Читать онлайн Искушение богини, автора - Гейдж Паулина, Раздел - Глава 15 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Искушение богини - Гейдж Паулина бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5.83 (Голосов: 24)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Искушение богини - Гейдж Паулина - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Искушение богини - Гейдж Паулина - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Гейдж Паулина

Искушение богини

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 15

Семь дней спустя, в драгоценные часы утренней прохлады, египетское войско выстроилось в пустыне, милей южнее Фив. Оно опаздывало на два дня, потому что Джехути со своими людьми заблудился, пытаясь срезать дорогу через холмы. Все это время Хатшепсут не находила себе места от злости. Аахмес пен-Нехеб, как всегда спокойный, объяснял ей, что они все равно не успели бы атаковать нубийцев раньше, чем те доберутся до второй крепости, поэтому два дня ничего не решают, но она продолжала бушевать и мерить шагами дворец, изнемогая от желания выступить поскорее.
Тутмос проводил это время у матери, которая прожужжала ему все уши своими советами. В конце концов он не выдержал и пошел к Хатшепсут, но та безапелляционно отослала его прочь в довольно резких выражениях. Ночь перед походом он провел на царском ложе один, и будущее представлялось ему мрачным.
Наутро фараон вместе с Хатшепсут, пен-Нехебом, Хапусе-небом и Нехези стоял на трибуне, сооруженной специально ради этого случая, и принимал парад. Утро видалось чудесное, легкий ветерок колыхал знамена и развевал флаги, войско было обсыпано тысячами ярких бликов, словно сухой трут искрами, – это солнце сверкало на остриях копий и лезвиях боевых топоров. Плотно сомкнув ряды, глядя прямо перед собой, пехота недвижно ждала. Далеко на заднем плане виднелись палатки – маленькие белые конусы, похожие на игрушечные пирамидки. Левый и правый фланги четырехтысячного войска составляли колесницы, легкие, миниатюрные, окованные медью; спицы огромных колес тускло блестели. Лошади тоже ждали, вскидывая гнедые головы, красные, желтые и белые плюмажи весело трепыхались на ветру. Хатшепсут смотрела на мощь и славу Египта, его главную опору.
Прямо перед ней стояла дивизия Гора, знаменосец которой был украшен крючковатым клювом и хищными глазами бога. У подножия трибуны выстроились генералы в полном боевом облачении. Ближе всех к ней был ударный отряд – несгибаемые воины с несгибаемым взглядом, те, которые первыми погибали и последними покидали поле сражения. Между ними стояли офицеры: луки через плечо, древки копий врыты в песок. Князем дивизии Гора был назначен Хапусе-неб. Он предпочел идти с солдатами, а не ехать впереди войска в свите фараона. Как и все, он тоже ждал, не сводя холодных глаз с женской фигуры на помосте. Хотя Тутмос и облачился в двойной венец, люди смотрели только на Хатшепсут. Она была одета, как подобает главнокомандующему: узкая белая повязка вокруг бедер, скрывающий волосы кожаный шлем до плеч и белые кожаные перчатки с раструбами, чтобы не поранить руки тетивой лука и не натереть поводьями. Обута она была в кожаные белые сапоги, запястья под перчатками охватывали толстые серебряные браслеты командира царских храбрецов. Лишь одна деталь костюма выдавала истинный статус Хатшепсут. Над ее лбом вздымалась маленькая серебряная кобра, и даже тем, кто стоял в задних рядах, было хорошо видно, как она вспыхивает на солнце. Взгляд молодой женщины пробежал по рядам пехотинцев, голубым шлемам колесничих, поднялся наконец над лесом копий и луков и устремился к дворцу, ярко-красному, несмотря на расстояние. Она стремительно повернулась к Тутмосу, думая о Сенмуте, который ждет сейчас на крыше, и об Инени и Юсер-Амоне, которые поднялись на стену посмотреть, как будет проходить войско.
– Кто будет говорить, ты или я? – спросила она. – Пен-Нехеб, мы готовы? А где же царские храбрецы?
Она встревожено повернулась к Нехези, и тот поклонился, вытянув руку в кожаной перчатке.
– Вот они подходят, – сказал он. – Воины опаздывают, но я не буду просить за них прощения, ваше величество, сейчас вы сами поймете почему.
Из-за небольшой рощицы на берегу выходили, закинув за спину щиты и поднимая ногами клубы пыли, полсотни смелых. За ними катилась новая, сверкающая золотыми пластинами, искусно сработанная и изукрашенная колесница: на горделиво приподнятом носу высечены перья Амона, с каждого бока смотрит глаз Гора. Вся упряжь была выполнена из тонкой и прочной кожи, удила и мундштуки сделаны из золота. Колесничий взмахнул кнутом, крепкие приземистые лошадки пошли в галоп, завертелись, отливая золотом, колеса. В вихре удушливой пыли и танцующих белых плюмажей колесница подлетела к помосту, стала как вкопанная, и с нее, выписав кнутом замысловатую фигуру, со смехом соскочил на землю Менх. За ним подошли царские храбрецы и, отсалютовав, встали. Одним исполненным грации прыжком Нехези перемахнул через ограждение помоста на землю и направился к ним. Хатшепсут тоже шагнула вперед и глянула вниз.
Менх поклонился, по его скрытому под голубым шлемом лицу проходили судороги восторга.
– Подарок ее величеству от верных и обожающих ее войск! – провозгласил он, указывая на колесницу и беспокойных, роющих копытами землю лошадей. Хатшепсут тоже спрыгнула на землю и подошла к колеснице, привычным движением проверяя спицы, уздечки, поводья.
Нехези сделал шаг вперед.
– Это не парадная колесница для царских процессий, – сказал он. – Это боевая машина, быстрая и легкая, подарок воинов старшему офицеру.
Ни слова не говоря, Хатшепсут вскочила на колесницу, схватила вожжи и обмотала их вокруг своих затянутых в перчатки запястий. Один громкий окрик, и она уже неслась вперед, пригнувшись и напрягшись, – лицо сосредоточенно, ноги расставлены для равновесия, – а солдаты в облаке поднятой ею пыли нарушили ряды и подбадривали царицу воплями, точно наездника ежегодных скачек. Завершив круг, Хатшепсут спешилась и с сияющими глазами бросила поводья Менху.
– А ты, нахал, моим колесничим будешь? – бросила она ему на ходу. Тот поклонился с ухмылкой. Взлетев по ступенькам на помост, Хатшепсут снова оказалась рядом с обескураженным Тутмосом, который уже начал обливаться потом, по мере того как солнце набирало силу. Хатшепсут подняла руку, и стало тихо. Она повернулась и обратилась к своим солдатам.
– Я благодарю вас за это проявление любви ко мне, – сказала она, ее чистый голос звенел над толпой. – Можете быть уверены, я заслужу ее так же, как заслужила вашу преданность. Вы прекрасны в моих глазах, солдаты Египта. Я горжусь тем, что отправляюсь в поход с вами. А теперь слушайте речь фараона, живущего вечно!
Тутмос сделал шаг вперед и жестом приказал Менене, который стоял с ладаном наготове, подняться. Он производил впечатление, этот мощный фараон в высоком венце, ожившая башня власти, когда воздел над толпой свои плеть и крюк. И когда он заговорил о награде и славе, об опасностях, которые им предстоит преодолеть, чтобы не прервалось существование Египта, и о почетной смерти в бою, солдаты услышали в его словах далекое эхо отцовского голоса. И они забыли, что не он, а царица стоит перед ними в простой одежде боевого командира. Когда Тутмос кончил говорить, они приветствовали его громким ревом, отголоски которого докатились даже до тех, кто стоял в тот миг на крыше аудиенц-зала, опираясь на балюстраду в жарких солнечных лучах.
Менена прочитал молитву о благословении и ниспослании победы, и наступила очередь Хапусенеба.
– Пятьдесят величайших! Сотники, капитаны, командиры отрядов, знаменосцы! К выступлению готовьсь! Сомкнуть строй!
Хатшепсут и Тутмос спустились с помоста.
– Поедем со мной в моей колеснице, – предложила она, берясь за поводья.
– Меня понесут во главе на носилках, – ответил он. – Слишком жарко, чтобы стоять в этой штуке.
И он ушел, а за ним отправился пен-Нехеб. Солдаты уже строились для марша, вскидывая на плечо вещевые мешки и пристегивая оружие. Хатшепсут выгнала Менха из колесницы.
– Подурачился, теперь пешочком потопаешь, – сказала она ему. – Я сама хочу править, а ты будешь глотать пыль у меня за спиной.
Она взяла у него из рук кнут, любя стукнула рукояткой по макушке, тронула лошадей и порысила вслед за Тутмосом. За ней пристроился Нехези со своими людьми, и бесконечная кавалькада запетляла по дороге к югу, точно пестрая извивающаяся змея. Замыкал шествие обоз, ибо, хотя армия шла налегке и каждый солдат нес свою собственную поклажу, были еще палатки, вода, пища, ковры, стулья и складные ложа для царской четы и, конечно, походные алтари. Солдаты затянули было боевой гимн в такт шагам, но надолго их не хватило, голоса скоро стихли, и войско продолжало идти вперед в угрюмом молчании, ибо солнце палило нестерпимо, а до Асуана было еще далеко.


Сенмут смотрел на дорогу до тех пор, пока ветер не рассеял последние клубы коричневой пыли. Потом он повернулся к Инени.
– Да пребудут с ними все боги, – сказал он тихо. Старик улыбнулся, увидев его лицо.
– Это всего лишь небольшая экспедиция, – ответил он. – Неужели ты сомневаешься, что они вернутся назад с победой, обремененные свежей добычей для храмов и золотом для казны?
Пока они спускались с крыши в тенистую галерею, Сенмут заставил себя засмеяться.
– В этом я не сомневаюсь, – сказал он, думая о том, что миль, которые отделяют его от армии, с каждой минутой становится все больше.
Инени ускорил шаг.
– Тогда забудь о войне, – бросил он через плечо, – в аудиенц-зале нас ждут эмиссары Ретенну, так что у нас с тобой много дел, князь.
И он усмехнулся, покачивая головой.


В первый день войско одолело едва ли двадцать пять миль, а на закате на берегу Нила поставили палатки. Хатшепсут вместе с Тутмосом купалась в реке и, нежась на мелководье, с наслаждением чувствовала, как вода смывает с нее пот и пыль. Завернувшись в свободное платье, она села у входа в палатку и стала глядеть на дымные спирали, поднимавшиеся над сотнями кухонных костров. За ее спиной висело царское знамя, безжизненное в вечерней тишине. Усталость заволокла сознание женщины приятной пеленой, сквозь которую доносились негромкое ржание лошадей и приглушенные разговоры солдат. Ее люди тоже устали. Сколько ни гоняй солдат по плацу, а быстрый марш по жесткой, изрытой колеями дороге, а кое-где и по камням всегда возьмет свое. У всех стерты ноги, болят плечи. Тутмос в своей бело-голубой палатке уже готовился ко сну. Хатшепсут не удержалась от улыбки, представив себе, какая его охватит радость, когда они доберутся наконец до Асуана, где он снова упадет на царское ложе.
Хапусенеб подошел и присел у ее ног на корточки. Она спросила, когда они повернут в пустыню.
– Завтра мы должны пройти миль тридцать, а то и сорок, – ответил он. – Через два дня мы будем в Асуане. Еще день пути, и мы достигнем поворота, где нам предстоит наполнить все емкости водой. Вы утомлены, ваше величество?
– Слегка. Думаю, завтра я разрешу Менху быть моим кучером, хотя колесница легка на ходу и лошади подобраны изумительно. Слышишь – каменный козел, и гиппопотамы кашляют в болоте! Если бы мы могли здесь задержаться, завтра утром поохотились бы.
– Быть может, фараон выйдет поохотиться из Асуана, пока нас не будет, – предположил он.
Они сидели в непринужденном молчании, пока Хатшепсут не зевнула. Уже совсем стемнело, костры дружелюбно глядели на молодых людей сквозь ночь своими пылающими глазищами, с берега доносилась обычная перекличка часовых. Хапусенеб пожелал царице спокойной ночи и тут же растворился в темноте. Она встала, подошла к своей походной кровати и легла, натянув покрывало до подбородка и свернувшись под ним калачиком, а ночной часовой занял свое место у входа в палатку. Не успел он поставить древко копья на землю, а она уже спала.
Через два дня, когда солнце уже клонилось к закату, они достигли Асуана и встали лагерем у его стен. У людей открылось второе дыхание, и у костров смеялись и играли в кости. Хатшепсут надела корону и парик и вместе с Тутмосом отправилась в царскую резиденцию, где тот с облегчением вздохнул, тут же приказав принести сдобы и вина.
– Останься сегодня здесь, со мной, – умолял он ее. – Мы ведь и так несколько недель не увидимся, а тебе ведь наверняка хочется отдохнуть перед походом.
Глядя в его мягкое, молящее лицо, она согласилась.
– Мы встанем рано, – пообещал Тутмос, – здесь хорошая охота.
Улыбаясь, Хатшепсут, как и подобает покорной жене, позволила обнять себя и отдалась ему, хотя и без особого желания, так как все ее помыслы были о разрушенной крепости, что ждала их впереди, и о солдатах, отчаянно сражавшихся на стенах другой цитадели. Потом она крепко заснула рядом с ним, измученная путешествием и требованиями ненасытного тела мужа.
Наутро она простилась с ним нежно, но легко, без сожаления. «Как хорошо снова быть самой собой, свободной и независимой», – подумала она, под звук рогов вскакивая рядом с Менхом на колесницу. Обернувшись, она помахала рукой Тутмосу и его придворным, улыбнулась Нехези, сидевшему в своей колеснице. Когда Хапусенеб дал сигнал к выступлению, она расставила ноги, готовясь к толчку, и замурлыкала песенку.
Асуан скоро опустел, и летний день наполнил город тишиной, когда безутешный Тутмос ступил в свою охотничью лодку.
Зато вокруг Хатшепсут непрестанно звенела упряжь, скрипели кожаные доспехи, топали обутые в сандалии ноги. Почти не помня себя от восторга, смотрела она вперед, туда, где высились каменные клыки и ревели бурные воды первого порога. Кожа молодой женщины уже потемнела под яростным солнцем, мышцы напряглись, налитые новой силой.
Утром, прежде чем сняться с очередной стоянки, солдаты наполнили водой бурдюки, проверили упряжь, сосчитали оружие, напоили лошадей. Скоро дорога заведет их в пустыню – враждебную страну, где на многие мили вокруг нет ничего, кроме камней и песка, плавящихся под грозным взором Ра, а горы, которые так долго сопровождали их по правому флангу, расступятся, чтобы пропустить их в места, доселе неизведанные. Иногда их путь будет лежать по твердой, спекшейся от солнца земле; но чаще им придется вязнуть в песке. Хатшепсут потуже затянула завязки своего шлема, а Менх в последний раз обошел вокруг колесницы, заметив, как глубоко ее колеса уже проваливаются в песок. Хапусенеб выслал вперед разведчиков – проверить дорогу и найти кратчайший путь. Сейчас они шли по тропе, которой обычно пользовались солдаты, посылаемые в крепость или из крепости по делу, или караванщики; она вела к оазисам, расположенным в двухстах милях к северу, и все же это была дорога через пустыню, и все знали, что ждет впереди. Когда Хапусенеб и Нехези решили наконец, что все в порядке, и армия двинулась вперед, ненавистный песок уже насквозь прожигал сандалии, опаляя ступни, а пышущие злобой медные бока колесниц норовили прижечь руку или ногу.
Все радовались, когда вечером объявили привал. Костров не разводили, ибо на расстоянии одного дневного перехода лежала вторая крепость, и никто не мог сказать, что они там найдут. Едва солнце провалилось за горизонт, как люди начали кутаться в шерстяные плащи, ведь ночи в пустыне холодные и ветреные. Хатшепсут не покидала своей палатки, которая освещалась лампой, висящей на центральном шесте. Туда она приказала подать вина для себя, Хапусенеба, генералов и пен-Нехеба.
Нехези тоже был там, полуобнаженный, как всегда, ибо ему были нипочем и жара, и холод. Хатшепсут, которая, несмотря на шерстяной плащ, поеживалась от холода, еще раз подивилась про себя: что же у этого человека на сердце, что он чувствует, о чем думает?
Когда пришел Менх с докладом, что все лошади накормлены и напоены, а люди легли отдыхать, она завела разговор о завтрашнем дне.
Ей отвечал Нехези.
– После целого дня пути через пустыню люди не смогут сражаться, – сказал он. – Думаю, что лучше всего было бы переночевать еще раз, а потом с рассветом напасть на врага, если он, конечно, находится у крепости.
– Я знаю эти места, – спокойно заметил пен-Нехеб. Вид у него был усталый и постаревший, но глаза ясные, и втайне он радовался, что снова оказался на войне. – Через полдня мы окажемся у подножия высоких скал, изрытых крутыми ущельями, крепость стоит по ту сторону, на дне долины. Скалы скроют наше приближение, так что завтра вечером мы сможем встать лагерем по эту сторону, потихоньку развернув войска в ущельях. Если ночью отправить ударный отряд и царских храбрецов в обход крепости, чтобы они напали с севера, то тогда мы сможем загнать нубийцев в скалы, где за них возьмется основная часть наших сил.
– Все зависит от того, где они находятся сейчас – штурмуют крепость, движутся на нас или удирают обратно в Куш, – ответил Хапусенеб. – Что до меня, я предпочел бы открыто выступить на рассвете. Если крепость взята, то враг либо находится там, либо ушел; если она еще держится, то покончим все одним ударом.
– Пошлите вперед еще разведчиков, – распорядилась Хатшепсут. – Пусть идут весь день, чтобы к вечеру мы уже знали, что там произошло. Если к нашему приходу они не вернутся, то предлагаю ждать их возвращения у тех скал.
– Ваше величество говорит мудро, – сказал Нехези, и она впервые увидела на его лице улыбку. – Ибо чего стоят все наши рассуждения перед лицом незнания?
Хапусенеб кивнул:
– Очень хорошо. Поскольку военный министр – это я, то я рекомендую выступать завтра утром, встать лагерем у скал и ждать донесений разведчиков. Пока мы не минуем первой крепости, мы еще на египетской земле. А там посмотрим.
Они допили вино, и Хатшепсут отослала их пораньше, не в силах успокоиться. Они уже разошлись по своим палаткам, а она все сидела, разложив карту на столе, и гадала, как все сложится, когда они подойдут к крепости. Наконец женщина свернула карту и положила ее на пол перед алтарем, моля Амона ниспослать скорую победу. Хатшепсут не сомневалась в своей победе, но ее печалила мысль о том, что ради нее прольется столько доброй египетской крови. Кроме того, чисто женским чутьем она ощущала всю тщетность и бессмысленность войны. Она знала, что если глупых кушитов не наказать, то они наберутся наглости и сил, а этого допустить было никак нельзя; и все же она еще долго сидела без сна на краю походной кровати, размышляя о славе и расточительности мести и побед. Когда наконец Хатшепсут сняла одежду и легла под покрывало, ее сны были полны крови и огня, так что наутро она проснулась с тяжелым сердцем и дурным предчувствием, которое преследовало ее весь день.
В третьем часу дня знаменосец царицы обернулся и что-то прокричал, и она увидела мерцающую на горизонте серую горную гряду, изломанные каменные зубья стояли плечом к плечу и чуть подрагивали, точно паря над поверхностью пустыни. Она объявила краткую стоянку и послала Менха к Аахмесу пен-Нехебу. Молодой человек прибежал назад и, задыхаясь, сообщил, что это и в самом деле та гряда, которую они ищут, а не морок пустыни. Войско воспряло духом, и люди, жадно пожирая глазами плавный подъем переходящей в камень земли, одним махом покрыли расстояние, отделявшее их от гор. Не успел топот ног и лязг оружия заполнить первую расселину между скал, как вернулись разведчики, и Хатшепсут с другими генералами поспешила к Нехези.
– Похоже, что в крепости никого нет, – услышали они, – но вокруг повсюду валяются мертвые тела и стрелы, видны другие признаки боя. Мы не стали подбираться ближе из страха, что нас заметят.
– Кому принадлежат мертвые тела? – быстро спросила Хатшепсут.
Усталый разведчик ответил ей улыбкой, больше походившей на волчий оскал.
– Черные, в основном черные, но есть и белые, ваше величество, – сказал он. – Думаю, что битва была, но никто не победил, потому что мертвых тел всего около сотни, а след из награбленного и битых черепков уводит далеко в пустыню.
Она обвела всех взглядом, и пен-Нехеб заговорил.
– Я за то, чтобы идти вперед, – сказал он. – Судя по всему, гарнизон был осажден, но не сдался. Хоть я и неазартный человек, но готов прозакладывать свой лук, что крепость еще держится.
Остальные закивали.
– Тогда не будем тратить время, – сказал Хапусенеб. – Как только перейдем скалы, развернем дивизии, а вперед пошлем ударный отряд под твоим, Нехези, командованием. Излишняя самоуверенность дорого обходится.
– И поторопимся, – добавила Хатшепсут. – Солнце начнет опускаться раньше, чем мы выберемся из этих скал, а я не очень-то хочу подходить к крепости в темноте.
Они разошлись по своим колесницам, и рога затрубили сигнал «вперед». Дорога теперь была не такой ровной, и лошади осторожно ступали между утесами, вершины которых маячили в высоте, загораживая свет, однако скоро их место заняли каменистые осыпи, завалы из камня сужали тропу настолько, что людям приходилось идти друг за другом, насторожено оглядываясь и не спуская глаз с высот у себя над головами. Еще два часа пути, и вот уже скалы остались позади, и Хатшепсут впервые увидела свою крепость.
Высокая стена окружала обширное пространство, между вышками часовых виднелся квадратный силуэт башни, и больше там ничего не было. Широкие деревянные ворота были накрепко закрыты, и Менх при виде их пробормотал:
– И правда никого нет. Клянусь Амоном! Ну и местечко! Нехези окликнул Хатшепсут:
– Смотрите, ваше величество! Бело-голубой флаг все еще развевается!
С несказанным облегчением она увидела, что флаг империи и вправду висит там, где ему положено. Войско вышло из-под прикрытия скал, и, едва колесница Хатшепсут снова покатилась по песку, за ее спиной раздались резкие слова команды: пехота должна была расступиться и пропустить упряжки вперед. Мимо нее прогремел и выстроился впереди наступательный отряд, его знамена заполоскались на вечернем ветру, и тут же подле нее оказалась колесница Нехези. Они медленно двинулись вперед, и в кроваво-красном свете заката крепость неторопливо поплыла им навстречу.
Вскоре на песке начали попадаться холмики, и Хатшепсут, собрав все свое мужество, заставила себя впервые в жизни посмотреть на мертвые тела, однако эти темные, распростертые фигуры так мало напоминали о живом, что она приняла их сначала за падаль, пока не увидела двух гиен, которые, наполнив ее отвращением, серыми тенями скользнули слева, таща в зубах человеческую руку. Тошнота комом подкатила к горлу, и женщина поспешила перевести взгляд на запекшуюся грязь глинобитных стен крепости, которые приблизились настолько, что она явственно различала швы между огромными кирпичами.
С каждым шагом напряжение нарастало, воины, готовые к любой неожиданности, держали луки и копья наизготовку. Хатшепсут затаила дыхание, ожидая, что огромные ворота вот-вот распахнутся и из них на равнину хлынет вопящая, визжащая орда. Но они медленно скользили по гладкому песку, казавшемуся красным у них под ногами, а тишина ничем не нарушалась.
И вдруг со стены донесся вопль:
– Египет! Это Египет!
Мелькнуло чье-то лицо, неистово замахала и исчезла голая рука в белой кожаной перчатке. И сразу же на стене появились другие лица, а створки ворот медленно поползли в стороны.
Нехези крикнул: «Стой!» – и сошел с колесницы. Из крепости показались шестеро солдат; трое были в длинных развевающихся одеждах и плотных головных повязках меджаев. Их вел высокий мужчина в белом командирском шлеме. Хатшепсут, у которой затекло все тело, тоже сошла на землю, с удивлением обнаружив, что ноги ее дрожат от слабости. Вместе с Нехези она шагнула им навстречу.
Командир радостно обнял Нехези, но, увидев стоящую рядом с ним хрупкую женщину с улыбчивыми глазами и пламенеющей в лучах заката коброй на' лбу, повалился на землю.
– Ваше величество! Какая огромная честь! Мы надеялись… Мы не знали… Мы видели вчера ваших разведчиков, они крались в скалах, но мы боялись, что это вражеские шпионы.
– Встань, – коротко приказала она, и он тут же вскочил. – Мы торопились, как могли, и все же боялись, что пришли слишком поздно. Как твое имя?
– Джезеркерасонб, комендант крепости, служил в дивизии Птаха.
– Веди нас внутрь, Джезеркерасонб, ибо ночь близко. Нехези, отдай приказ ставить палатки и готовить ужин и проследи, чтобы накормили лошадей. Здесь есть вода?
– Да, могущественная. В тех утесах полно родников, и мы вырыли колодец во дворе.
– Хорошо.
Нехези поклонился и тут же отправился распорядиться о ночлеге. Потом его, Хапусенеба, пен-Нехеба и Хатшепсут проводили в жилище коменданта.
Внутри крепость оказалась почти пустой, но удобной, это было место, где ничто не отвлекало от службы. Усталые, они вошли в просторную комнату, где не было ни подушек, ни занавесей на стенах. Утоптанный земляной пол тоже был гол, а кухонная утварь коменданта и его кровать были из некрашеного дерева. Ветер задувал в единственное окно, колебля пламя только что зажженных факелов.
Послав слугу за мясом и пивом, Джезеркерасонб предложил Хатшепсут свой стул. Он и другие мужчины окружили ее.
Следы недавнего боя были повсюду, даже в этой комнате. Грязное белье кучей лежало рядом с кроватью, стол был завален картами, в углу стояли стрелы и два лука, ладан на алтаре Амона давно выгорел, и затхлый воздух комнаты мешался с доносившейся откуда-то снаружи резкой кислой вонью, от которой Хатшепсут невольно сморщила нос.
– Я послал часть своих людей за стены сжигать тела убитых нубийцев, – извиняющимся тоном пояснил Джезеркера-сонб. – К несчастью, врагов, которые не смогли уйти от нас, было не так много.
– А где остальные? – резко спросила Хатшепсут. Комендант поглядел на нее, отмечая про себя твердый, квадратный подбородок, плечи, напряженные даже в минуту отдыха. «Это тебе не хорошенькая, избалованная дворцовой жизнью царевна», – подумал он и с возросшим уважением ответил:
– Они преследуют врага, но, боюсь, это затея бессмысленна. Под моей командой всего несколько сотен человек, и хотя мы охраняем границу, улаживаем бесконечные распри и усмиряем кровавые бунты, для настоящего боя этого недостаточно. Я приказал людям только покусывать кушитов с флангов, больше ничего. Весть о падении первой крепости дошла до нас вовремя. Когда враг пришел, мы были уже готовы и отбивали все их атаки до тех пор, пока они не поняли, что нас им не взять. Мы осыпали их стрелами со стен, и тогда они развернулись и ушли в глубь пустыни, но чего они хотят – зайти с другой стороны или двинуться дальше, – я не знаю; во всяком случае, домой возвращаться не собираются. Я видел среди них много вождей и лучников, так что, по-моему, они хотят прорваться в Египет и пограбить там.
– Глупые, тщеславные мечты! – возмутился пен-Нехеб. – Не понимаю, как этим нубийцам не надоест бунтовать и каждый раз быть битыми.
– Они заслуживают того, чтобы мы ввели в их страну постоянные войска, – заметила Хатшепсут, – ибо они слишком бестолковы, чтобы управлять своими делами самостоятельно. Их счастье, что Египет оказался как раз в середине их земель! Мы заботимся об их благополучии, принимаем у себя в Фивах, вникаем в их внутренние дела, и что взамен? Они угоняют наш скот, режут беззащитных крестьян, убивают солдат, а мы удивляемся.
Вернулся слуга с копченым мясом и кувшинами дешевого горького пива, и, пока они без всяких церемоний ели и пили, стало совсем темно. Покончив с едой, Хатшепсут послала Нехези за остальными генералами и командирами – Джехути, Яму-Нефру, Сен-Нефером и прочими; тот быстро выполнил ее поручение. Джезеркерасонб одним взмахом руки очистил стол, и все устроились вокруг него на принесенных стульях.
– Начинай, – приказала Хапусенебу Хатшепсут. Поклонившись ей, мужчины приступили к совету.
– Сколько у кушитов войска? – спросил Хапусенеб Дже-зеркерасонба.
Тот едва заметно улыбнулся.
– Разумеется, именно этот вопрос и должен волновать вас прежде всего, – сказал он. – Знайте же, что, по моему мнению, у врага не меньше трех с половиной тысяч воинов, в основном пеших, вооруженных тяжелыми дубинами и топорами, но восемь или девять сотен из этих тридцати пяти имеют еще и луки.
Брови у всех поползли наверх, а молодые генералы тревожно заерзали на своих сиденьях. Враг выставил против них силу большую, чем они предполагали.
– Эскадроны? – быстро спросил пен-Нехеб. Командующий гарнизоном презрительно вздернул губу.
– Колесниц у них нет. И дисциплины тоже. Вожди ведут за собой людей и поднимают страшный шум, но в основном этот сброд мечется туда-сюда, убивая где придется. Будет совсем не трудно взять их в кольцо.
– И уничтожить.
Слова Хатшепсут упали точно кусочки льда, и все посмотрели на нее.
– Я хочу, чтобы вы понимали, все до единого, – продолжала она, стиснув руки под широким плащом, – что приказу фараона надлежит повиноваться. Ни одного мужчины не щадить. Всех предать топору. Я не хочу править, барахтаясь в реках египетской крови, и участь этих бунтарей должна стать примером для всякого, кто вздумает бросить вызов истинной власти Египта. Должно пройти много времени, прежде чем обитатели этой грязной и неухоженной земли отважатся вновь поднять недостойную руку на своих повелителей, а я найду и другое применение моему золоту и моей армии, кроме ведения бесконечных войн. Мои солдаты не разжиреют от безделья. – И царица едва заметно улыбнулась Джезеркера-сонбу. – Число постоянных войск не уменьшится, но войн я не потерплю.
И, словно подчеркивая последние слова, ее рука с грохотом легла на стол, а драгоценные кольца хищно блеснули перед глазами собравшихся.
– Мой дед вынужден был воевать, чтобы вернуть себе царство, мой отец воевал, чтобы сохранить его, но мне воевать незачем. Пока я правлю, Египет будет жить в мире. И запомните это, вы все. Я сказала.
Нехези кивнул:
– Ваши слова мудры, ваше величество. Ни один мужчина не должен уцелеть.
– Но ни одна женщина или беспомощный ребенок не должны пострадать. – Хатшепсут предостерегающе подняла руку. – Я не потерплю, чтобы мои солдаты грабили или мародерствовали, словно какие-нибудь язычники. Всю награду, когда придет время, они получат из моих рук.
Военачальники закивали, а Хатшепсут ощутила на себе холодный, оценивающий взгляд негра, но, когда она посмотрела на него, тот не мигая рассматривал Хапусенеба.
– Как далеко ушел враг? – спросил Джехути. Комендант не замедлил с ответом:
– Не более чем на день пути, к тому же идти быстро они не смогут, так как мои люди будут постоянно раздражать и утомлять их своими вылазками.
– Тогда через три часа мы выступаем снова, – сказал Хапусенеб. – Пусть люди отдохнут, пока можно. Если Амон нас не оставит, утром нам предстоит бой.
Хатшепсут наблюдала, как по лицу Нехези расплывается медленная, скрытая улыбка.
Пен-Нехеб удовлетворенно крякнул.
– Так тому и быть, – сказал он. – Если мы нагрянем на них с тыла, то никакой сложный план боя нам не понадобится. Наверное, лучше всего будет поставить впереди ударный отряд и царских храбрецов с ними, на оба фланга поместить по эскадрону колесниц, а пехоту держать замыкающими. Ваше величество, может быть, вы выступите вместе с пехотой, под охраной копейщиков?
В его голосе явственно звучала мольба, но она только встряхнула головой, отбрасывая назад волосы.
– Я – командир царских храбрецов, а значит, куда они, туда и я. Не бойся, Нехези, тебе не придется опекать меня, вместо того чтобы крушить врагов. Я – бог, и мне ничто не страшно. Приказываю тебе заниматься только твоим прямым делом.
– Вы – командир царских храбрецов, а значит, мой старший офицер, и я повинуюсь только вам, – ответил он, и в его черных глазах она прочла одобрение. – Но как генерал я обязан поставить царских храбрецов туда, где им следует быть. Поэтому они пойдут позади ударного отряда и в случае необходимости будут прикрывать вас.
Она склонила голову:
– Тогда давайте поспим, пока можно, ибо мы все устали. Когда все будет кончено, я пошлю твоих людей назад, Джезеркерасонб. Ваша храбрость не останется без награды.
Все поднялись и, с поклоном пожелав ей спокойной ночи, поспешно разошлись.
Следующие три часа Хатшепсут провела, забывшись на койке коменданта крепости тревожным сном: ей снились гиены, они тащили тело Сенмута, а из глубоких ран у него на груди и шее хлестала кровь. Он был еще жив и отчаянно молил ее о помощи, но ее ноги словно приросли к одному месту, она лишь стояла и плакала. Наконец он перестал звать, и гиены скрылись за горизонтом, волоча его за собой, точно безжизненную неуклюжую куклу.
Менх разбудил ее, когда в пустыне еще стояла ледяная ночь, и они начали готовиться к последнему броску. Солдаты уже выстроились в боевой порядок, меж ними со словами наставления и ободрения ходили офицеры. Фланги были заняты колесницами, возничие проверяли и перепроверяли упряжь и маневрировали напоследок, а солдаты за их спинами приспосабливались держать равновесие в тряских экипажах и готовили к бою оружие. Повсюду быстро, без лишних слов, снимали и складывали палатки, гасили костры. За воротами Хатшепсут простилась с Джезеркерасонбом. Было еще совсем темно, никаких признаков зари не появилось.
– Мой брат Ваджмос, – сказала она, – ты знал его?
Не отдавая себе отчета, она заговорила о нем так, точно его уже не было в живых, и это не укрылось от внимания помрачневшего офицера.
– Я часто встречал его, – ответил он. – Он был прекрасным человеком и достойным командиром, которого любили подчиненные.
– Из любви ко мне скажи правду, Джезеркерасонб: ты и в самом деле думаешь, что его одолели силой?
Джезеркерасонб долго молчал, глядя мимо ее колесницы, переступающих с ноги на ногу лошадей и закутанной в плащ фигуры Менха на войско, набухающее вдали. Наконец он неохотно покачал головой.
– Нет, – медленно начал он, и Хатшепсут почувствовала, как у нее перевернулось сердце. – Ваджмос легко удерживал бы крепость много недель подряд, пока он и его люди не начали бы умирать от голода. Но то, о чем я слышал, не похоже на голодную смерть. Мои разведчики донесли, что крепость сожгли дотла, а людей перебили, когда они еще не успели схватиться за оружие.
Ужасная картина встала перед глазами Хатшепсут: люди молчаливыми тенями прокрадываются в открытые ворота, рассыпаются по комнатам, опрокидывают и убивают часовых, внезапно вспыхнувшее злое пламя жадно набрасывается на все подряд, изумленные солдаты тянут руки к копьям и погибают, не успев окончательно проснуться.
– Кто-то открыл ворота?
– Думаю, да.
– Несчастные! – прошептала Хатшепсут тихо, но голос у нее был злой. Лошади тревожно переступили с ноги на ногу. – Я найду их, и тогда они пожалеют, что родились на свет. Я разорву их на части и скормлю шакалам, чтобы даже их имен не осталось и сами боги не отыскали их.
Она взлетела на колесницу и встала за спиной у Менха, оруженосец подал ей лук и копье.
– Прощай, Джезеркерасонб! Не бойся, боги тебя не забудут, верный слуга Египта!
Менх щелкнул вожжами, и она унеслась прочь, тут же канув во тьму, не успел офицер выпрямиться после поклона. Он быстро развернулся и вошел в крепость, ворота с глухим стуком затворились за ним.
Армия быстро оставила крепость позади, пожирая мили пустыни, точно гигантский рот. Идти по стопам врага оказалось нетрудно, и, как предполагал пен-Нехеб, этот след увел египетское войско прочь от кратчайшего пути между двумя крепостями, в пустыню. По всей видимости, нубийцы вознамерились сделать большой крюк и пересечь границу южнее; искусные разведчики легко вели армию за ними. Песок повсюду был истоптан, иногда люди натыкались на островки тени, которые оказывались сломанными и брошенными топорами, старыми горшками, наконечниками стрел или остатками пищи. Дважды проходили мимо огромных куч почерневшей древесной золы, но всякий раз разведчики докладывали, что кострища давно прогорели и остыли, и войско двигалось дальше. Один раз лошади Хатшепсут встали на дыбы и заржали, тогда Менх, спустившись с колесницы посмотреть, в чем дело, увидел целое семейство скорпионов, которые, грозно подняв жала, торопились к ближайшей скале. Но в остальном пустыня, фантастическая страна темных предметов, не отбрасывающих тени, и усыпанного звездами неба без луны, была тиха и спокойна.
Небо на востоке стало светлеть. Объявили короткий отдых, солдаты ели, сидя прямо на песке, но не успел утренний свет из серого стать розовым, как они уже снова были в пути, нетерпеливое ожидание заставляло их убыстрять шаг, они чуяли, что добыча близко. На горизонте показалось облако, и Менх указал на него хлыстом:
– Вон они, сволочи. Наверняка это от них столько пыли, значит, к концу утра мы их догоним!
Хатшепсут коротко кивнула, плотно сжав губы, и они еще быстрее помчались вперед. Солнце уже встало и теперь огромным оранжевым шаром катилось низко по небу слева от них; с его восходом воздух начал прогреваться. Облако пыли на горизонте росло, приближалось, командиры начали выкрикивать первые команды. Хатшепсут почувствовала, как участился пульс, когда ударные отряды снова прошли мимо и веером рассыпались впереди. За ними, салютуя на ходу, пронеслись колесницы, занимая свои места на флангах ударных сил. Вокруг царицы собирались царские храбрецы, и она слышала, как Нехези, наклонившись вперед, коротко бросил что-то своему колесничему. Она не могла этого видеть, но знала, что позади нее развертывается пехота. И вдруг, по одному сигналу Хапусенеба, все убыстрили шаг и лошади Хатшепсут пошли рысью.
– Туже поводья! – крикнула она Менху. – Не опускай им головы!
На мгновение женщина перегнулась через край колесницы, чтобы посмотреть, как мелькают золотые в солнечном свете спицы колес, подставить лицо встречному ветру. Затем сняла с плеча лук, пересчитала стрелы, положила рядом с собой копье. Ей хотелось стрелять без помех, а еще в глубине души она надеялась, что до копья дело не дойдет.
Внезапно боевой настрой войска передался ей, и она почувствовала, как в ней нарастает свирепая радость. Уже можно было различить задние ряды кушитского сброда, плотную черную массу пошатывающихся на ходу людей.
Нехези поднял руку.
– В горны трубить! – закричал он, и сиплый рев прорезал горячий воздух.
Хатшепсут видела, как далеко впереди, справа и слева от нее, посверкивают на солнце колесницы. Ударные отряды выставили вперед копья и перешли на бег. В тот же миг нубийцы поняли, что их атакуют, в их рядах поднялся крик, началась толкотня. Ей было видно, как лучники волна за волной прокладывают себе путь из середины нубийского войска к его краям; дрожащими пальцами она выбрала стрелу и наложила ее на тетиву.
Нехези в третий раз закричал:
– Вперед! В атаку!
Кнут Менха со свистом рассек воздух над головами лошадей, те рванули в галоп, и колесница загрохотала по равнине навстречу нубийскому войску, которое ревело, словно водяной поток, хлынувший в узкую долину.
Натягивая поводья, Менх согнулся почти вдвое, песок из-под выбивающих бешеную дробь копыт летел ему прямо в лицо, и Хатшепсут увидела другие колесницы: растянувшись от края до края пустыни, они катились на врага, как волна на берег. Сохранять равновесие было так трудно, что болели колени и лодыжки.
«Выбирай цель». Голос наставника, спокойный и ровный, звучал в ее ушах так четко, будто с тех пор, как она в последний раз тренировалась на стрельбище, не прошли годы, и она натянула тетиву своего лука. Тут же четкая линия рвущейся вперед египетской боевой машины сломалась, колесницы ворвались в море черных тел и стали в нем островками, желто-белые шлемы колесничих и синие головные уборы копейщиков растаяли в схватке, и вихрь сражения рванулся навстречу Хатшепсут. Нехези что-то прокричал ей, какое-то предупреждение, но они мчались вперед так быстро, что ветер относил назад его слова, едва они успевали сорваться с его губ, а переспрашивать было некогда. Она выбрала себе цель: чернокожий воин запрокинул голову, занося над кем-то топор. Внезапно дрожь в руках прошла, и ее затянутые в кожаные перчатки пальцы уверенно спустили тетиву. Крик еще не замер на его устах и тело не ударилось о песок, а ее пальцы уже прилаживали новую стрелу.
Они были окружены, оглушены яростной какофонией боя, колесница не могла двинуться с места, зажатая со всех сторон задыхающимися, вопящими, изрыгающими проклятия телами. Менх делал отчаянные попытки прорваться, Хатшепсут выпустила еще одну стрелу, но все было напрасно, оставалось лишь сдерживать храпящих от страха лошадей. Но тут бешено кружащийся вихрь боя сделал очередной поворот, и справа от них приоткрылось небольшое окошко, сквозь которое Хатшепсут, точно в дурном сне, увидела Яму-Нефру: его лошади пали, пронзенные стрелами, топор в его руках, описав сияющую дугу, обрушился на грудь воина, стоящего чуть ниже, и пробил ее насквозь. У нее на глазах Яму-Нефру прислонился к задку колесницы, уперся обутой в сапог ногой в живот убитого и с силой выдернул топор, а тело Спихнул под колеса. При этом он не переставал петь. Его голос, глубокий и сильный, отчетливо доносился до нее даже сквозь шум битвы, но ей некогда было удивляться, куда подевался высокомерный, источающий запах благовоний юноша, изящно выступавший по покоям ее дворца. Стрелы градом посыпались на ее колесницу, и она торопливо пригнулась, хватая копье. В тот же миг она увидела, как Нехези соскочил со своей колесницы, а другой офицер тут же занял его место. В следующий миг Нехези уже был рядом с ней, с пустым колчаном и без копья, зато топор в его руках так и ходил вверх-вниз, прикрывая ее спину, пока она целилась своим копьем.
«Я не могу!» – вдруг пронзила ее страшная мысль, и, утратив на миг боевой задор, она в ужасе оглянулась по сторонам, чувствуя, как холодный пот струйками стекает по ее телу. Копье едва не выскользнуло из мокрой ладони, она судорожно вцепилась в него, борясь с рвущимся наружу криком и желанием бежать. Вдруг под ней возникло лицо, слюнявый рот жадно хватал воздух, окровавленные руки ухватились за края колесницы. В голове у нее прояснилось, она вскинула копье и вогнала его прямо в раззявленную глотку. Потом потянулась за топором, который висел у Менха на поясе, и дернула его на себя. Позади нее раздался смех Нехези, но тут колесница начала двигаться, и, прежде чем топор освободился, генерал соскочил на землю и исчез в вихре сражения.
Наконец, когда полуденное солнце миновало зенит и начало клониться к западу, битва стала стихать. Хатшепсут выпустила последнюю стрелу и положила лук на дно колесницы. Она приказала Менху ехать на поиски Нехези. Молодая женщина устала, каждую косточку тела ломило, все мышцы болели. Ей хотелось опуститься прямо на пол и сидеть, прижавшись спиной к блаженному теплу золотой оковки, но она заставила себя стоять во весь рост, с усилием держась обеими руками за бока колесницы. Повсюду она видела разрушение и смерть. Песок был покрыт мертвыми телами, кое-где в несколько слоев. Тут и там еще кипели отдельные схватки, но в основном египетские солдаты, грязные, в запекшейся крови, уже собирались вокруг своих офицеров и знамен. Кровь и песок пропитала настолько, что кое-где стояла лужицами, а в других местах текла ручейками. Хатшепсут встретился офицер с двумя солдатами: они ходили по полю сражения и быстрыми ударами деловито приканчивали раненых нубийцев. Она отвернулась, и ее собственный голос, отдавший приказ, который они приводили в исполнение, заполнил уши. Ей вдруг страшно захотелось, чтобы Тутмос был здесь и своими глазами увидел, какова на самом деле война, и чем больше она видела, проезжая сквозь наставшее после боя затишье, тем сильнее наполняло ее отвращение к его рыхлому телу и женоподобным повадкам, так что глаза ее метали молнии, а зубы скрипели от злости.
Наконец она нашла Нехези, а вместе с ним пен-Нехеба, Хапусенеба и дюжину других офицеров. У их ног распростерлись десять черных тел, которые она сначала приняла за мертвые. С трудом спустившись с колесницы, она зашагала к ним; за ее спиной Менх, намотав вожжи на руку, благодарно опустился на пол. Мужчины склонились в поклоне, но ни один из них не спешил встретиться с ней глазами – такой трепет внушал им ее новый статус отмщающей дочери Амона.
Но она смотрела прямо на них, чуть заметно улыбаясь, несмотря на усталость.
– Итак, мы победили, – сказала она. – Все вы хорошо сражались сегодня, и я прикажу поставить здесь камень, восхваляющий вашу доблесть.
Тут по телу одного из лежавших прошла судорожная дрожь, и она отшатнулась.
– Кто это? – спросила она.
Ей отвечал Хапусенеб. Он тоже устал. Со своими людьми он сражался в самой гуще боя, был ранен стрелой в руку, но его глаза, которые наконец встретились с ее глазами, были спокойны и серьезны, как всегда.
– Не будь они наги, ваше величество, вы бы поняли, что это кушитские царевичи, вожди тех десяти племен, что полегли на этом поле.
Она снова взглянула на скользкие голые тела и бритые головы, теперь уже с интересом, и почувствовала, как в ней пробуждается гнев.
– Встать! – завопила она, пиная ближайшего к ней.
Те, пошатываясь, встали и замерли перед ней, не поднимая глаз.
– Безумцы! – зашипела она, обходя их вокруг, и все долго сдерживаемое облегчение и безумие этого дня словно хлынули из нее наружу. – Трижды безумцы! Ваши отцы, будь они прокляты, и их отцы перед ними – все погибали от рук солдат Египта. Вы что, совсем ничему не учитесь? А ваши дети, жены? Так и будете плодить новых врагов моей страны, чтобы и тех в их черед скормили шакалам? Египет – ваша безопасность! Египет дает вам мир и защищает вас! А зачем?
Она вдруг развернулась и плюнула в лицо одному из вождей, но тот не шелохнулся, и слюна стекла по его щеке на землю.
– Чтобы вы убивали, жгли, грабили и насиловали. Подлецы!
И она повернулась к своим генералам.
– Соберите армию, – последовал короткий приказ. – Когда все будут в сборе, то, прежде чем мы отправимся искать подходящее для ночлега место, приведете этих и обезглавите их перед строем. Головы насадите на колья, а тела бросьте рядом, ибо мой гнев пылает и я хочу, чтобы весь Куш знал, что значит противиться мощи Египта. Одного оставьте, его мы привезем в Асуан, к ногам фараона, а потом его принесут в жертву Амону, хотя он и не заслужил столь достойной смерти!
Она оскалилась, ее всю трясло, точно в припадке. Хапусенеб тут же шагнул к ней.
– Вам надо отдохнуть, ваше величество, – сказал он тихо. – Сегодня вы сражались так, как некогда сражались ваши предки, и показали себя достойной их славы. Пусть Менх отвезет вас туда, где вы сможете поспать.
Пока он говорил, она провела дрожащей рукой по глазам, и ее плечи вдруг поникли.
– Я устала, – призналась она. – Но я не могу отдыхать сейчас. Скажи мне, Хапусенеб, сколько наших мы потеряли?
– Ничего нельзя сказать до ближайшей переклички, – ответил он, – но я думаю, что не много.
– А что предатели? Не было ли среди бунтарей египтян?
– Этого мы тоже пока не знаем, но, возможно, сейчас выясним.
Одним прыжком он оказался возле одного из вождей.
– А ну говори, – произнес Хапусенеб тихо, но в его голосе сквозила угроза, а затянутая в перчатку рука стиснула горло врага, – этим ты можешь продлить себе жизнь и получить шанс умереть хорошей смертью. Как пала крепость?
Мятежник ответил ему мрачным упрямым взглядом, кулак Хапусенеба мелькнул и отправил его на землю, тот замер, обливаясь кровью, которая хлестала из носа и рта.
– Поднимите его, – спокойно распорядился Хапусенеб. Солдаты поставили пленника на ноги, и тот, покачиваясь, принялся утирать нос черным, покрытым грязью пальцем.
– Спрашиваю еще раз: что произошло в крепости? Едва Хапусенеб сделал к нему шаг, пленник дрогнул.
– Я скажу, – заговорил он, – и раз уж мне все равно умирать, добавлю, что я с большим удовольствием резал глотки ваших солдат. Мой народ устал отдавать все лучшее, что родит наша страна, Египту, и знать, что вы били нас раньше, бьете сейчас и будете бить всегда, но мы не перестанем бороться.
Что-то булькнуло в груди Нехези, он рванулся вперед, но Хатшепсут протянула руку, и он застыл на месте, буравя нубийца глазами так, словно хотел испепелить его взглядом.
– Крепость, глупец! – рыкнул Хапусенеб, и пленник кивнул.
Его сородичи не шелохнулись. Казалось, они уже достигли той крайней стадии безразличия ко всему, которая наступает с приближением смерти, и теперь стояли, свесив головы и бессильно опустив руки вдоль туловища.
– Ворота открыл нам один офицер, который сдружился с нами за годы службы и чьего брата фараон казнил много лет назад, а остальное было просто.
– Его имя! – вскинулась Хатшепсут. – Имя, имя, назови имя!
Но нубиец ответил ей потухшим взглядом.
– Я не знаю его имени. Никто из нас его не знал. Комендант крепости заколол его, когда тот стоял у открытых ворот.
– А что стало с комендантом? Что с Ваджмосом? – спросил Хапусенеб, и Хатшепсут, со сжатыми от напряженного ожидания кулаками, шагнула вперед.
– Он тоже пал. Его тело осталось где-то в крепости. Они стояли молча, наконец Хатшепсут отвернулась.
– Счастье, что мой отец не дожил до этого дня, – сказала она и медленно поднялась на колесницу, где встала за спиной Менха. – Нехези, возьми своих людей и отправляйся вперед, в ту крепость, привези мне тело моего брата, если сможешь его отыскать. Я построю ему пышную могилу и устрою похороны, достойные царевича, которым он и был. Хапусенеб, принесешь мне списки убитых и раненых. Менх поставит мою палатку где-нибудь подальше от этой вони.
Она опустилась на пол колесницы и откинулась головой на спинку, а Менх пустил лошадей шагом. Когда он поставил ее палатку в пустыне позади обоза, в двух милях от поля боя, солнце уже скрылось.


На следующее утро Нехези с половиной царских храбрецов отправился выполнять мрачный приказ. Дожидаясь его возвращения, египтяне складывали в кучи и сжигали трупы нубийцев, спешно мумифицировали и зарывали в песок своих. Хатшепсут распорядилась как можно скорее привезти и поставить над их могилой памятный камень. Она пришла в палатку для раненых, где переходила от одного солдата к другому, стараясь каждому сказать что-нибудь ободряющее. Там она нашла Сен-Нефера, который лежал в бреду от загноившейся раны на бедре, приказала перенести его на собственное ложе и приставила к нему своего лекаря. Тот заверил ее, что ранение не серьезное и Сен-Нефер, вне всякого сомнения, поправится, но стоны раненого и его непрекращающийся бред расстраивали ее. Она перебралась в палатку Нехези, где сидела у входа и давала отдых натруженным мышцам, наблюдая, как армия спокойно и без суеты возвращается к размеренной жизни. Праздно сидя у своего штандарта и глядя, как солдаты приводят в порядок оружие и форму, она испытывала глубочайшее чувство расслабления. События последней кампании уже почти стерлись из ее памяти, усталость и нервное истощение отодвинули их в самые дальние и темные уголки сознания. Она понимала, что исполнила свой долг и никогда больше не пойдет на войну. Ей нет-больше нужды не только словом, но и делом доказывать, что она достойна двойного венца. Теперь она мрачно, с оттенком фатализма, вглядывалась в будущее, гадая, сулит ли оно ей еще какие-нибудь приключения. Это настроение не покидало Хатшепсут и во время казни нубийских царевичей, которые встретили смерть молча.
На третий день к вечеру вернулся Нехези, привезя с собой обугленные, почти неузнаваемые останки ее брата.
Не веря своим глазам, Хатшепсут бросила на них исполненный ужаса взгляд и велела похоронить его в песке с остальными. От него не осталось почти ничего, что стоило бы сохранять для будущей жизни, но ей казалось невероятным, чтобы только из-за этого такой доблестный человек лишился места подле богов. Она решила, что прикажет многократно высечь его имя на камнях, скалах и утесах, потому что до тех пор, пока не стерлось имя, боги найдут и человека.
Солдат Джезеркерасонба она отправила назад, к командиру, с обещаниями богатых даров им и ему.
Утром их ждал обратный путь, но Хатшепсут не очень хотелось идти. Солдатская жизнь во многом устраивала женщину: ей нравились свобода, перемена мест, радости бивуачной жизни. И все же она призналась себе, что больше всего ее пугает перспектива встречи с Тутмосом. Сен-Нефер перестал бредить и спал теперь в одной палатке с Менхом, а она радовалась, что снова может побыть одна; но мысли не давали ей покоя и ночью. Хатшепсут ворочалась, пока не услышала звуки горна. Когда весь лагерь зашевелился, встряхиваясь, точно пес, услышавший свист хозяина, она нехотя поднялась, жалея, что нельзя выкупаться в реке, и борясь с тошнотой, которую вызывали у нее кухонные запахи и вкус утреннего вина. Женщина опустилась в кресло и, дожидаясь, пока соберут ее палатку, разглядывала кисти своего штандарта, искрящиеся на утреннем солнце, и жалела, что нельзя срыгнуть.
Лежачих раненых было не слишком много, но все же достаточно, чтобы войско не могло двигаться с привычной скоростью, так что солдаты шагали не спеша, давая отдых натруженным мышцам. Настроение у всех было праздничное.
Подошел Нехези и сел рядом с Хатшепсут на корточки. Его красивое черное лицо было таким же невозмутимым и гладким, как всегда, взгляд, в котором читалось спокойное превосходство, скользил с одного предмета на другой. Похоже, ему нравилась ее компания, хотя они могли час просидеть вот так, молча. Однажды она спросила, есть ли у него в Фивах жена.
Застигнутый ее вопросом врасплох, он не сдержал улыбки.
– Нет, ваше величество, ни жены, ни наложниц у меня нет. Одиночество для меня дороже любого общества, исключая ваше. В одиночестве я размышляю и читаю.
Теперь настала ее очередь удивляться.
– Это необычно для солдата – уметь читать!
– Верно. Меня научила моя мать, но кто научил ее – теперь уже не узнаешь. Я читал обо всех войнах, которые вели ваш отец и ваши предки, и об их борьбе с гиксосами, но, по-моему, отныне мне не будет хватать времени на чтение.
– Ты прав. Теперь твое время тебе не принадлежит. Я собираюсь назначить тебя хранителем царской печати.
Он замер, потом поднял на нее взгляд.
– Ваше величество, вы уже сделали меня генералом, этого вполне достаточно… – начал он.
Но она перебила его:
– Нет, не достаточно! Мне нужно, чтобы рядом со мной постоянно был крепкий человек, у которого царскую печать можно вырвать не иначе как силой. Фараону печать не нужна, зато она понадобится мне. Согласен ли ты носить ее у себя на поясе, Нехези, и быть постоянно при мне? При этом ты сможешь исполнять и свои обязанности генерала; кроме того, я подумываю назначить тебя командиром телохранителей его величества. Телохранителя лучше тебя и не придумаешь.
Он коротко кивнул, без всяких расспросов принимая ее веру в него. Когда Нехези ушел, она почувствовала удовлетворение, понимая, что сделала правильный выбор.
Они добрались до реки, где она наконец выкупалась. Но мешкать времени не было, ибо Асуан лежал всего в одном переходе от них и гонцы с вестью о победе уже отбыли туда.
Хатшепсут открыла свой походный сундучок слоновой кости и вынула оттуда парик, корону и позолоченные браслеты, а когда войско выстроилось для триумфального марша, заняла подобающее ей место впереди, и ее начищенная до блеска колесница двинулась вслед за знаменосцами.
Они вошли в Асуан, медленно пройдя через толпу плачущих и смеющихся обитателей города, которые забрасывали их цветами и выбегали вперед, чтобы угостить вином и сладостями. Тутмос ждал войско у ворот, сидя на троне в парадном облачении. Хатшепсут поприветствовала его и заняла свое место рядом с ним, а генералы подходили один за другим, клали свои жезлы власти на землю, целовали раскрашенные ноги фараона и получали из его рук награду.
Нубийский вождь подошел последним, крепко связанный снятыми с убитой лошади поводьями; он тащился, шатаясь от изнеможения, ибо весь поход шедшие сзади солдаты стегали его кнутом, и теперь над его исполосованной шрамами, окровавленной спиной кружили мухи. Нехези подвел его к фараону и грубо толкнул на землю; вождь, не в силах удержать равновесие, упал ничком. Тутмос вытянул украшенную драгоценностями ногу и поставил ему на шею, а толпа, почуяв кровь, одобрительно взревела.
Пен-Нехеб изложил события последних недель, и все слушали; Тутмос улыбался и восторженно кивал, а когда рассказ старого воина подошел к концу, встал и победоносно воздел сияющие золотом плеть и крюк над головой.
– Так погибнет всякий враг Египта! – воскликнул он, и солдаты вторили ему, стуча древками копий по каменным плитам двора. – Все слышали о том, Как пал мой брат, благородный Ваджмос, и как он был отмщен. Так давайте же возблагодарим Амона и отведем эту жертву в храм в Фивах, чтобы бог убедился, что мы вознаградили его доверие!
Нубийца рывком поставили на ноги и увели, а Тутмос и Хатшепсут бок о бок прошли в пиршественный зал, где их и всех офицеров войска перед маршем на Фивы уже ждал пир.
– Ну как, очень было трудно? – наконец решился спросить Тутмос, который с завистливым благоговением разглядывал ее бархатистую кожу, от загара ставшую почти такой же черной, как у нубийца, ее руки и ноги, окрепшие и налитые новой силой.
Она снисходительно улыбнулась ему.
– И да и нет, – ответила она, когда они прошли мимо Тутмоса I и под его грозным взором свернули в зал. – Я более чем сожалею о смерти Ваджмоса, и в то же время я рада, что мне представилась возможность так хорошо узнать своих солдат, а им – меня.
Тутмос имел в виду совсем другое, и Хатшепсут это знала, но все же продолжала дразнить его, улыбаясь своей загадочной улыбкой, которая доводила его до бешенства. Он пожал плечами и сел, нетерпеливо дожидаясь, когда в зал один за другим войдут генералы и можно будет хлопнуть в ладоши и объявить о начале пира.
Хатшепсут просто невозможна. Пока ее не было, фараон представлял себе, как она, дрожа и заливаясь слезами, вернется к нему за утешением, но вот она появилась, здоровая и веселая, как молодая газель, нуждающаяся в поддержке не больше, чем камни его храма. Между бесконечными переменами блюд она успевала поговорить с офицерами, которые сидели ниже, и в их ответах чувствовались уважение и любовь, а она смеялась и шутила с ними как с родными. Тутмос нанял для ее развлечения целых три труппы музыкантов, приказал доставить из Фив четыре воза лотосов для услаждения ее обоняния. А она плакала, но не от восхищения красотой танца, а над новой песней Ипуки, сложенной, чтобы обессмертить воинов, павших в пустыне. И хотя она брала цветочные бутоны в руки и подносила их к лицу, чтобы насладиться ароматом, ей даже не пришло в голову поблагодарить его за заботу. Ему захотелось уйти от нее навсегда и встречаться только во время официальных церемоний, пусть сидит в своем дворце со своими чиновниками. Но, глядя в эти живые глаза и на изящные движения проворных, точно ртуть, рук, фараон понимал, что, хотя Хатшепсут и бесит его, он, как и все мужчины вокруг, от простого солдата до знатнейшего аристократа, безнадежно в нее влюблен.
Вдруг Хатшепсут повернулась, взяла мужа за руку и улыбнулась, глядя ему прямо в глаза.
– Как здесь хорошо, – сказала она. – Теперь я знаю, что чувствует солдат, уцелевший в бою и снова вернувшийся домой.
– Вот и хорошо, – сказал он неуклюже. – Я скучал по тебе, Хатшепсет.
Он вовсе не собирался этого говорить и, раздосадованный на самого себя, отвернулся и поднял кубок с вином.
– И я по тебе тоже, – ответила она беспечно. – А это что такое?
Какой-то человек с барабаном вошел в зал и раскланивался перед пирующими. Он был наг, если не считать набедренной повязки и повязанной вокруг лба голубой ленты, концы которой касались плеч. Позади него стояла женщина, при виде которой Тутмос удовлетворенно вздохнул и откинулся на подушки.
Когда она простерлась перед ним ниц, он пояснил Хатшепсут:
– Это моя новая танцовщица, Асет. Она живет в доме здешнего губернатора, но я подумываю о том, чтобы взять ее с собой в Фивы, в мой гарем. Я очень ею доволен.
– Ни одной хорошенькой не пропустишь! – шутливо пожурила его Хатшепсут, но сама окинула женщину внимательным взглядом, когда та одним скользящим движением поднялась с пола и замерла в ожидании музыки, пока ее сопровождающий усаживался, скрестив ноги, и пристраивал на коленях барабан. Она оказалась высокой и длинноногой, ничуть не похожей на тех пышнотелых хихикающих служанок, которых Тутмос любил затаскивать в свою постель. Пока Асет ждала, слегка согнув в колене одну длинную изящную ногу, Хатшепсут охватила неприятная дрожь, словно она откинула покрывало и увидела под ним свернувшуюся змею.
У Асет были узкие бедра, тонкая длинная талия, маленькие упругие груди с большими сосками. Ее головка в ореоле черных волос, волнами спускавшихся до самых ягодиц, тоже казалась маленькой, и всякому, кто на нее смотрел, танцовщица напоминала кошку, готовую то ли потянуться, то ли прыгнуть.
Музыкант начал выбивать медленный ритм, и женщина, подняв руки, повернулась к ним лицом и встала на носки. Хатшепсут была разочарована. Нельзя сказать, чтобы девушка оказалась страшненькой. Ее лицо было правильной формы, нежно очерченное, брови прямые, широкий лоб в золотых блестках, но губы, даже приоткрытые в экстазе танца, узкие и несоблазнительные. Скулы были высокие, но «глаза посажены слишком близко, и от Хатшепсут не укрылось, как они внезапно сузились, когда танцовщица окинула ее быстрым внимательным взглядом. Долю секунды Хатшепсут с высокомерным вызовом глядела на нее.
Ритм убыстрился, и мужчины примолкли, не в силах оторвать глаз от упругого, плоского живота и соблазнительно подпрыгивающих в такт грудей. Асет вдруг падала на пол, потом, по-змеиному выгибаясь, вставала на ноги, ее волосы спускались до колен, когда она изгибалась вновь.
Внезапно протрезвев, Хатшепсут следила за ее движениями. Женщина была полна скрытого до поры до времени, тлеющего под спудом огня, она влекла, манила, сводила с ума невысказанными обещаниями, и Тутмос смотрел на нее как завороженный, его дыхание участилось, глаза помутнели от желания.
«Почему она так меня тревожит?» – спрашивала себя Хатшепсут. Она не первая умелая танцовщица, которую Тутмос приблизил к себе на время. И все же царица досмотрела танец до конца, а ее ладонь, которую она положила на плечо Тутмоса, когда умолк гром аплодисментов, была холодна как лед.
– Ну, как она тебе? – спросил Тутмос нетерпеливо, его полные щеки раскраснелись, глаза сверкали. – Просто не верится, до чего хороша, правда? Ей даже музыка не нужна, только барабан. Ее тело и есть музыка, лучше которой и желать нельзя.
Хатшепсут ласково взглянула на него.
– Она не так красива, как я, – ответила она беспечно, – но очаровательна, для простой танцовщицы, конечно.
– Не знаю, мне она нравится. – Тутмос разозлился. – И я беру ее с собой в Фивы.
– Я не хочу сказать, что она мне не нравится, – ровным голосом заметила Хатшепсут, – хотя, по правде говоря, я нахожу ее слегка… холодноватой, несмотря на весь ее пыл. Но все равно, если она тебе нравится, так бери ее.
Такое немедленное приятие Асет уязвило его. В глубине души он надеялся, что сестра будет хоть немного ревновать.
Но она не ревновала, а спокойно пила вино, на ее загорелом лице играла улыбка, которая вывела его из себя, и он резко встал.
Стоя перед возвышением, на котором сидела царственная чета, Асет ждала, когда ей позволено будет удалиться, и на ее узкой лисьей мордочке играла ленивая полуулыбка. Хатшепсут положила в рот кусочек арбуза.
– Ты уже уходишь, Тутмос? Придешь ко мне в спальню сегодня?
– Нет, не приду! Я… хотя вообще-то не знаю, Хатшепсет. Может, и приду. Да, наверное, приду, раз ты меня зовешь.
Он снова опустился рядом с ней, его рука робко обвилась вокруг ее талии, и улыбка тут же пропала с лица Асет. Тутмос бросил ей украшение, улыбнулся, и, хотя танцовщица поклонилась со всем почтением и вышла из зала так спокойно, что даже Хатшепсут не к чему было придраться, обида и сдерживаемый гнев читались в каждом движении ее оскорблено выпрямленной нагой спины.
«По-моему, она опасна, – сказала себе Хатшепсут, когда рука брата скользнула по ней. – Правда, не знаю чем. А может, дело просто в том, что я слишком долго жила бок о бок с опасностью и теперь собственной тени пугаюсь. Разве Тутмос виноват, что я нахожу его скучным, хотя и приятным?» В ту же секунду она почувствовала, до чего изголодалась по его телу, необъяснимая вспышка страсти охватила ее, и она навалилась на него всей тяжестью, так что он едва не расплескал вино.
– Пойдем отсюда, – зашептала она ему на ухо. – Я так тебя хочу, что даже тошнит.
Изумленный, Тутмос поставил недопитое вино на стол и поднялся на ноги.
– Оставайтесь на своих местах, ешьте, пейте, веселитесь! – обратился он к гостям. Не успели те пасть ниц, а двери зала уже закрылись за ним, и он почти побежал по коридору рука об руку с женщиной, которая нашептывала ему слова, распалявшие страсть. Она даже не повела его в свои покои, но вытащила прямо в сад, где они упали среди густо переплетенных древесных стволов, и он овладел ею быстро и грубо, как солдат овладевает пленной рабыней. Потом они долго лежали на траве, переводя дух, и вслушивались в долетавшие из пиршественного зала звуки музыки, едва слышимые в ночном воздухе.
В Фивы они вернулись через два дня, каждый на своих носилках. Хатшепсут была преисполнена ненависти и отвращения к мужу и самой себе. Город встретил их» с распростертыми объятиями. Прежде чем войти во дворец, царская чета отправилась поклониться Амону, и там, в храме, медленно шагая через огромный зал с лесом колонн, под крышей, возведенной по приказу ее отца, Хатшепсут заметила Сенмута, который стоял с Бенией и Юсер-Амоном. Их взгляды встретились, и он улыбнулся, на его крупных губах и в темных глазах заиграла улыбка, полная такого безоговорочного одобрения и трезвой, спокойной радости, что она улыбнулась в ответ, чувствуя, как ее одновременно охватывают облегчение и мука. Простершись рядом с Тутмосом перед Амоном, Хатшепсут не могла думать ни о чем, кроме похотливых объятий, в которых сплеталась с Тутмосом под деревом, и об улыбке Сенмута, поэтому молитва вышла лихорадочной – она просила у отца защиты, сама не зная от чего.
Потом они сидели перед богом на золотых престолах. Привели нубийца, бросив на пол, провели над ним короткий и жестокий обряд, в конце которого Менена размозжил ему череп позолоченной дубинкой. Давно уже богу не приносили таких жертв, и Тутмосу было явно не по себе, но Хатшепсут и ее генералы бесстрастно наблюдали за происходящим, вспоминая обугленное тело Ваджмоса и свежие могильные холмики в пустыне, где, должно быть, и сейчас роются шакалы.
Когда чернокожее тело перестало подергиваться, Хатшепсут спустилась с трона и встала над умирающим.
– Египет будет жить вечно! – выкрикнула она, и в ответ раздался одобрительный ропот. Хатшепсут переступила через лужу крови, уже начавшей густеть под ее золотыми сандалиями, и вышла на солнце.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Искушение богини - Гейдж Паулина


Комментарии к роману "Искушение богини - Гейдж Паулина" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100