже присутствовал, он сидел в окружении своих друзей, ел и пил, угрюмо и настороженно поглядывая по сторонам.
Наконец шум начал стихать, веселье замедлилось и с приближением зари остановилось вовсе, тогда Хатшепсут сняла с головы конус с благовониями и встала, давая всем знак расходиться. Через час прозвучит хвалебный гимн и начнутся обычные дневные заботы. Ей еще нужно было принять ванну и надеть чистую одежду, прежде чем пойти в храм на утреннюю службу.
Сенмут знал, что не понадобится ей до тех пор, пока она не призовет его в аудиенц-зал. Он проследил, как она вышла в окружении телохранителей – носитель опахала шел по правую руку от нее, хранитель печати по левую, – пробрался к Хапусенебу и подергал его за край одеяния. Верховный жрец оглянулся.
– Пойдем со мной в сад, – тихо сказал ему Сенмут. – Мне нужен твой совет.
Хапусенеб торопливо кивнул, и они вместе стали проталкиваться через толпу. Тенистыми галереями мужчины прошли в сад, где разгоряченные вином и пищей гости бродили по двое, по трое, с наслаждением вдыхая прохладный ветерок и негромко переговариваясь, а рабы с зажженными лампами бежали впереди и позади них. Сенмут и Хапусенеб скрылись от них и направились сквозь деревья к северной стене храма. Наконец они остановились. Кругом было тихо, и только бледный холодный свет заходящей луны обрисовывал темный силуэт стены, громоздящейся над верхушками деревьев. Сенмут сделал Хапусенебу знак садиться, и они вместе опустились на темную траву. Хапусенеб подоткнул складки набедренной повязки под ноги. Сенмут сел, скрестив ноги и глядя на красные от хны подошвы, дождался, когда выветрится хмель от выпитого вина и утихнет в ушах шум пира, и только тогда заговорил.
Он окинул опустевший сад быстрым взглядом.
– Выслушай меня, Хапусенеб, и, ради фараона забыв о наших с тобой разногласиях, дай мне свой совет.
Тот коротко кивнул в темноте, и Сенмут стал подбирать слова, хотя его язык отказывался их произносить.
– Я – главный управляющий фараона и потому знаю и слышу все, что делается во дворце. Но я также управляющий Амона и потому знаю обо всем, что происходит в храме. Долгое время, все правление нашего царя, через меня шли все депеши и в моем присутствии происходили все аудиенции; и я, так же как и ты, могу сказать, что знаю Египет не хуже, чем ткач знает сотканный им ковер. Но теперь у меня такое чувство, будто власть ускользает от меня, Хапусенеб. Выстроенное мною здание начинает осыпаться по углам, а я бессилен что-либо предпринять, ибо разрушает его не кто иной, как царевич Тутмос. И я вижу, что дни фараона сочтены.
Хапусенеб пошевелился, но не сказал ни слова, и Сенмут продолжал, немного заикаясь:
– Пора перестать скрываться в тени, окружать трон Гора шпионами – глазами, которые никогда не спят, но меркнут перед лицом растущей силы. – Он провел жилистой рукой по лицу. – Буду говорить прямо. Если мы не избавимся от Тутмоса сейчас, потом будет слишком поздно, и фараон падет вместе со всем, что ею сделано.
– Уже слишком поздно. – Низкий голос Хапусенеба разорвал тишину, едва Сенмут кончил говорить. – Я тоже видел, как семя, посеянное на женской половине, давало свои плоды и там, и на армейском плацу. Я долго размышлял, как бы его удушить, но уже слишком поздно. Если бы мы убили Тутмоса, когда он был еще младенцем, никто бы не обратил внимания, ведь дети умирают часто и от разных хворей. Но не теперь, когда он силен и здоров, как молодой бык.
– Нехези предлагал это и мне, и фараону, но она запретила.
– Запретила бы и сейчас, будь она здесь. Она ведь не какая-нибудь алчная, беспринципная выскочка наподобие матери царевича. Она благородная женщина, правящая страной с благословения бога, но настаивающая на том, чтобы все время поступать согласно его закону. Тутмос – ее собственная плоть и кровь. Что бы ни случилось, жизнь у него она не отнимет.
– Она погибнет. Хапусенеб спокойно кивнул.
– Думаю, да. Но она скорее погибнет, чем оскорбит своего Отца, а убийство – это оскорбление, которое есть смрад для бога.
– А как же ты и я, Хапусенеб? Смерти я не страшусь, главное – служить ей. Разве мы ничего не можем предпринять тайно?
– Только это скоро перестанет быть тайной. Разве можно уничтожить молодого человека, полного сил и любви к жизни, и не вызвать подозрений? Подозрения падут на Единого, а не на нас, и пострадает она, а не мы.
– Надо было отравить его еще тогда и не слушать никаких приказов!
– Ей стало бы легче, возможно, она даже была бы нам благодарна, но со временем ее доверие к нам увяло бы, и мы с тобой оказались бы не у дел. Нет, она знает, что, удерживая свою руку, навлекает погибель на себя, но не двинется с места. Она великий, воистину великий царь.
– Разве мы ничего не можем сделать, друг? – Сенмут говорил тихо, безжизненным голосом. – Неужели нам суждено-таки увидеть Египет в руках Тутмоса? А как же ее светлость Неферура?
– Ей ничего не грозит. Тутмос должен жениться на ней, чтобы узаконить свое право на престол, и он, вне всякого сомнения, так и сделает. Ты же знаешь, что Единый планирует их помолвку.
– Чтобы отсрочить час своего поражения! Но Тутмоса не проведешь. Он-то не так обременен милосердием и принципами, как она. Едва он заполучит Неферуру…
– Возможно. – Хапусенеб широко развел руками. – Этого я не знаю. Все, что мы можем, – служить, как делали это всегда, и всеми силами стремиться продлить ее годы. Она пестовала Египет, точно любимое дитя. Даже Тутмос не может не признать этого. Кроме того…» ••
– Но если бы мы это сделали и Тутмос был бы мертв, ее гнев сразу обрушился бы на нас, зато потом… потом…
– Она чувствовала бы себя виновной, и мертвый Тутмос прикончил бы ее так же верно, как и живой. Смирись с этим, Сенмут. Она не хочет смерти своего племянника-пасынка. Будь это иначе, он был бы мертв давным-давно, от твоей ли руки, моей ли, Менха, Нехези – любого из тех, кто служит ей.
Он говорил страстно, словно выстреливая в Сенмута словами, но тот вдруг поднял руку и прервал его. Они сидели не дыша и вглядывались во тьму, напряженно вытянув шеи и прислушиваясь. Что-то зашуршало под деревьями справа. Сенмут приложил палец к губам и бесшумно поднялся, потом резко вытянул руки, и кусты затряслись от его прыжка. Вставая, Хапусенеб увидел, как Сенмут выволок из кустов кого-то маленького и тощего. Это оказался служка-вииб: льняная повязка туго замотана вокруг талии, лицо искажено страхом. Одной рукой он крепко держал половину гуся, другой бешено колотил в воздухе, чувствуя, как сжимается хватка Сенмута.
– Это у нас еще кто? – сказал Хапусенеб хмуро. Сенмут ослабил хватку. Несчастный парнишка скорчился на траве, трясясь от страха.
– Один из моих виибов, я полагаю. Вставай, несчастный глупец, и объясни мне, что ты делаешь в этот час так далеко от кельи?
Сенмут почувствовал, как у него темнеет в глазах. Это не Хапусенеб говорил так спокойно, с тихой угрозой в голосе, а скользкий предатель Менена. Он снова ощутил липкий тошнотворный страх, как в ту ночь, когда прятался за стволом сикомора, и даже вспомнил боль в расцарапанной жесткой древесной корой щеке.
Парнишка поднялся на ноги, прижимая мясо к костлявой груди и глядя на двух могущественных вельмож, чьи кольца зловеще сверкали в лунном свете, а глаза были холодные, жестокие и злые.
– Я знаю, чем он тут занимается, – ответил Сенмут; голос его стал хриплым, голова кружилась. – Он навещал кухни бога, ведь вииб работает от зари до зари, и в брюхе у него всегда пусто.
– Он наверняка все слышал, – произнес Хапусенеб медленно. – Что будем с ним делать, Сенмут?
Мальчишка моргнул, из его горла вырвался сдавленный, нечленораздельный звук, но он не побежал.
Сенмут шагнул к виибу, и ему вдруг так захотелось, чтобы вернулись те солнечные дни, полные надежд, обещаний и грез о могуществе, когда он был ребенком, что у него даже сердце зашлось.
– Это правда, так ведь? – спросил он спокойно. – Ты слышал?
Мальчишка кивнул.
– Что будешь делать?
– Я не знаю, могущественный.
Его голос был хриплым от волнения, но ясные глаза смотрели прямо.
– Какой смельчак! Скажи мне: кому ты служишь?
– Я служу Амону, царю среди богов, и еще я служу фараону.
– А царевичу?
– И ему тоже. Но я не слуга тем, кто носит убийство в сердце.
Маленький подбородок дерзко задрался, но руки, державшие гуся, тряслись.
Хапусенеб со свистом втянул воздух.
– Он подписал свой смертный приговор! Если Тутмос услышит об этом, мы с тобой покойники!
– Я так не думаю, – ответил Сенмут, присаживаясь на корточки и заглядывая в худенькое лицо мальчишки. – Хочешь пойти и рассказать обо всем фараону, вииб?
– Да, но, может быть, фараон и так знает о вашем заговоре, тогда он убьет меня.
– Фараон и впрямь знает о нашем заговоре, ибо это очень старый заговор, и конца ему не видно. Но фараон не позволит нам поступить по-своему, поэтому тебя он не убьет. Можешь мне поверить!
Сенмут встал, все еще в плену воспоминаний о подростке, который пошел и лег в постель, вместо того чтобы колотить в ворота дворца фараона. Только теперь он осознал, как мучила его всю жизнь та ошибка. Теперь он не раздумывал, какое решение принять.
– Хапусенеб, ты прав. Пора покончить со всякими заговорами. Я, должно быть, рехнулся! Пусть все идет как идет, и да будет воля Амона.
Он повернулся к виибу и решительно взял его за руку.
– А мы с тобой, петушок, пойдем сейчас к фараону, и ты сам расскажешь ей обо всем, что слышал.
Хапусенеб не пошевелился, зато мальчишка задохнулся от возмущения:
– Ты отведешь меня к реке и перережешь мне там горло!
– Клянусь именем фараона, живущего вечно, что ты не умрешь, – ответил Сенмут. – Хапусенеб, спасибо, что выслушал меня. Заря близко, и она ждет гимн. Пропой его с чистой совестью!
Он мрачно рассмеялся и поволок извивающегося мальчишку через лужайку, где тьма уже уступала место белесому предрассветному свету.
Хапусенеб не стал ждать. Он повернулся и поспешно зашагал к собственному входу, над которым возвышалось изображение сурового бога Тутмоса I, египетского мстителя.
– Фараона беспокоить еще рано, – сказал Сенмут мальчишке. – Мы должны подождать, пока верховный жрец воспоет Ра в небе. Пойдем ко мне во дворец, позавтракаем вместе. Чего бы ты хотел поесть? И как твое имя?
– Сменхара, великий. – Он был ошеломлен, сомнения еще мучили его. Сенмут крепко держал его за руку все время, пока они переходили широкую аллею, что вела к царскому причалу, а потом нырнули под деревья, на тропу, которая вывела их к его собственным золоченым воротам.
– Давно ты служишь в храме?
– Два года. Мой брат – мастер мистерий.
– Вот как? А ты кем будешь?
Они миновали стражу и вошли в темный зал. Сенмут повел его направо, через аудиенц-зал в собственную спальню, кликнув по дороге Паере.
Мальчик оглядывался по сторонам, любопытство явно пересилило в нем страх. Он слышал о богатстве царского фаворита и о том, что его власть не знает границ. Он видел Сенмута несколько раз, когда тот входил в храм вместе с фараоном, и оба сияли, словно боги. Им овладели трепет и застенчивость.
– Я не знаю, могущественный управляющий. Я бы хотел когда-нибудь стать верховным жрецом.
– А, так, значит, у тебя тоже есть амбиции!
Сенмут выпустил его руку и отослал Паере за молоком и едой. Потом кивнул на красивое резное кресло кедрового дерева, и мальчик робко примостился на его краешке, наблюдая, как Сенмут снимает парик. Когда в комнату неслышным шагом вошла Та-кха'ет, все еще босая и в ночной сорочке, она застала своего повелителя погруженным в разговор с грязным мальчишкой, у которого был такой вид, будто он отродясь не ел досыта. Они набивали рты кусками свежеиспеченного хлеба и гусятины, весело болтая без умолку.


Хатшепсут приняла их через час. Она была уже одета и готовилась идти в храм, но любезно села и с улыбкой выслушала все, что рассказал ей заикающийся и краснеющий мальчишка. Он не хотел неприятностей для главного управляющего, человека, который накормил его и говорил с ним по-доброму, с пониманием; но Сенмут хмурился и грубо толкал его в спину, шепча, чтобы он выполнял свой долг. Мальчишка бросился фараону в ноги и выложил все, не осмеливаясь поднять глаза на высокую грациозную женщину, чей золотой шлем украшали кобра и гриф.
Когда он кончил, улыбка сошла с лица Хатшепсут. Она велела мальчишке встать, а сама, глядя через его голову, поймала взгляд Сенмута, с ее губ готов был сорваться вопрос. Он кивнул, и она снова взглянула на маленького вииба.
– Сменхара, ты поступил хорошо, – сказала она. – Мы рады, что ты оказался верным слугой, доверяющим своему правителю. Я сама во всем разберусь, ибо обвинения, которые ты предъявил, очень серьезны, а пока я хочу, чтобы ты обещал, что ни с кем не станешь говорить об услышанном. В свое время я накажу виновных и сделаю это по-своему. Мальчик прошептал:
– Да, ваше величество.
– А пока я должна придумать, как мне наградить тебя. Хочешь нести со мной благовония сегодня утром и мы вместе поклонимся богу?
Он уставился на нее широко раскрытыми глазами, его лицо просияло, и Хатшепсут отослала его дожидаться ее снаружи. Когда они с Сенмутом остались одни, она набросилась на него:
– Ты был неосторожен, и Хапусенеб тоже свалял дурака. Я прекрасно знаю, о чем думаешь ты, Сенмут, и Хапусенеб, и Нехези, и все остальные. Известна мне и Тутмосова нетерпеливая жажда власти, и то, что он готов растоптать меня и отшвырнуть с дороги. Но убийства я не потерплю!
Каждое свое слово она припечатывала ударом кулака по украшенному стеклярусом воротнику.
– И повторять я не буду. Еще раз узнаю, что ты замешан в чем-то подобном, – выпорю, как обыкновенного воришку.
Она бросила на него гневный взгляд и с омерзением отвернулась.
– Тутмос – моя плоть и кровь. Я не дам причинить ему вред.
– Тогда хотя бы отошлите его подальше.
– Чтобы он за моей спиной козни строил? Ну уж нет! И зачем ты привел ко мне этого ребенка? Почему сам с ним не разобрался?
– Ваше величество, можно я сяду?
Она кивнула, удивленная, и он опустился в кресло.
– Я привел его потому, что сегодня суд Амона настиг наконец трусливого, перепуганного вииба, который не выполнил свой долг.
– Не понимаю.
Он устало улыбнулся.
– Когда-то и я был голодным служкой и воровал по ночам еду из кухни Амона. И, как и этот парнишка, услышал однажды то, что не предназначалось для моих ушей.
Она вдруг напряженно затихла. Он это заметил, но говорить не перестал.
– Ваша сестра, ее высочество Осирис-Неферу-хебит, умерла не от болезни. Ее отравил Менена.
С его плеч точно гора свалилась, и в наступившей тишине, нарушаемой лишь ее учащенным дыханием, он легко вскочил и подошел к ней.
Она побледнела, и откуда-то из темных глубин давно прошедших ночей поднялись воспоминания, смутные и запутанные. Обрывки сна. Бедная маленькая пленница, газель с головой Неферу, и Небанум с ключом от клетки. Только Небанум ли то был?
– Я хотел пойти к вашему отцу и рассказать ему все, как рассказал этот жрец, но я боялся, думая, что, может быть, Единый хочет, чтобы так случилось. Пока я боролся со страхом и сомнениями, яд был изготовлен и Неферу умерла.
Ее плечи вдруг поникли, и она вздохнула, а ее пальцы сами нащупали амулет.
– Ну наконец-то. Я давно заметила, как ты ненавидишь Менену, и мне хотелось знать, в чем причина твоего страха. Все эти годы я сама не однажды задумывалась о ее смерти, и всякий раз мне становилось страшно. Отчего – я не знала. Но теперь все прояснилось. И ты думаешь, что мой отец желал смерти своей дочери?
Воспоминания прояснились и едва не ослепили ее своей четкостью. Не Небанум. Нет, конечно же. Яростный взгляд налитых кровью глаз Могучего Быка сверлил ее.
– Я и сейчас не знаю, ваше величество, но я так думаю.
– Зачем? Зачем ему было убивать ее? Ведь она только хотела, чтобы ее оставили в покое!
– Затем, что уже тогда он видел двойной венец на вашей голове, а если бы ваша сестра была жива, на чьей голове покоился бы он теперь? Ваш муж Тутмос женился бы на Неферу и умер в свой срок, а его сын называл бы вас сейчас как угодно, но только не фараоном.
Она положила ладонь ему на грудь, и он увидел, что ее глаза полны слез.
– Это так. Я знаю. Я догадывалась. Еще в 'детстве отголоски этого зла не давали мне спать по ночам, но и теперь это трудно вынести.
Гордость не позволяла ей расплакаться, и она изо всех сил сдерживала предательски дрожащие губы.
– Иди, Сенмут. Я и рада, что ты доверился мне, и зла на тебя. Сейчас мне хочется только одного – пойти в храм и вместе с этим маленьким счастливчиком вознести хвалу богу. Надо было тебе перерезать ему глотку и швырнуть его тело в реку, как он и говорил.
Она улыбнулась ему, но улыбка вышла кривой и слабой. Он поцеловал ее ладонь, вышел и легко зашагал в аудиенц-зал, где его уже ждали чиновники.


Еще до конца зимы Хатшепсут объявила о помолвке Тутмоса с зардевшейся, как пламя, Неферурой и тут же услала жениха с войском на Север проводить маневры. К тому же она позаботилась о том, чтобы Тутмос понял: это еще не брак, а всего лишь обещание.
Он усмехнулся, стоя перед ней в тронном зале со сложенными на груди руками.
– Теперь вы связаны обещанием, ваше величество, – сказал он. – Можете посылать меня куда угодно, давать любые задания и поручения, но рано или поздно вам придется отвести Неферуру в храм и отдать ее мне, ибо я уже не мальчик.
– Глаза у меня есть! – парировала она. – Ох, Тутмос, и почему ты становишься таким колючим всякий раз, когда мы обсуждаем наши совместные дела? Разве я не обещала тебе, что когда-нибудь ты получишь трон?
– Обещали, только теперь я не верю, что вы говорили всерьез. Ребенком я благоговел перед вами. Но я уже повзрослел, а вы по-прежнему закрываете перед моим носом дверь аудиенц-зала – моего зала, где я имею право восседать как фараон. По-моему, вы намереваетесь передать трон Неферуре.
– Да ты глупец, коли и впрямь этому веришь, и все же кричишь о своих сомнениях на весь дворец. Что мешает мне от тебя избавиться? Тогда Неферура действительно сможет носить двойной венец, а чтобы подарить Египту наследника, возьмет в мужья кого-нибудь из генералов.
– Вы не хуже меня знаете, что Неферура добрая, ласковая, нежная и потому совершенно не годится в фараоны.
– Ну, тогда Мериет?
Хатшепсут было не смешно. Она знала, что он прав. Неферура была свободна от того всепобеждающего пламени честолюбия, на котором в те же годы сгорала она, Хатшепсут. И хотя Хатшепсут любила ее и отчаянно желала возложить венец на эту голову, она понимала, что Неферура никогда не сможет подчинить себе Тутмоса или любого другого беспощадного юнца из благородных, который возжелает стать царем.
Тутмос презрительно расхохотался.
– Мериет! Да, огня в ней хватает, к тому же она строит глазки всем вашим молодым советникам до единого, как и положено такой сучке, как она. Но стать фараоном? У нее ума – как воды в реке в разгар лета. Ей плевать и на вас, и на Египет.
Он пожал плечами и шагнул ближе.
– Я согласен на помолвку при том условии, что за ней последует брак. Пока солдатская жизнь меня удовлетворяет, ибо я люблю лук, копье и нож; к тому же, как вы сами не раз говорили, я еще молод. Но не ждите слишком долго!
– Ты забываешься! Я – Египет, и если я приказываю тебе, ты должен повиноваться! Не испытывай мое терпение, Тутмос. Ты заносчив и глуп, но, поскольку дни твоего ученичества еще не истекли, я тебя прощаю. Если бы твоя дешевка-мать не забивала тебе голову всякой ерундой, когда ты был под ее опекой, мы хорошо работали бы вместе. Но она научила тебя ненавидеть меня раньше чем говорить, а ты дальше ее злобных слов ничего не видишь.
Он взлетел по ступеням трона и замер, расставив длинные ноги.
– Вы отняли у меня корону и тем нарушили закон. Моя мать не имеет к этому никакого отношения. А что до нашей совместной работы, то разве мы уже не вместе? Разве я уже не командир царской гвардии и разве не суждено мне под вашим руководством подняться в армии еще выше? Разве я не потею на плацу, выполняя вашу волю, как и все жители этой страны?
Когда он ушел, она осталась одна и сидела, подперев голову ладонью и глядя перед собой. Серебряные стены ее залов вспыхивали, когда то один, то другой солнечный луч проскальзывал внутрь, ветерок доносил цветочные ароматы из ее обширных садов. Вокруг бежали по стенам ее собственные изображения – неукротимые, всемогущие, – и перед ними застывали навеки побежденные враги. И все же мысли ее были мрачны, а квадратный подбородок прятался в раскрашенной ладони.
– Ах, Тутмос, – выдохнула она в непривычную тишину, – ну почему ты не мой сын!




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Искушение богини - Гейдж Паулина


Комментарии к роману "Искушение богини - Гейдж Паулина" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100