Читать онлайн Искушение богини, автора - Гейдж Паулина, Раздел - Глава 17 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Искушение богини - Гейдж Паулина бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5.83 (Голосов: 24)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Искушение богини - Гейдж Паулина - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Искушение богини - Гейдж Паулина - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Гейдж Паулина

Искушение богини

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 17

Через пять месяцев армия вернулась из похода в Дельту, нагруженная богатой добычей, и Тутмос, чрезвычайно довольный собой, устроил аудиенцию для ее распределения. Он распорядился, чтобы обе его супруги присутствовали на церемонии. Хатшепсут, как ей и подобало, заняла трон рядом с фараоном, зато Асет сидела на золотом табурете у его ног, нахально привалившись к Тутмосу у всех на виду. Она была одета в свои любимые яркие цвета: пронзительно-желтое платье с широким воротником из белого льна, усыпанного бирюзой; алый бахромчатый пояс, золотые сандалии и алый головной убор из переплетенных лент, которые сверкали позолотой. Ее руки были увешаны звенящими золотыми браслетами, а узкое лицо густо накрашено. Пришла и Мутнеферт – расточающая улыбки гора колышущегося жира; после смерти своего царственного возлюбленного она окончательно забросила всякие попытки умерить аппетит и теперь стала круглой, как шар. Все заметили, как похожи мать фараона и его новая жена: обеих отличало пристрастие к украшениям и пестроте. Хотя фараон не скрывал своей привязанности к Асет – всю церемонию он улыбался, глядя на нее, и даже раз или другой положил унизанную перстнями руку ей на голову, – генералы и придворные ясно видели, какая бездна разделяет этих расфуфыренных дам и неброско, с царственной простотой одетую Хатшепсут, на стороне которой были все преимущества благородного происхождения и высокого положения. Одетая в белое с серебром, она почти недвижно просидела всю церемонию, спокойно глядя прямо перед собой и сложив на коленях руки; ни одна морщинка не омрачала ее ясный чистый лоб. Никто, однако, не сомневался, что именно в этой изящной, увенчанной диадемой головке, так горделиво возносящейся на длинной стройной шее, сходятся все невидимые нити власти.
Едва все кончилось, Мутнеферт и Асет разразились оживленным чириканьем, точно воробьи поутру, и Тутмос прямо-таки просиял, глядя на них, но все же к пиршественному столу он повел Хатшепсут, именно ее усадил на подушки с такой осторожностью, точно она была драгоценным сосудом из прекраснейшего стекла, и сам наполнил ее бокал. Все месяцы похода он скучал по худощавому, упругому телу Асет, но только Хатшепсут являлась ему во сне, более прекрасная и юная, чем сам бог, и только ее голос слышал он в миг пробуждения, когда обрывки сна еще мешались с грубым ревом рогов, трубивших зарю.
Асет родила первой, громогласно и торжественно, с криками и воплями.
Склонившись над мокрым вопящим младенцем, Тутмос захлопал в ладоши:
– Мальчик! Клянусь Амоном! Крепыш какой! Вопит-то как! Он нетерпеливо подхватил сына неуклюжими руками, и тот заорал еще громче, воинственно сморщив покрасневшее личико.
– Отдай его кормилице, – сказала Асет, и Тутмос передал ребенка женщине, которая молчаливо ждала рядом. Непрестанно вопящего младенца тут же унесли, а Тутмос примостился на краешке ложа Асет и сжал ее ладони в своих. Она улыбнулась ему, хотя ее глаза запали от усталости.
– Доволен ли ты своим сыном, могучий Гор?
– Очень доволен! Ты хорошо постаралась, Асет. Чем я могу отблагодарить тебя? Как доставить тебе радость?
Асет была непроста. Она потупила взгляд и высвободила руки.
– Мне достаточно знать, что ваша любовь все еще принадлежит мне, о великий. Больше мне ничего не нужно. Быть под вашей защитой само по себе радость.
Тутмос был польщен и доволен. Он привлек ее к себе, и она тут же прижалась к нему, слабая и беззащитная, точно котенок, приникнув головой к его плечу.
– Весь Египет благословляет тебя сегодня, – сказал он ей. – Твой сын будет могущественным царевичем.
– А может, и фараоном?
Из-под массы спутанных волос ее голос прозвучал глухо, но жестко. Тутмосу вдруг стало немного жалко себя. Он сразу как-то устал, неприкрытая алчность Асет испортила радость от рождения первенца.
– Может быть, – ответил он. – Но ты не хуже меня знаешь, что его судьба во многом зависит от ребенка, которого носит царица.
– Но ведь ты фараон, славный свершениями и силой. Стоит тебе захотеть, чтобы мой сын наследовал тебе, – скажи только слово, и все повинуются.
– Не все так просто, и ты это знаешь, – мягко попенял он ей.
Она выпрямилась, стиснув его руки.
– Не будь такой жадиной, Асет. Немало могущественных князей и славных отпрысков благородных семейств подавились и умерли от жадности.
При этих словах Асет вспыхнула, неприятно пораженная его чутьем, о существовании которого и не подозревала, потому что, как и многие, не склонна была принимать своего мужа всерьез. Она еще никогда не сталкивалась с его ослиным упрямством, так хорошо знакомым Хатшепсут, и не знала его в те годы, когда он был всего лишь царевичем, который слышал и видел все, что творилось во дворце, и молча мотал себе на ус. Больше она не сказала ни слова, но ее решимость только окрепла, и она поклялась, что добьется своего не мытьем, так катаньем. В соседней детской ее сын издал еще один душераздирающий вопль и наконец затих. Она решительно повернулась к Тутмосу спиной и стала устраиваться спать. Ее сын будет фараоном, и все тут.
Тутмос долго совещался со жрецами и астрологами по поводу имени для мальчика, и те в один голос твердили, что его следует назвать Тутмосом. Фараон надеялся на такой ответ, он тут же направился к Хатшепсут, важный, как павлин. Та, с припухшими со сна глазами, как раз одевалась после дневного отдыха. Окна в ее комнате были еще занавешены, горячий воздух лип к телу. Он вошел, и, пока они беседовали, Нофрет натянула на свою госпожу платье и стала расчесывать ей волосы.
– Я еще не поздравила тебя с рождением сына, Тутмос, – сказала Хатшепсут, – прости, но в последние дни я была очень занята. Возникли разногласия по поводу объема и характера дани, которой ты обложил несчастных ханебу, так что номарх и мои сборщики налогов торговались как старухи на базаре. Как поживает ребенок?
Тутмос пододвинул стул и сел рядом с ней, заворожено наблюдая, как гребень плавно скользит сквозь шелковые пряди.
– Ты подстриглась, – сказал он.
– Да. Мне больше нравится, когда волосы чуть выше плеч. Тогда шее не так жарко. Как твой ребенок?
– Он здоровый, сильный, хорошо сосет и очень похож на нашего отца. Истинный Тутмосид!
Она криво усмехнулась.
– Принеси его ко мне, чтобы я сама могла судить, что в нем воистину от Осириса-Тутмоса, а что – от тщеславия самодовольного отца.
– Хатшепсет, – запротестовал он оскорблено, – даже слуги дивятся, до чего они похожи. Асет тоже довольна.
Этого говорить не следовало. Хатшепсут резким движением выдернула голову из-под гребня и встала, отшатнувшись от своего собеседника.
– Ну еще бы! Ей повезло, что твой сын унаследовал твою царственную кровь, а не грязную жижу ее низкородного семейства.
Он уже открыл было рот, чтобы дать ей гневную отповедь, но женщина остановилась подле стола, налила вина и приказала Нофрет поднять занавеси на окнах. Когда солнечный свет, а с ним и птичьи трели хлынули в комнату, она передала ему бокал и снова опустилась за свой туалетный столик. Нофрет открыла баночку с румянами.
– А что насчет имени? – спросила она.
Он подался вперед, немедленно забыв о гневе.
– Жрецы советуют мне назвать его Тутмосом, говорят, что это имя заряжено магической властью. Асет…
– Знаю! – нетерпеливо перебила она. – Асет довольна.
– Нет, – ответил он. – Асет не довольна. Она хотела назвать его Секененра.
Хатшепсут расхохоталась и тут же подавилась вином, которое пошло ей не в то горло. Когда она наконец прокашлялась и снова смогла говорить, Тутмос обнаружил, что, неожиданно для себя самого, улыбается вместе с ней, настолько заразительным оказалось ее веселье.
– Ой, Тутмос, ты только подумай! Секененра! Неужели Асет видит своего сына мужем, могучим в битве, поражающим врага, воителем из легенд и песен? Имя великого и отважного Секененра, моего бога-предка, разумеется, могущественное имя, но разве бедняжка Асет не понимает, что на нем лежит тень, ведь добрый Секененра потерпел поражение от гиксосов и погиб в плену? Наверное, она забыла!
– Может быть. И все же это доброе и священное имя.
– Ты прав, – согласилась она, на этот раз серьезно, – но имя Тутмос больше подходит сыну фараона в наши дни.
Ей хотелось спросить его, о каком будущем для своего мальчика он мечтает, на что надеется и чего страшится, как всякий отец, но их слишком многое разделяло, чтобы пускаться в такие откровенности. Каким видит будущее своего малыша Асет, она знала и без слов, насквозь видя тщеславную, исполненную мелкого честолюбия душонку этой женщины.
«Хотя не такое уж оно и мелкое, ее честолюбие, – подумала она, с неожиданной тревогой глядя в будущее. – Тутмос. Имя моего добродушного, изнеженного брата? Или сильного, могучего царя? Но к чему раздумывать об этом сейчас, когда мой собственный ребенок еще не увидел свет Ра?»
– Поедем сегодня на болота, – неожиданно предложил Тутмос. – Я хочу поохотиться на водяную дичь. Прокатимся не спеша до Луксора и обратно, ты подышишь воздухом.
– Наверное, я поеду, – кивнула она. – Я сегодня плохо отдохнула, и спина болит не переставая. Я рада за тебя, Тутмос, и за Египет, – сказала она, подходя к нему ближе. – Что бы я ни говорила, произвести на свет царского отпрыска – это большое дело.
Она нежно поцеловала его в губы, и они, сплетя руки, медленно пошли через сад к ступеням у воды, где сели на теплый камень и смотрели, как их лодка неторопливо скользит к своему месту у позолоченных причальных столбов. Когда судно привязали, они взошли на борт, сели бок о бок на носу и успели увидеть, как, не подгибая тонких длинных ног, взлетела цапля, взмахивая белыми крыльями, прежде чем гребцы вытолкнули лодку на середину реки и она тихонько поплыла в косых лучах вечернего солнца.


Три недели спустя ранним утром благородных и титулованных фиванцев созвали в приемный зал царицы. Когда они, полусонные, вошли в зал, то обнаружили там фараона, который ждал их, дрожа от нетерпения.
– У ее величества начались роды, – объявил он. – Вам, князьям Египта, дано право присутствовать при этом вместе со мной. – И он исчез за дверью, из-за которой узкой желтой лентой струился свет.
Хатшепсут лежала с закрытыми глазами, безвольно вытянув руки поверх покрывала. Если бы не легкая дрожь, пробегавшая время от времени по ее пальцам, и едва заметные движения головы, собравшиеся подумали бы, что она спит. Схватки начались накануне в полдень, и к вечеру она совсем выбилась из сил. Лекарь дал ей макового отвара, и роженица погрузилась в сумеречный мир текучих образов, озаряемый яркими вспышками нестерпимой боли. Сны следовали один за другим, но в редкие моменты просветления Хатшепсут открывала глаза и видела над собой встревоженное лицо Тутмоса, а на стенах подле него тени множества людей. Наконец в голове у нее совсем прояснилось, и в ту же минуту она услышала, как повитуха сказала:
– Ребенок вот-вот родится!
Жуткая боль сжала ее в своих тисках, но она только плотнее стиснула губы и замотала головой, крайним усилием воли сдерживая крик.
Когда боль отступила, лекарь нагнулся и прошептал ей в самое ухо:
– Я больше не могу поить вас маковым отваром, ваше величество, да он все равно не поможет, потому что ребенок вот-вот появится на свет.
Она слабо кивнула, всего раз, и отвернулась от него, собираясь с силами, чтобы встретить последний спазм боли, который уже накатывал на нее черной волной. Крупные капли пота выступили у нее на лбу, но она даже не пискнула, а крик повитухи перекрыл боль.
– Девочка, благородные люди Египта, это девочка! Мужчины ринулись вперед взглянуть на царевну, которая едва слышно захныкала. В давке Сенмут увидел, как Хатшепсут приподнялась на локте, ее зрачки были расширены от наркотика, а кожа побледнела и словно бы истончилась, сделавшись похожей на скомканные простыни.
– Помогите мне сесть! – скомандовала она, и лекарь осторожно приподнял ее. Она протянула руки к дочери и прижала ее к груди. Тутмос опустился перед ней на одно колено, и она улыбнулась ему дремотно, все еще не выбравшись из моря маковых грез.
– Это девочка, Тутмос. Прекрасная, нежная дочь Амона! Посмотри, как она держится за мою руку своими крохотными пальчиками!
– Воистину она нежна и прекрасна, как ты, Хатшепсет, – ответил он улыбаясь. – Бутон от Цветка Египта! – Он поцеловал ее в щеку и встал, но она уже не смотрела на него. Игнорируя кормилицу, которая терпеливо ждала у изголовья, Хатшепсут разглядывала покрытую черным пушком головку, покоившуюся на сгибе ее локтя.
Тутмос обратился к кучке обрадованных мужчин:
– Документы ждут ваших печатей. Писец Анен поможет вам у дверей.
Перешептываясь, они пошли к выходу.
– Ее величество цела и невредима, хвала Амону! – громко сказал Юсер-Амон Хапусенебу, и остальные согласно закивали.
– У нее много сил. Скоро Египет снова почувствует ее руку, – ответил Хапусенеб, который, как и Юсер-Амон, боялся того же самого. Выйдя из комнаты, придворные стали ждать, когда Анен возьмет их печати.
Сенмут тоже повернулся к дверям, но голос, раздавшийся с ложа, остановил его. Хатшепсут позвала его; он подошел к ней и поклонился. Пен-Нехеб тоже приблизился и остановился в ожидании, с присвистом дыша и устало переминаясь с ноги на ногу. Повелительница нежно высвободила край своей ночной сорочки из крохотного кулачка и протянула им ребенка.
– Возьми мою дочь, Сенмут.
Видя, что он колеблется, она повторила:
– Возьми ее! Я назначаю тебя царским опекуном. Отныне за ее здоровье и безопасность отвечаешь ты, и я знаю, что под твоим присмотром она не вырастет ни слишком избалованной, ни чересчур покорной. Распоряжаться в детской будешь ты, кормилица – вот она – будет во всем тебе подчиняться.
Бережно, с бесконечной, удивительной нежностью Сенмут принял крохотный сверток и поглядел в лицо, так Похожее на лицо его любимой, что он не удержался и перевел взгляд с дочери на мать, а Хатшепсут, вздохнув, откинулась в постели.
– Мне необходимо было знать, что моя дочь в надежных руках, – пояснила она мужчинам, – ведь в таком большом дворце, как этот, может произойти все, что угодно; разве я могу уследить за всем? На тебя, пен-Нехеб, я возлагаю заботу о будущем образовании девочки. Пусть учится, как в свое время училась я, не только в классной комнате, но и на армейском плацу, и пусть все двери к знанию будут для нее открыты. Ей не обойтись без твоей многолетней мудрости.
Она опустила веки, и им показалось, что она заснула. Но тут ее глаза снова открылись, и она велела им идти.
Пен-Нехеб отправился домой спать, а Сенмут прошел в детскую и сам положил малышку в позолоченную колыбельку, подоткнул ей одеяльце, а уходя, убедился, что один телохранитель его величества стоит на часах у дверей, а другой в саду, под высоким узким окном. Этого ему показалось недостаточно, и он сам пошел к Нехези просить, чтобы тот дал еще людей из отряда телохранителей на охрану детской. Только после этого, довольный, он вернулся в свой крохотный дворец.


Хатшепсут с беспокойством и нетерпением ждала, когда будет выбрано имя для дочери. Она уже начала вставать и предпочитала сидеть в низеньком прикроватном кресле, а не лежать. Хотя молодая мать по-прежнему чувствовала себя слабой и опустошенной, ее тело уже начинало набирать прежнюю силу, а живот подтянулся и снова стал плоским. И вот настал день, когда она с презрением швырнула в угол платье и приказала принести привычную мужскую одежду, радуясь былой свободе. Как раз когда она сидела, не зная, какой пояс выбрать из той груды, что держала перед ней на вытянутых руках Нофрет, объявили, что пришел второй верховный жрец Амона. Царица приказала немедленно впустить его, а когда он вошел и поклонился, не стала тратить время на любезности.
– Ну, говори же! – рявкнула она. – Какое выбрано имя? Он улыбнулся.
– Это был долгий и сложный выбор, ведь отпрыск чистых царских кровей должен иметь могущественное имя, способное защитить от любых опасностей.
– Да, да! Разумеется!
– Девочка будет носить имя Неферура, ваше величество.
Его слова повисли в воздухе. В комнату вдруг словно ворвался порыв холодного ветра, тяжкое, зловонное дыхание прошлого, от которого кровь отлила от лица Хатшепсут, а Нофрет задрожала и украдкой оглянулась на статую бога, однако жрец ничего, казалось, не почувствовал.
Потрясенная, Хатшепсут сделала ему знак приблизиться.
– Повтори имя, которое ты назвал, Ипуиемре, я, кажется, плохо расслышала.
– Неферура, ваше величество. Неферура. Она попробовала еще раз.
– Этого не может быть. Конечно, это могущественное имя, но его сила недобрая, и магия, заключенная в нем, злая. Вы ошиблись.
Жрец оскорбился, хотя и не подал виду.
– Никакой ошибки, ваше величество. Мы много раз вглядывались в знаки. Ее имя Неферура.
– Ее имя Неферура, – безжизненным голосом повторила она за ним. – Очень хорошо. Амон сказал свое слово, и дитя будет носить это имя. Ты можешь идти.
Пятясь, он пошел к выходу, поклонился, стражник распахнул дверь и снова закрыл ее за ним.
Хатшепсут сидела точно в трансе, глядя в пространство перед собой и беспрестанно бормоча имя.
– Пошли Дуваенене к фараону, – наконец приказала она Нофрет, – пусть передаст фараону имя. Сама я не могу идти. Думаю, сегодня мне лучше полежать. Неферура, – медленно произнесла она вновь, пока Нофрет расстилала постель. – Дурное предзнаменование для моей маленькой красавицы. Надо бы послать за чародеем, пусть заглянет в ее будущее.
Но подобное нездоровое любопытство было не в ее характере, она это знала и потому за жрецом Сета не послала.
Тутмос передал с Дуваенене свое официальное согласие с выбором имени, но сам не пришел. Она знала, что он сейчас с Асет в детской малыша Тутмоса. Вытянувшись на боку и положив голову на согнутую в локте руку, Хатшепсут бесцельно глядела в надушенный полумрак своей спальни и думала о своей сестре Неферу-хебит и маленькой газели, которых давно уже не было на свете.
Она так и не встала. Сенмут каждый день приносил ей девочку, она играла с ребенком, прижимала его к себе, улыбалась, но с ложа не поднималась. Ее охватила ужасная усталость, мертвящая, убийственная апатия. День за днем она только и делала, что пила, спала и ела, не покидая надежного убежища своей комнаты. В аудиенц-залах и министерских кабинетах дворца Хапусенеб, Инени и Ахмуз, отец Юсер-Амона, выбивались из сил, пытаясь справиться с растущей горой работы, а Тутмос и Асет охотились, катались на лодках и пировали; суета и беспрестанное мельтешение их рабов и прислуги только раздражали измотанных людей, которые от зари до зари корпели в своих кабинетах.
Сенмут как-то пытался сказать Хатшепсут, что без ее властной руки огромная государственная машина Египта скоро встанет, но та лишь раздраженно велела ему заниматься своими делами и напомнила, что люди не просто так становятся министрами.
Тогда он обратился к Тутмосу, зная, что, кроме фараона, идти больше не к кому, хотя его тошнило при одной мысли о встрече с ним. Время Сенмут выбрал неподходящее. Тутмос, Асет и их маленький сын как раз отплывали в Мемфис поклониться богине Сехмет, так что Сенмуту пришлось говорить с ним среди толпы прихлебателей на ступенях у причала царской барки, которая покачивалась на воде, развернув флаги в ожидании фараона.
Тутмос просто отмахнулся от него.
– Вернусь, тогда и посмотрим, – бросил он, не сводя глаз с Асет, которая, покачивая бедрами, взошла по сходням, обернулась и поманила его к себе.
Сенмут отошел, еле сдерживая беспомощный гнев. А когда Тутмос вернулся, ничего не изменилось, пиры продолжались по-прежнему.
Наконец жарким душным вечером к Хатшепсут отправился Нехези. Он без предупреждения ввалился в покой, где она сидела на постели абсолютно голая, не считая тонюсенькой повязки на бедрах, и вяло перебирала на коленях полузасохшие цветы лотоса; на столике возле кровати стоял пустой винный кувшин. Поклонившись, генерал решительно шагнул к ложу и остановился, глядя на женщину сверху вниз.
– Пора вставать, ваше величество, – не допускающим возражений тоном сказал он. – Дни летят, Египет нуждается в вас.
Она поглядела на него лишенными блеска глазами.
– Как ты попал сюда, Нехези?
– Приказал моему солдату пропустить меня, разумеется.
– Чего ты хочешь?
Он настойчиво склонился над ней.
– Я ничего не хочу, ваше величество, но ваша страна жаждет вновь почувствовать вашу руку. Почему вы лежите здесь, точно больной ребенок? Куда подевался командир царских храбрецов? Я не пойду за вами в бой, нет, пусть хоть тысячи тысяч кушитов соберутся под стенами города!
– Это государственная измена! – На миг в ее голос вернулась былая суровость. – Кто ты такой, черномазый Нехези, чтобы говорить с царицей в таком тоне?
– Я – хранитель вашей царской печати, бесполезного куска железа, который болтается у меня на поясе и уже начинает мне надоедать. Я ваш генерал, чьи солдаты толстеют и бесятся от безделья. Почему вы не встаете?
Она поглядела на могучие черные руки, умоляюще разведенные в стороны, мускулистый торс, спокойное лицо, лучившееся жизненной силой, и обиженно заворочалась под прохладным льном.
– У меня голова горит, – сказала она, – и день за днем я как в бреду. С тех пор как жрец назвал мне имя моей дочери, я ослабла, устала так, будто это имя вытянуло из меня все силы. Я все время только о нем и думаю, Нехези. Оно не дает мне покоя.
– Это всего лишь слово, – отрезал он. – Да, в имени заключена великая сила, но только от человека, носящего его, зависит, будет эта сила дурной или доброй.
– Неферу-хебит умерла, – произнесла она медленно. – Случайно ли ее имя снова вошло в мою жизнь?
– Нет, – теперь он почти кричал на нее, – не случайно! Это хорошее имя, царское имя, имя, возлюбленное Амоном. Разве он даст дочери своей дочери имя, которое принесет ей вред? И разве ваша сестра умерла из-за имени? И неужели она бы стала насылать проклятие на вас, ту, которую любила и с кем при жизни делила все? Ваше величество, вы позорите себя, свою сестру и Отца вашего, Амона!
Не дожидаясь разрешения уйти, он смерил ее полным обжигающего презрения взглядом и выплыл из комнаты, рыкнув какой-то приказ стражнику у дверей.
Хатшепсут лежала, глядя ему вслед, ее сердце колотилось все быстрее. Его слова взволновали ее, в ужасе женщина спросила себя, что она делает здесь, в темноте и тишине, когда снаружи все живое радуется свету Ра и зеленые ростки снова пробиваются из земли. Но с места все же не сдвинулась.
Однажды утром, когда Асет нездоровилось, а простуда и больное горло сделали ее колючей и раздражительной, Тутмос пошел в детскую навестить дочь. Она, как обычно, спала; маленький Тутмос двигал ручками и ножками, улыбался и норовил выскользнуть из пеленок. Отец растерянно смотрел на девочку, морщина озабоченности пересекла его обычно гладкий лоб.
Наконец он вошел к Хатшепсут и сел в кресло у ее постели.
– Ну, как ты сегодня? – спросил он. Она посмотрела на него искоса.
– Неплохо. А ты как себя чувствуешь в роли правителя?
– Никак. Пусть всем занимаются министры. А иначе зачем они нужны?
Его слова до такой степени напоминали ее собственный ответ Сенмуту, что она села в постели, пораженная ужасом.
– Ты что, хочешь сказать, что не просматриваешь каждый день депеши?
– Нет, не просматриваю. Чтение мне никогда не давалось, а бормотание писцов меня усыпляет. Зато я отлично поохотился!
Вид его глупого самодовольного лица взволновал ее больше, чем что бы то ни было за последние несколько недель, ей захотелось протянуть руку и пощечиной согнать эту бестолковую усмешку с его физиономии; разозлившись, она соскользнула с кровати и позвала Нофрет, приказав принести ей одежду.
– Я-то думала, ты тут правишь в свое удовольствие! А ничего, оказывается, не делалось!
Умоляющее лицо и гневно поджатые губы Сенмута встали перед ее глазами, но о чем он ее просил, она так и не смогла вспомнить.
– Значит, пока я отдыхала, ты только и делал, что играл в игрушки?
– В игрушки? В них только дети играют.
– О, мой бедный Египет, – прошептала она, – что я с тобой сделала?
Озадаченный, он повернулся к ней как раз в тот момент, когда она скользнула в широкое платье и затянула его поясом.
– Хатшепсет, – начал он было, но она приказала принести еды и молока и только потом перевела на него взгляд.
– Я хотел поговорить с тобой о Неферуре, – продолжал он. Она выслушала имя бесстрастно, дивясь, почему оно так расстраивало ее раньше. Туман в ее голове быстро рассеивался, хотя ноги все еще дрожали. Мыслями она уже была в аудиенц-зале, предвидя, какая огромная пачка нечитаных документов ждет ее печати.
– А что с ней такое?
– Ты говорила с лекарями? Она выглядит слабоватой.
– Сенмут тоже это заметил, но они говорят, что она просто хрупкая девочка и со временем вырастет такой же сильной и здоровой, как бычок в твоем загоне. – Уголки ее губ поползли вверх. – Из нее выйдет хороший фараон.
Его так и подбросило в кресле.
– Ну, это уж мне решать!
Появилась Нофрет, за ней – целая вереница служанок, нагруженных подносами с едой. Давно уже Хатшепсут не ела так основательно. Она уселась на подушки и принюхалась, предвкушая еду.
– Рыбка! Славная рыбка!
Неожиданно она посмотрела на Тутмоса в упор.
– Я так не думаю. Готов ли ты, фараон, объявить Неферуру царевичем короны, своим наследником?
– Нет конечно! Что за нелепая идея!
– Твой отец поступил именно так, и если бы не ты, я была бы сейчас фараоном! Значит, ты считаешь его нелепым?
Нофрет сняла крышку с серебряного блюда и положила еды на тарелку Хатшепсут.
– Да, считаю. Нет больше никакой необходимости спорить из-за престолонаследования. Я собираюсь объявить своим наследником моего сына Тутмоса и со временем женить его на Неферуре, чтобы узаконить его право.
– Ничего подобного.
Она отправила в рот большую ложку еды и, смачно жуя, потянулась за водой.
– Можешь объявлять все, что тебе будет угодно, Тутмос, но я никогда не позволю Неферуре выйти замуж за Тутмоса. Я решила основать новую династию – династию цариц. Я перепишу закон.
Он был потрясен.
– Никто не может переписать закон! Фараон должен быть мужчиной!
– Что ты хочешь этим сказать? Что у фараона должны быть мужские органы или что он должен править страной решительно и твердо, как подобает мужчине? Кто из нас Египет, Тутмос, – ты или я? Можешь не отвечать и закрой, пожалуйста, свой рот, ты меня от еды отвлекаешь. Египтом правлю я, а после меня придет Неферура и станет фараоном.
– Фараоном будет Тутмос!
– Не будет!
Тутмос встал, еле сдерживая желание поддеть как следует ногой ее стол, чтобы все ароматные блюда выплеснулись ей в лицо.
– Амон мне в свидетели: Тутмос будет править Египтом, и это так же верно, как то, что я – фараон! – прорычал он. – Ты спятила, как перегревшаяся на солнце шавка!
– Ой, Тутмос, уходи. – Улыбаясь, она махнула на него рукой. – Да, и вот еще что. Если не объявишь Неферуру своей наследницей – никогда больше не бывать тебе в моей постели. Это я тебе обещаю.
Разъяренный, Тутмос зашагал к двери.
– Невелика потеря. Стерва! Сука! Нужны мне твои кости! Он распахнул тяжелую бронзовую дверь и вышел; но не успел, спотыкаясь, пробежать и половины коридора, как на него нахлынули воспоминания о тех немногих ночах, которые он провел, забыв обо всем на свете, в ее объятиях, и, выскочив в ее заросший тенистыми раскидистыми ивами сад, фараон выругал жену последними словами.
Час спустя мужчины в аудиенц-зале услышали быструю решительную поступь, которая приближалась к ним, и подняли головы. За дверью подскочил и отдал честь солдат, древко его копья со стуком ударилось в пол. В следующий миг в зал ворвалась Хатшепсут собственной персоной. Кобра горела у нее во лбу, вокруг бедер развевалась коротенькая мальчишеская повязка. Широкими, точно от злости, шагами она пересекла комнату, в наступившей вдруг тишине отчетливо были слышны деловитые шлепки ее золоченых сандалий. Она еще не поравнялась со своими министрами, а они уже простерлись ниц. Ее рука, вся в кольцах, уперлась в узкое бедро, и она остановилась, оглядывая их.
– Встаньте, вы все. Клянусь Амоном, вы тут в бумагах по колено. Нехези, печать. Хапусенеб, начнем с твоего ведомства. Инени, принеси мне кресло, я сяду. Глупые и ленивые министры, вот вы кто, надо же было довести кабинет до такого состояния!
Все поднялись улыбаясь, в глазах светилась благодарность.
В ее ответной улыбке читалось полное понимание их чувств.
– Египет сам пришел к вам, – сказала она, усаживаясь в кресло, которое торопливо пододвинул к ней Инени, и протягивая руку за первым свитком. – Друзья мои, мы превратим эту страну в величайшую державу в истории. Мы будем натягивать поводья до тех пор, пока ни в Фивах, ни в целом Египте не останется никого, кто осмелится противостоять нам. Все наши прежние труды будут несравнимы с могущественными деяниями, которые мы станем совершать отныне, и даже фараон умолкнет.
Она поискана среди собравшихся Сенмута и, встретив его взгляд, убедилась, что он ее понимает. Тогда она склонилась над первым письмом, а писец Анен сел на пол у ее ног, пристроил свою подставку на колени, разложил на ней палочки для письма, расставил чернильницы.
– Фараон готовится объявить наследника, – сказала она им, не отрывая глаз от письма. Всем сразу стало ясно, в чем причина ее столь стремительного выздоровления. – Он говорит… – Тут она сделала паузу и обвела собравшихся настороженным взглядом. – Он говорит, что Ястребом-в-Гнезде станет юный Тутмос.
Никто не произнес ни слова, и она в задумчивости похлопала себя свернутым в трубку письмом по губам.
– Но мы пойдем в храм и послушаем, что скажет Амон. Мой отец этого не хочет; я уверена.
Юсер-Амон хотел было возразить, что, поскольку оба претендента не вышли еще из пеленок, все споры бессмысленны. Но Хапусенеб послал ему предостерегающий взгляд, тот закрыл рот и кашлянул, ничего не сказав.
– Ну а пока за работу! – закончила Хатшепсут. – Чтобы расти, нам нужен мир, покой и все возможные дары бога.
Все поняли, что речь идет не о них.
К Новому году завалы работы были расчищены, и Хатшепсут принялась неуклонно собирать в единый кулак власть, которая принадлежала ей с тех самых пор, как ее отец объявил ее царевичем короны. Она не давала пощады ни своим помощникам, ни себе, понимая, что только в ней заключена вся надежда Египта. Она знала, что если хочет, чтобы в один прекрасный день ее дочь Неферура стала царем, то нужно перекрыть остальным все подступы к трону Гора. Она долго обсуждала этот вопрос с Сенмутом и Хапусенебом, и все трое пришли к выводу, что при жизни нынешнего фараона – а значит, и при ее жизни тоже – мало что можно сделать. Но желание Хатшепсут передать трон Неферуре все возрастало, и она неустанно искала способы, как обеспечить безопасное восшествие девочки на престол после своей и Тутмоса смерти.
С прозорливым коварством Хатшепсут начата ставить своих людей на высшие посты в храме. Но сбросить Менену было не в ее власти, поскольку за него стоял Тутмос. Избирать верховного жреца мог только фараон, и потому Менена продолжал быть советником и доверенным лицом Тутмоса, пока Хатшепсут окружала его своими шпионами. Не спеша, постепенно она привлекла на свою сторону всех номархов, наместников и губернаторов, регулярно наведывалась в казармы, где разговаривала с солдатами, посещала дома и поместья генералов, которые были без ума от ее очарования и живости. Но делала она это все не для себя одной. Египту нужна сила. Верховная власть Амона должна быть непререкаемой. Это было ее приношение богу и стране, которая сверкала перед ней, точно драгоценность, сине-зелено-коричневыми лучами.
Она назначила Сенмута своим главным управляющим, зная, что ничто в ее доме не пройдет незамеченным для его рачительного хозяйского взгляда. Окруженная его заботой, росла ее дочь, которая уже начала ковылять по детской, всегда под защитой его длинных рук. Царица часто приглашала молодых аристократов Яму-Нефру, Джехути и Сен-Нефера отобедать или поохотиться с ней, памятуя, что они происходят из семей, почти столь же древних, как ее собственная, и так же почитающих многочисленные традиции и обычаи отцов. Сначала она не знала, как они отнесутся к женщине, которая займет трон царя, а не царицы. Они приносили ей богатые подарки, осыпали ее похвалами, льстили ей, но в их темных глазах явственно читалось презрение, питаемое к выскочкам вроде Сенмута, хотя они и воздавали ему все приличествующие почести. Как-никак он был самым могущественным человеком в стране, вторым после царицы, и они это знали.
Когда ход государственной машины Египта стал благодаря ее неусыпным заботам ровным и плавным, она обратила свое внимание на школу архитекторов, которые составляли отдельный класс общества, почитаемый царями с начала времен. Ее внимательный взор остановился на молодом и молчаливом Пуамре, дар которого показался ей многообещающим. Она поручала ему строить для себя и фараона, и он оправдал ее надежды быстрым и точным исполнением. И все же он оставался для нее загадкой. Он редко посещал храм и друзей имел совсем немного, зато часто ездил на север, в Бубастис, откуда возвращался в Фивы еще более замкнутым и каким-то утомленным. Никто не знал наверняка, как именно служил он своей богине Бастет, Бегущей Кошке, но все догадывались. Тем не менее он был на свой манер глубоко и недемонстративно предан Хатшепсут и все чаще появлялся на совещаниях узкого круга доверенных лиц, где тихо сидел, наблюдая за остальными, вставлял время от времени краткие, точные замечания, разряжая ими напряжение, и тут же снова уходил в свои тайные мысли. Другим новичком в окружении царицы был Аменофис. Хатшепсут, знавшая отца Аменофиса еще со времен войны в пустыне, сделала его помощником управляющего, и он скоро показал, на что способен. Они с Сенмутом делили между собой обязанности по управлению дворцом. Аменофис был быстр, хорош собой, сложением немного напоминал лошадей, которых любил так, что, несмотря на усталость и загруженность, всегда находил время запрячь колесницу и провести пару часов, гоняя между Фивами и Луксором. Иногда Сенмут соблазнялся его приглашением, и они, грохоча, вместе мчались через пустыню в лучах оранжевого заката, поднимая клубы красной пыли. Аменофис неизменно выходил победителем в их дружеском соревновании, ибо к вечеру Сенмут обычно уставал не на шутку, так что в конюшни они возвращались в таком порядке: впереди рысью ехал Аменофис с гордо поднятой головой, а за ним, мрачно усмехаясь, тащился Сенмут. Хатшепсут были нужны люди талантливые и выносливые. Все ее помыслы занимала только власть, царицу никогда не оставляло чувство, что времени мало, можно не успеть, и потому все ее чиновники, глашатаи и писцы молились богам, чтобы те послали им здоровья и помогли не надорваться на службе. Но и сама она трудилась не покладая рук, не щадя себя, и постепенно, к огромному своему удовольствию, увидела, как баланс сил едва заметно начал меняться в ее пользу. Одно за другим все поводья колесницы власти оказывались в ее руках.


Как-то жарким полднем Хатшепсут пошла взглянуть на ребенка Асет. Взяв с собой Сенмута и Хапусенеба, она без объявления скользнула в приемную второй жены. Та как раз играла с одной из своих девушек в шашки, в задумчивости упершись острым локтем в край доски из алебастра и черного дерева. Асет была так поглощена игрой, что Хатшепсут незамеченной подошла к ней вплотную и целую минуту простояла, дожидаясь, когда игроки почувствуют ее присутствие. Вдруг Асет вздрогнула от неожиданности и зацепила коленкой игральную доску. Шашки с грохотом попадали на пол, за ними повалились и Асет со служанкой.
Хатшепсут обвела глазами комнату. Она была солнечная, просторная и, очевидно, почти необитаемая, ибо все знали, что Асет и Тутмос практически неразлучны. Тем не менее ложе, столы, кресла, алтари и статуи были из золота, а стены тускло переливались – гибкие, текучие фигуры людей, животных и растений на них были выложены электрумом. Заботливая рука фараона чувствовалась во всем, и Хатшепсут наказала себе спросить при случае у Инени, сколько средств из казны Тутмос потратил на Асет, – тот, будучи казначеем, должен был это знать. Потом она перевела взгляд на склоненную перед ней голову женщины, ее беспорядочно разметавшиеся по плитам пола темные волосы. Наконец Хатшепсут заговорила:
– Поднимись, Асет. Я пришла взглянуть на твоего малыша. Асет вскочила, лукаво улыбаясь, ее близко посаженные глаза и тонкие губы вызвали у Хатшепсут такой приступ раздражения, что она вскинула голову, а ее улыбка тут же погасла. Она давно не видела танцовщицу и приготовилась сделать над собой усилие, чтобы полюбить ее. Но высокомерная заносчивость зарвавшейся выскочки снова ее оттолкнула.
– Пошли за ним кормилицу, – резко скомандовала она. – Мы желаем составить о нем свое мнение. Фараон утверждает, что он похож на нашего отца.
– И правда похож! – тут же подхватила Асет и хлопнула в ладоши, повернувшись к компаньонке. Пока та поспешно выходила из комнаты, Хатшепсут проглотила резкий ответ, который вертелся у нее на языке. Откуда Асет знать об этом сходстве, если она ни разу в жизни не видела Тутмоса I. Хатшепсут и представить себе не могла, чтобы ее отец захотел иметь что-либо общее с этой тощей выскочкой, худющей, как недокормленная кошка. И снова Хатшепсут в который уже раз подивилась абсолютной неразборчивости брата. Кто знает, быть может, эта Асет была уже настолько уверена в себе еще до того, как фараон прибыл в Асуан, что посмела наложить на него чары?
Пока эти мысли проносились у нее в голове, она подробно расспрашивала Асет о жизни маленького Тутмоса: что он ест, как спит, с чьими детьми играет. Асет отвечала скороговоркой, впрочем уважительно, то и дело стреляя глазами на двоих высоких молчаливых мужчин, стоявших по обе стороны от царицы. Они безмолвно смотрели на нее, их холодные немигающие глаза словно бросали ей вызов. Наконец дальняя дверь распахнулась и вошла кормилица, ведя за руку коренастого темноволосого крепыша, который, хоть и нетвердо стоял на ногах, храбро шагал вперед, не боясь упасть. Едва Хатшепсут увидела его в раме отполированной до блеска двери, спокойствие изменило ей. Вне всякого сомнения, перед ней был Тутмосид. Его плечи были расправлены, спина выпрямлена. Круглые черные глаза немедленно заметили Хатшепсут и уставились на нее без страха, но с вопросом. Черты его лица были сильные и грубоватые, а под коротким носишкой, все еще по-детски бесформенным, выдавались вперед зубы, придавая мальчику хищный, как у деда, вид.
Они с кормилицей подошли ближе и поклонились, причем мальчик уверенно кивнул головой, так что головной убор царевича съехал ему на глаза. Кормилица выпустила его руку, а Хатшепсут опустилась на колени и поманила ребенка к себе. Он доковылял до нее, но обнять себя не позволил, а остановился, переводя взгляд с нее на мать и обратно, и сунул короткий толстый палец в рот. Сосредоточенно сося его, он спокойно посмотрел Хатшепсут прямо в лицо. Вдруг, не вытаскивая утешительного пальца изо рта, мальчик пробормотал что-то нечленораздельное.
Хатшепсут подняла голову:
– Сенмут, что думаешь?
Мысли Сенмута устремились далеко вперед, он уже видел мальчика юношей, волевым, решительным, резким, копией Тутмоса I. Спокойное лицо и ровный голос царицы поразили его, но он тут же нашелся с ответом.
– Он и впрямь несет на себе печать царственного семени, от которого происходит.
– А ты, Хапусенеб?
Хапусенеб медленно кивнул, его мысли, как обычно, были надежно скрыты под маской учтивого дружелюбия.
– Я вижу в нем вашего отца, вне всякого сомнения, – согласился он.
Хатшепсут встала и сделала кормилице знак увести ребенка, а Асет самодовольно ухмыльнулась.
Когда крепкие маленькие ножки скрылись из виду, Хатшепсут повернулась к Асет.
– Никогда больше не надевай на него этот убор, – сказала она.
Хотя в ее словах не было ничего дурного и сказаны они были спокойно, все присутствующие услышали в них предупреждение.
– Мой муж провозгласил его наследником короны, но он еще мал и потому должен ходить бритым, как другие дети.
И не забивай ему голову глупыми и тщеславными мыслями, Асет, иначе мы с тобой поссоримся.
Асет поклонилась, ее лисье лицо окаменело, точно маска.
И вдруг Хатшепсут улыбнулась.
– Он красивый мальчик, истинный царевич Египта и сын, которым Тутмос может гордиться, – сказала она. – Смотри же, не испорти его. А теперь возвращайся к игре. Я больше не буду тебя беспокоить.
Хапусенеб наклонился и собрал рассыпавшиеся фигуры, потом с серьезным видом расставил их на доске. Асет снова простерлась ниц, и дверь за посетителями закрылась.
Оставшись одна, Асет нахмурилась и уставилась перед собой, острыми белыми зубками нервно грызя ногти.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Искушение богини - Гейдж Паулина


Комментарии к роману "Искушение богини - Гейдж Паулина" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100