Читать онлайн Искушение богини, автора - Гейдж Паулина, Раздел - Глава 18 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Искушение богини - Гейдж Паулина бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5.83 (Голосов: 24)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Искушение богини - Гейдж Паулина - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Искушение богини - Гейдж Паулина - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Гейдж Паулина

Искушение богини

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 18

В следующие годы Тутмос еще трижды нехотя сходил на войну, а Хатшепсут каждый раз с облегчением наблюдала, как он уходит. В битвах фараон не участвовал, крови не проливал, но по крайней мере возглавлял войско и очень этим гордился. Его генералы с легкостью рассеяли горбоносые и воинственные пустынные племена – девять лучников, – преподав обитателям Восточной пустыни наглядный урок египетской военной мощи. В отсутствие Тутмоса работа над невесомым, точно мечта, храмом в долине продвигалась семимильными шагами. Каждый раз, возвращаясь, Тутмос обязательно отправлялся туда посмотреть, как идут дела. Для них с Хатшепсут обсуждение строительства скоро стало той темой, которая не вызывала споров. Все, что касалось строительства, интересовало его до фанатизма, а шедевр Сенмута восхищал и интриговал его особенно. Сенмут иногда жалел молодого, но уже страдающего одышкой фараона, который часами просиживал без движения, с нескрываемым восхищением глядя в долину, где кипела жизнь. У Тутмоса была душа архитектора, и Сенмут из чистого сострадания показывал ему чертежи и выслушивал комментарии и робкие советы, чувствуя, как в этом человеке всякий раз, когда Хатшепсут с полным правом и абсолютно справедливо начинала перечислять достоинства дара, который она преподносила вечности, начинала подниматься ревность. В ее долине, увенчанной царственным утесом Гурнет, где каждый камень, воздвигнутый ценой нечеловеческих усилий рабочих, славил красоту царицы, они с Тутмосом могли поговорить спокойно, без шпилек, предвкушая тот день, когда храм будет освящен и они впервые поднимутся вместе по длинному покатому переходу, неся благовонные приношения богу.
Тутмос и сам строил вовсю, делясь своими проектами с Хатшепсут. В Мединет-Абу он заложил маленький храм, посвященный себе самому, и спросил ее, не позволит ли она воспользоваться искусством ее архитектора. Она слегка подразнила его, прикидываясь, будто не понимает, о котором из слуг идет речь, но в конце концов с добродушно-снисходительным жестом уступила ему Сенмута. Следуя указаниям Тутмоса, тот начертил общий план постройки. Помогал Сенмут фараону и при строительстве храма, посвященного Хатор.
– Это будет, – сказал Тутмос, искоса взглянув на архитектора, – знаком благодарности богине за мою дорогую Асет.
Так, неожиданно для себя самого, Сенмут начал строить для женщины, к которой испытывал инстинктивную неприязнь, и для фараона, которого тщетно пытался научиться уважать; неизвестно, как ему это удавалось, но он все же находил силы втиснуть работу для фараона в свое и без того переполненное дневное расписание.
Сенмут любил маленькую царевну Неферуру. Она была красивой и хрупкой, точно цветок; когда он играл с ней на полу детской или наблюдал, как она на неверных, подкашивающихся ножонках бредет по саду, то забывал о тяжком бремени обязанностей. «В конце концов, – думал он, – я достиг всего, о чем мечтал, и забота об этом ребенке тому прямое доказательство». И все же в глубине души он чувствовал, что ему предстоит достичь неизмеримо большего и что он едва начал пробовать свои силы на пути к этой цели.
По мере того как вся жизнь Египта начинала вращаться вокруг Хатшепсут и она с удовольствием видела, что не осталось в стране такого уголка, где не творилась бы ее воля, царица стала покрывать землю своими памятниками – стелами, обелисками, колоннами, громоздя друг на друга камни: мрамор, гранит, серый и розовый песчаник. Повсюду она напоминала людям о том, кто именно попирает их своей божественной пятой, а Тутмос продолжал охотиться и пировать, ничего не зная о ее растущей популярности и силе. Божественные праздники уходили и приходили, покорные традициям; фараон и Хатшепсут шли через Фивы пешком, сопровождая золотого идола и молясь Амону каждый раз, когда одно время года сменялось другим. Маленький Тутмос поступил на службу Амону в храм, где за ним бдительно присматривал Менена, так что теперь Хатшепсут, отправляясь в храм поклониться богу, неизменно видела крепкого, боевого мальчугана с резкими чертами лица, который не сводил с нее любопытных глаз, сжимая золоченую кадильницу, и нередко сила его взгляда мешала ей сосредоточиться на молитве. Неферура, грациозная девочка, унаследовавшая чудесный характер бабушки Ахмес, тоже подрастала, и Хатшепсут особо заботилась о том, чтобы каждый праздник ребенка, одетого в пышный наряд царевны, обязательно видели люди.
Между ней и Сенмутом не было больше сказано ни слова любви, зато их чувство друг к другу, загнанное внутрь постоянной необходимостью поддерживать бдительность, стало еще глубже. Царица дала своему личному скульптору поручение сделать огромную статую, изображающую Сенмута с ее дочерью на руках. Сенмут позировал месяцами, а скульптор знал свое дело, так что, когда статуя была завершена и предстала перед Хатшепсут, и царица, и все собравшиеся просто ахнули, увидев это чудо. Художник остановил свой выбор на черном граните, и невозмутимое, исполненное силы лицо главного управляющего смотрело на людей поверх царственной головки маленькой Неферуры со спокойным превосходством и в то же время предостерегающе. Скульптор подчеркнул монолитную мощь гранитной глыбы, облачив Сенмута в длинный плащ, в складках которого пряталась царевна, так что зрителям были видны только их головы, одна над другой; вся статуя испускала темное сияние, царская рука так и тянулась к ее гладкой поверхности, холодной на ощупь. Хатшепсут была очень довольна статуей и распорядилась поставить ее у входа в детскую, чтобы всякий входящий помнил, что если он причинит малышке Неферуре хоть малейшее зло, то тяжко поплатится за это.
Тутмос тоже заказал скульптору статую своей матери Мутнеферт из черного дерева; когда работа была завершена, он велел поставить ее посреди сада. Женщина была изображена сидящей, со сложенными на коленях руками и взглядом, устремленным вдаль. Художник тактично уменьшил истинные объемы Мутнеферт и сделал ее красивее, чем она была когда-либо в юности, но Тутмосу работа понравилась, и он пригласил мать на церемонию благословения статуи, которое произнес Менена. На пьедестале фараон распорядился написать: «Жена царя, мать царя», и Мутнеферт уплыла обратно в свои покои, не чуя под собой ног от гордости. Но Хатшепсут находила статую нелепой, к тому же громоздкая штуковина портила ей удовольствие от прогулок, заставляя все время размышлять о том, уж не поставит ли в один прекрасный день точно такую же статую молодой Тутмос и не напишет ли на ней те же самые слова. Часто в неверном сумеречном свете ей мерещилось, будто она видит не безмятежно улыбающееся лицо Мутнеферт, а худое лицо тщеславной второй жены Асет.
Так шло время, ночь слез приходила и уходила, и божественная барка, нагруженная цветочными гирляндами, четырежды покидала причал. Хатшепсут встретила свое двадцатипятилетие безразлично, не видя никаких изменений в лице, которое каждое утро смотрело на нее из полированной поверхности зеркала, так что событие наступило и прошло, ничем не нарушив медленной, размеренной поступи дней, заполненных государственной рутиной.
Но однажды вечером Хатшепсут оделась с особым тщанием, накрасила лицо, послала за двумя телохранителями его величества и в их сопровождении пошла в спальню Тутмоса. В нетерпении ожидая, когда будет доложено о ее приходе, она услышала голоса; а когда ее наконец впустили, она заметила, как тихо затворилась дверь за царским ложем. Вне всякого сомнения, Асет сегодня будет спать одна.
Тутмос сидел на своем ложе: в руке, по обыкновению, кубок с вином, парик снят, лысая голова сияет. Комнату наполнял сильный запах благовоний Асет, но как только Хатшепсут приблизилась и поклонилась, к нему примешался аромат ее мирры. Тутмос выпрямился, глядя на жену; а когда она, не говоря ни слова, поднялась, вынужден был, откашлявшись, спросить, что ей нужно. Он ей не верил. Вид прекрасной незнакомки в желтом, сначала простершейся перед ним ниц, а теперь стоявшей с потупленной головой и опущенными долу глазами, насторожил его. Он резко опустил ноги на пол.
– Что тебе здесь нужно? – бесцеремонно задал он вопрос, со стуком поставив свой кубок на стол и скрестив на груди руки.
Она пошевелилась, но головы не подняла.
– Я пришла за утешением, Тутмос. Мне одиноко. Тутмос фыркнул, изумленный, но запах духов и ее слова уже оказали свое действие, и он почувствовал, как в нем пробуждается былое желание.
– Я тебе не верю, – заявил он без обиняков. – С каких это пор тебе понадобилось, чтобы я тебя утешал? А если тебе одиноко, в чем я сомневаюсь, то почему же ты не созовешь стаю обожающих тебя гусей?
– Было время, когда ты и я утешали друг друга, – ответила она спокойно, не повышая голоса, – и, признаюсь, я уже начала видеть тебя во сне. Я просыпаюсь по ночам, вся в жару, и не могу заснуть, думая о тебе.
Теперь Хатшепсут подняла голову, и за умоляющим дрожанием полных чувственных губ, за изысканными, красноречивыми жестами крашеных хной рук он разглядел искру насмешки, которая вспыхнула и тут же исчезла, торопливо погашенная. Он вскочил с кровати и закричал:
– Ты лжешь, лжешь! Я тебе нисколько не нужен! Ты явилась сюда за другим, от меня этого не скроешь, Хатшепсет. Ты запретила мне приближаться к твоей постели, и не было еще случая, чтобы ты брала свое слово обратно.
Она сделала шаг и положила руки ему на плечи; отвечая, женщина стиснула пальцы, потом отпустила и провела ладонями вдоль его тела, по мягкому животу.
– Но ведь я же не поклялась именем бога.
– Нет, поклялась! И оставь меня в покое!
Но он не оттолкнул ее. Она придвинулась ближе, припала губами к его шее.
– Тогда я говорила, объятая пламенем гнева, – прошептала она. – Позволь же мне теперь поговорить с тобой совсем о другом пламени.
Собрав волю в кулак, он стиснул ее руки в своих и посадил ее на ложе, сам сел рядом. В дверь позади них постучали, но он крикнул, чтобы шли прочь, не разбирая, кто это. Потом посмотрел Хатшепсут в лицо. На лице ее была улыбка, волосы растрепались, на щеках играл румянец, она часто дышала, за приоткрытыми губами белели зубы.
Он вглядывался в ее лицо, стараясь обнаружить малейшую тень притворства, но она продолжала смотреть на него невинными, широко открытыми, чистыми глазами, и его плечи наконец поникли.
– Зачем тебе нужен еще один ребенок? У нас есть Тутмос и Неферура, и трон Гора останется в наших руках.
– Это по-твоему, но не по-моему. Может, я и раздумала отказывать тебе в своем ложе, но я по-прежнему запрещаю женить Тутмоса на Неферуре.
– Во имя всех богов, Хатшепсет, почему, почему, почему? Что за демон в тебя вселился? Что творится в твоей несравненной головке? У Тутмоса есть все задатки хорошего фараона, а Неферура хороша собой, и из нее получится прекрасная соправительница. Что в этом плохого?
– У Тутмоса, может, и есть задатки, только не я их ему дала, – сказала она тихо, ее глаза сузились, – а моя Неферура будет не только красотой и желанием день за днем ходить по пятам фараона. Я хочу, чтобы на троне Египта был фараон моей крови, и только моей.
Он посмотрел на нее с восхищением.
– Ты одержимая, – сказал он. – Значит, ты хочешь родить от меня сына, выдать за него Неферуру и отдать им власть.
– Именно так. Мой сын и моя дочь, оба боги.
– Но может, у нас родится еще одна девочка.
– Придется рискнуть. Это необходимо, Тутмос. Отродье Асет не будет носить двойной венец, пока в моих силах этому помешать.
– Ты мне льстишь! – съязвил он. Воскликнув, она коснулась его бедра.
– Я не хотела тебя обидеть. Мы с тобой происходим из одних и тех же царственных чресл.
Тутмос пожал плечами:
– Я фараон, и мне безразлично, что ты говоришь, ибо ты не можешь лишить меня того, что принадлежит мне по праву.
И он выпятил губу.
– Дорогой мой Тутмос! – сказала Хатшепсут нежно. – Разве я не воздаю тебе все почести, какие пристало воздавать фараону?
– Нет, не воздаешь, но это не важно. Ты у меня в крови, Хатшепсут, точно заразная болезнь; за все годы, что мы не касались друг друга, мне так и не удалось освободиться от тяги к тебе.
– Тогда налей мне вина, запри дверь, и мы наверстаем все, что упустили из-за моей глупости.
Он взял оправленный в золото кувшин, налил ей вина, как она просила, и, ослепленный тщеславием, даже не спросил себя, куда она так торопится. Они сплели руки и выпили вместе. Почувствовав, как вино наполняет ее тело теплом и слегка кружит голову, Хатшепсут подставила ему губы для поцелуя, зная, что через несколько мгновений отвращение к телу мужа пройдет, растворится в темном потоке ее собственной страсти.


Изнывая от нетерпения, она ждала первых признаков беременности, не давая покоя лекарям и присматриваясь к себе; и когда наконец она узнала, что снова готовится подарить Тутмосу и Египту дитя, то немедленно отправилась в храм и взмолилась Амону, чтобы он сделал растущее в ней семя мальчиком. Страна возрадовалась, зато Асет выслушала новость в зловещем молчании, посадила маленького Тутмоса к себе на колени и так свирепо стиснула его, что ребенок испугался. После она никогда не заговаривала со своим царственным возлюбленным о предстоящем появлении на свет еще одного младенца. Сам Тутмос не радовался, но и не сердился – он старался не обижать Хатшепсут, чтобы и дальше наслаждаться ее сильным телом, и она охотно принимала его, пользовалась им, испытывая к нему все большую благодарность, по мере того как подавленное состояние духа проходило.
Время шло, она опять стала ко всему безразличной, но мысль о том, что она будет делать, если ребенок окажется девочкой, посещала ее все чаще. Амон ничего не обещал ей, и даже в уединении собственной комнаты, ночь за ночью простаивая на коленях перед его алтарем, она не ощущала согревающей уверенности в ответ на свои молитвы. Она приказала приносить больше жертв, и велела Тахути отлить для храма новые двери из меди и бронзы, украшенные электрумом, чтобы бог видел, как она ему предана. Когда их навешивали, она сама пришла совершить приношение, крохотная на фоне непомерно больших створок, которые полыхали в лучах раскаленного добела Ра так, что сияние густо-коричневого металла можно было видеть с другого берега реки.
По мере того как близился срок, беспокойство Хатшепсут распространилось сначала на ее непосредственное окружение, а потом и на весь город, так что и жители Фив, и обитатели дворца, и жрецы в храме просто сходили с ума, гадая, кто же родится у царицы. Сенмут, видя в царице отражение собственных потаенных желаний, выбивался из сил, стараясь занять ее текущими делами, но даже его общество не приносило ей облегчения. С горечью она думала о том, что это ее последний шанс, что, только дав Египту наследника чистой царской крови, она сможет смириться с мыслью о необходимости до конца дней прятать свое могущество за спиной Тутмоса.
Наконец срок настал, и князей Египта снова призвали к царскому ложу. На этот раз роды были стремительными. Хатшепсут, которая в перерывах между схватками расхаживала по комнате от стены к ложу и обратно, мучимая сомнениями и нетерпением, едва успела лечь и приготовиться, когда младенец, громко крича и молотя ручками и ножками, явился на свет.
Мгновение все затаив дыхание ждали, но вот повитуха с улыбкой повернулась к ним, а лекарь начал собирать свои снадобья.
– Снова девочка! И красавица!
Хатшепсут издала долгий протестующий крик и зарылась головой в подушки, а мужчины молча вышли из комнаты, обрадованные рождением еще одной царевны и озадаченные реакцией царицы, ибо все понимали, что в случае неожиданной смерти Неферуры другая царская дочь узаконит право наследника на престол, когда придет время.
Сенмут замешкался у дверей, всей душой стремясь обратно в комнату, чтобы утешить женщину, чьи рыдания не могла заглушить даже подушка, но мудро решил оставить ее одну, приложил свою большую печать к свитку на коленях писца Анена и зашагал сквозь шелесты ночи домой, к себе во дворец.
Тутмос не был так деликатен. Он стоял у ложа, склонившись над женой, и, не зная, как выразить свое участие, молча гладил ее содрогающиеся плечи. Но когда он попытался ее приподнять, она сердито вырвалась из его рук, и фараон, потоптавшись еще рядом, ушел. Ему было больно от сознания ее поражения и своей неспособности понять, что творится в ее голове. «Но, в конце концов, – думал он виновато, пробираясь назад, в свои покои, – она и впрямь дитя Амона, его истинное подобие в Египте, а богу, должно быть, нелегко умереть, зная, что он не оставляет после себя другого бога на троне». В более тонкие детали ситуации Тутмос предпочел не вникать, к тому же он рано встал в тот день, поэтому сразу лег в постель и крепко заснул.
В детской Неферура с опасливым благоговением рассматривала маленькую сестричку, а измученная мать наконец-то забылась беспокойным сном.
Асет взяла с Тутмоса обещание послать ей весточку, как только Хатшепсут родит, и он, прежде чем опуститься со вздохом на свое ложе, отправил к ней глашатая. Он очень хорошо представлял себе ее реакцию и теперь тоскливо желал, чтобы она не была такой злорадной и алчной. «Что поделаешь, – подумал он, когда раб укрыл его простыней и с поклоном вышел из комнаты, – даже фараон не может иметь все».
Асет повела себя именно так, как он ожидал. Глашатай застал ее в саду, где она бросала сыну мяч, а он бегал за ним среди деревьев, пытаясь перепрыгивать через цветочные клумбы. При виде высокого мужчины, который широкими шагами шел к ней по траве, и двух его телохранителей, которые следовали за ним, точно пара молодых львов, она поднялась, ее сердце быстро забилось, и мяч выскользнул из внезапно похолодевших пальцев. Глашатай и телохранители его величества поклонились Асет, а она подняла дрожащую руку и заслонила глаза от солнца.
– Ну? – нетерпеливо потребовала она. – Кого родила царица – мальчика или девочку?
Глашатай едва заметно улыбнулся.
– Божественная супруга, возлюбленная двух земель, сегодня разрешилась от бремени… девочкой, ваше высочество.
Глаза Асет сузились и вспыхнули, и вдруг она захохотала. Она хохотала до тех пор, пока слезы ручьями не потекли по ее лицу, до тех пор, пока не согнулась пополам от хохота. Мужчины смотрели на нее во все глаза, не веря, что возможно такое открытое неуважение. Тутмос подбежал к ней, подобрал мяч и стоял, прижимая его к себе, а его глаза делались все круглее и круглее, но мать все хохотала и остановилась только тогда, когда у нее заболел живот. Наконец она выпрямилась, хватая ртом воздух и вытирая слезящиеся глаза куском льняной ткани.
Глашатай холодно ждал, сохраняя бесстрастное выражение на лице.
– Что прикажете передать фараону? – спросил он.
Его ледяной тон заставил ее очнуться, и она ответила, дерзко глядя ему в глаза:
– Ничего. Скажите ему просто, что сегодня я здорова… и очень счастлива.
Он чопорно поклонился, повернулся на пятках и зашагал прочь, прямой как палка.
Асет опустилась перед Тутмосом на колени и принялась в порыве радости ласкать его бритую головенку и смуглые руки.
– Ты слышал, царевич мой маленький? Слышал? Ты станешь царем, Тутмосом III! Как ты будешь хорош в сияющем двойном венце и как могуществен! Я, скромная танцовщица из Асуана, стала матерью фараона!
Но в выражении лица Асет, когда она взяла мяч из рук сына и запустила его изо всех сил, не было ничего скромного. Мяч взмыл в воздух – все выше, выше, вот он растворился в солнечном свете, а потом упал прямо за стену, которая отделяла ее владения от владений Хатшепсут. Тогда она снова расхохоталась, приняв это за добрый знак; потом взяла сына за руку и не спеша повела его во дворец.
Каким-то образом об этом происшествии стало известно, и через два дня уже все знали, как вторая жена Асет долго и громко смеялась над тем, что царица родила вторую дочь, и осмелилась даже передать самому фараону, как она счастлива.
Дошла новость и до Хатшепсут, которой проболталась однажды утром парикмахерша, и царица, с трудом сохраняя на лице бесстрастную маску, хотя внутри у нее все кипело и клокотало от гнева, дождалась, пока глупая женщина уберется. Тогда она одним взмахом руки смела с туалетного стола все баночки с косметикой и направилась в приемную Тутмоса, оттолкнув стоявшего у дверей часового с такой силой, что тот ударился о стену и выронил копье. Несмотря на то что она еще не полностью оправилась после родов и чувствовала себя слабее, чем обычно, Хатшепсут решительным шагом подошла к окруженному придворными трону, на ступеньке которого примостилась Асет, и велела им всем убираться.
– Это и тебя касается, ты, шлюха! – прикрикнула она на Асет, лицо ее в этот миг было перекошено от по-настоящему звериной ярости, так что Асет подпрыгнула и, пригнувшись, шмыгнула мимо царицы, вмиг позабыв о своем обычном нахальстве.
Потрясенный, Тутмос спустился с трона, а Хатшепсут шагнула вперед и вплотную приблизила свое пылающее гневом лицо к его лицу, так что ему пришлось даже немного отступить.
– Тебя, мямлю, я еще терплю! – закричала она. – Терплю твою вопиющую никчемность и глупое позерство, но чтобы меня оскорбляла в моем собственном дворце, под носом у высших чинов двора, деревенская девка, вырядившаяся царевной, – это уже слишком!
Она потрясла кулаком у него перед носом и плюнула на пол, потом развернулась так, что юбки взлетели, и заходила по комнате взад-вперед, гневно раскачивая серьгами и звеня браслетами.
– Я терпела ее, Тутмос, ради тебя. «Фараон ничем не нарушил закон, – говорила я себе. – Он имеет право взять другую жену, потому что такова его привилегия, даже если его выбор пал на женщину, чье происхождение и род занятий оскорбляют самый воздух, которым я дышу!» Она глупа и вульгарна, Тутмос, и никогда не научится добродетелям, которыми обделена от рождения. Но теперь моему терпению, моей готовности идти тебе навстречу нанесен последний, решающий удар, и нанесли его вы оба, да, оба, – она ткнула в него пальцем, обличая, и он весь сжался под ее взглядом, – ибо оставить такую дерзость, такую ересь безнаказанной значит сказать всему городу: «Глядите! Одна моя жена смеется над другой, и я смеюсь вместе с ней!»
Ей не хватило воздуха, и она замолкла, стиснув кулаки и побледнев. Но это был еще не конец.
– Более того, – сказала Хатшепсут уже спокойнее, подходя к нему, – если ты сам не прикажешь ей оставаться в своих комнатах и не попадаться мне на глаза, пока мой гнев не утихнет, я прикажу ее выпороть. Я сделаю это, Тутмос, и ты меня не остановишь. Асет нужно преподать хороший урок, и сделать это надо сейчас, покуда ее растущая жадность и честолюбие не привели ее на эшафот.
Несчастный Тутмос крутил кольца у себя на пальцах. Ее ярость не произвела на него большого впечатления, ведь он знал, что характер у нее настолько же отходчивый, насколько и вспыльчивый. Но он знал, что она права и что он сам из трусости допустил, чтобы такое вопиющее нарушение дворцового этикета и вообще приличий осталось безнаказанным.
– Мне в самом деле очень жаль, Хатшепсет, и ты права, – заговорил он, видя, что ее гнев постепенно ослабевает. – Разумеется, я накажу Асет, но ты должна понимать, что она получила не столь утонченное воспитание, как мы с тобой. Жизнь у нее была не из легких.
– Ах, Тутмос, – возразила Хатшепсут устало. – Сколько людей рождаются в нищете и живут себе тихо и скромно, служа богу и своим ближним. В целых Фивах не найдется другой женщины, которая проявила бы такое жестокосердие к самому злейшему врагу, какое Асет проявила ко мне, а ведь я ей не враг, и она поняла бы это, если бы только дала себе труд подумать как следует. Я могла бы стать ее другом.
– Она тебя боится, – указал Тутмос. – Она чувствует себя неуверенно; вечно оглядывается через плечо. Ведь для нее царица – серьезная соперница.
Хатшепсут отрывисто рассмеялась:
– Да как она смеет думать о каком бы то ни было соперничестве между нами! Пусть себе оглядывается через плечо сколько ей заблагорассудится, у нее нет других врагов, кроме нее самой!
– Прости меня, – повторил Тутмос. – Мне приказать ее выпороть?
Хатшепсут взглянула на его озабоченно нахмуренное лицо с жалостью и презрением.
– В этом нет необходимости, по крайней мере сейчас. Но если она будет продолжать упорствовать в своей глупости, то это может оказаться единственным средством. Нет, Тутмос, просто запри ее в покоях и запрети выходить в сад. Я не хочу ее видеть ни за обедом, ни на прогулке, ни во время праздников. А теперь я возвращаюсь к себе.
Хатшепсут рассеянно отвесила ему короткий поклон и пошла к двери. Вдруг она обернулась и с кривой усмешкой, точно упрекая сама себя, спросила:
– Как тебе новая дочь?
Он смущенно переступил с ноги на ногу.
– Честно говоря, Хатшепсут, не знаю. Она, безусловно, здоровее, чем Неферура, но черты лица у нее какие-то смазанные. Она не похожа ни на тебя, ни на меня, ни на кого из наших родителей.
Хатшепсут скорчила гримаску.
– Вот именно, – бросила она. – Ну что же, Амон не захотел дать мне царя в сыновья!
И она вышла, тихонько притворив за собой дверь.
Девочку назвали Мериет-Хатшепсут, и Хатшепсут приняла этот выбор не моргнув и глазом. Имя было хорошее, надежное, оно не будило никаких воспоминаний или предчувствий, и ребенка в должном порядке принесли в храм и представили богу. Сенмут не испытывал никаких опасений за эту девочку. Она была очень здорова, росла не по дням, а по часам, и все же не вызывала в нем столь же теплого чувства, как хрупкая Неферура. Он был доволен, что его не назначили ее опекуном. Радовало Сенмута и то, что Хатшепсут быстро оправилась после вторых родов и уже через несколько недель вернулась к делам. Дворец снова загудел, как большой улей, собирая, точно нектар, золотую дань и высылая разведчиков, рабочих и посыльных, которые ездили по Египту из конца в конец, исполняя приказы царицы.
Хатшепсут справилась со своим разочарованием. Но, как и Сенмут, она не могла найти в своем сердце любви к младшей дочери. Она все время задавалась вопросом: потому ли, что так отчаянно хотела сына, или потому, что отказалась подержать девочку на руках в первый момент после ее рождения? Как бы то ни было, крохотное красное личико с тонкими чертами совершенно ее не трогало, и она чувствовала себя виноватой. Когда подошел первый день рождения Мериет, Хатшепсут, к своему ужасу, заметила, что та похожа на Асет – не лицом, а характером. Девочка оказалась плаксой, она то и дело заливалась слезами, иногда настоящими, но чаще притворными, чтобы получить то, чего ей хотелось. День за днем она испытывала терпение своих нянек. В детской стало шумно, и в конце концов Сенмут настоял, чтобы Неферуре отвели отдельный маленький покой. Хатшепсут согласилась, и царевну водворили в специально для нее отделанную комнату для слуг рядом со спальней матери. Так случилось, что царица и будущий соправитель сблизились еще больше, оставив плаксивого, вечно орущего младенца на попечении наемных кормилиц.
У Хатшепсут и в мыслях не было пренебрегать Мериет. Она приходила поиграть с ней и покачать ее так часто, как только могла, но она была занятой женщиной, у которой никогда не хватало времени. Ей проще было брать с собой Неферуру и разговаривать с ней, переходя из храма в рабочий кабинет, а оттуда в обеденный зал. А малышка в детской в бессильном гневе топала ногами, видя, как сестра и мать вместе уходят, оставляя ее с кормилицами и няньками. Мериет-Хатшепсет очень рано узнала, что такое ревность.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Искушение богини - Гейдж Паулина


Комментарии к роману "Искушение богини - Гейдж Паулина" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100