Читать онлайн Большое кино, автора - Гаррисон Зоя, Раздел - Глава 7 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Большое кино - Гаррисон Зоя бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8 (Голосов: 6)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Большое кино - Гаррисон Зоя - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Большое кино - Гаррисон Зоя - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Гаррисон Зоя

Большое кино

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 7

Войдя в Дубовый зал. Либерти окунулась в море костюмов-троек, белых рубашек и тщательно причесанных голов, торчащих из облаков сигарного дыма. Она сразу увидела Эбена Пирса, беседовавшего с молоденькой блондинкой, словно прилипшей к его столику. Либерти подошла к нему сзади и накрыла его руку, лежавшую на рукаве блондинки.
— Ага, мисс Адамс! — Он встал. — Клоди, это, моя давняя знакомая — Либерти…
— Можешь не продолжать, — прервала она его. — Еще одна давняя знакомая. Ужасно рада! Увы, у нас с сенатором назначено интервью, а в три сорок я улетаю в Лос-Анджелес. Не хотелось бы опоздать на самолет.
Эбен присвистнул и широко, по-простецки улыбнулся:
— Увидимся, Клод. Привет Плейеру!
Она и забыла, с какой легкостью он сыплет уменьшительными именами и прозвищами: Клод, Плейер, Корни, Мина, Эбен… Она с любопытством смотрела на живого Эбена Пирса — в первый раз за восемь лет. Он расстался с синим блейзером и теперь неплохо смотрелся в строгой тройке. Светлая прядь, падавшая прежде ему на глаза, была аккуратно зачесана. Похоже, он даже перестал грызть ногти. Разумеется, думала она, чего ради ему теперь грызть ногти? Женщина, на которой он женился не по любви, а по расчету, ускорив его карьерный взлет, умерла. Из палаты представителей он переместился, куда всегда мечтал попасть: в сенат. В его облике появилась величественность.
— До чего я рад с тобой увидеться, Либ, просто передать не могу!
Он тут же заключил ее в, объятия. Либерти так удивилась, что даже не подняла руки, чтобы тоже обнять его.
— И я рада встрече. Пирс, — ответила она нерешительно.
Усевшись напротив, он уставился на нее. Либерти отметила седину у него на висках и морщины вокруг рта и глаз.
Улыбка Пирса определенно повзрослела. Она с удивлением подумала, что Эбен, сохранившийся у нее в памяти, — просто мальчишка по сравнению с этим солидным мужчиной.
С мальчишкой она могла бы шутить, с мужчиной приходилось соблюдать вежливость.
— Ты хотел меня видеть?
— К чему такая чопорность, Либ? Давай останемся друзьями, несмотря на восемь лет молчания, и похороним прошлое.
Либерти с деланной наивностью захлопала глазами:
— Ты пригласил меня на похороны?
— Очень остроумно!
— Стараюсь не терять форму. Мое место наверху.
Он приподнял бровь и улыбнулся так, что она покраснела, но тут же быстро пришла в себя:
— Дело не в воспоминаниях, Пирс, можешь не притворяться. Новости — моя профессия, дурные в том числе. Я знаю, что тебя назначили расследовать деятельность Комиссии по биржам и ценным бумагам. Ты проведал о моей встрече с Ренсомом и хочешь фактов. Увы, ничем не могу тебе помочь, хотя я так старалась разглядеть Арчера Ренсома, что до сих пор щурюсь.
— Наверное, плохо было видно? — Судя по тому, как он осклабился, Пирс ей не поверил.
— Представь себе.
— Что ж… попытка не пытка.
Она кивнула. Это для нее встреча с ним была пыткой: десять лет назад она бы не сдержала слез, а теперь мужественно подозвала официанта:
— Коктейль с шампанским «Дом Периньон», пожалуйста.
Официант вопросительно посмотрел на Эбена.
— Вы не можете принять мой заказ или ваши гости выпили все шампанское?
Официант, вежливо поклонившись, ответил:
— Сенатор уже сделал заказ: пиво «Хейнекен» и блюдо сыра «Лейдеркранц» с крекерами.
Либерти перевела взгляд на Пирса.
— Сенатор решил преподнести тебе сюрприз, продемонстрировав свою память. — Эбен с обезоруживающей улыбкой отослал официанта.
— Должна огорчить сенатора: я уже восемь лет не притрагиваюсь к пиву. Поставила крест и на нем, и на тебе.
— В таком случае для меня будет хорошим сигналом, если ты согласишься составить мне сегодня компанию.
— Ты так считаешь? — Она флиртовала с ним помимо желания. Но как ни приятно вернуться через столько лет к старым привычкам, напрасно он воображает, что, накачав голландским пивом, сумеет вытянуть из нее подноготную Арчера Ренсома.
Она закатала рукава и уперлась локтями в стол. Сказать или промолчать? — Рада с тобой увидеться, Пирс.
— Спасибо, Либерти. Я тоже рад тебя видеть. Должен признаться, у тебя потрясающий вид.
Либерти, пожав плечами, потупилась, . Официант принес блюдо и налил пива в запотевший стакан.
— Наверное, упорный труд идет мне на пользу. — Либерти провела ногтем по стакану.
— Как дела, Либ? — Он старался встретиться с ней глазами, но она так и не подняла головы.
— Пишу статью для «Метрополитен». Тема: двоюродная сестра Ренсома, заправляющая киностудией, и его тетка, художница. Увлекательная работа! Я знала, что материал нелегкий, но не догадывалась, до какой степени.
Он ждал продолжения, но она вместо этого хлебнула пива.
Пирс последовал ее примеру, потом задумчиво сказал:
— «Метрополитен»? Высоко летаешь, Либ.
Она хотела огрызнуться, но удержалась и ответила только:
— До некоторой степени ты прав.
— Ну а где твоя былая ершистость? Десять лет назад ты не оставила бы от меня мокрого места, скажи я такое.
— С тех пор я стала добрее.
— Предлагаю за это выпить.
Они чокнулись и выпили.
— За кухонный столик в коттедже, помнишь? — Эбен снова поднял стакан.
— Право, тост за столик…
— А как насчет розовых кустов?
— Это — другое дело. — Они сдвинули стаканы. — За розы перед дверью, на которые ты любил мочиться.
Эбен ухмыльнулся:
— Согласись, это шло им только на пользу. Помнишь кружки, из которых мы с тобой пили?
Либерти помнила и кружки, и все остальное: засоры канализации после ливней, узкие дверные проемы, в которые Эбен с трудом пролезал, шаткие полы, подстраивавшие им ловушки в хмельные ночи, когда они часами не вставали из-за кухонного стола, чтобы предаться любви на рассвете. Помнила она и просторную кровать в колониальном стиле под пыльным бархатным пологом. Занимаясь любовью, Либерти беспрерывно чихала, но это не мешало удовольствию, то ли чих следовал за оргазмом, то ли наоборот… Она надевала на голое тело длинную желтую сорочку, которая так и осталась висеть там, в шкафу: она за ней не вернулась. Сорочка по-прежнему ждала, чтобы она надела ее снова.
Либерти стало невыносимо грустно, словно все годы, прошедшие с тех пор, были прожиты зря, и она решительно тряхнула головой. Пирс как раз вспоминал их полуночные пикники на речном берегу, когда она утомленно произнесла:
— Послушайте, доктор, все это очень трогательно, но…
— У тебя теперь своя жизнь: Либерти Адамс, малышка-репортер.
— У меня хорошая репутация…
— Знаю я твою репутацию! — Он усмехнулся. — Ты спишь с грязными старикашками. Справедливость и свобода для всех! — Он поднял стакан. — Либерти поморщилась. — Ты даже не станешь спорить?
— То, чем я занимаюсь у себя дома, не имеет никакого отношения к моим статьям.
— Ни малейшего, — бросил он хмуро.
— И к моей профессиональной карьере тоже.
— Святая правда. Но я, признаться, удивлен, что ты до сих пор не подыскала себе мужа.
— Это потому, что я его не ищу. Да и чему тут удивляться — ты же помнишь, каким я была подарком…
Он посмотрел на свои руки.
— Помню. Вот эти руки помнят, как ты дарила им себя, всю целиком.
— Пирс! — Она вспыхнула. — Последи за своим языком.
— Стоит мне тебя увидеть — и язык перестает повиноваться.
— Ах, Эбен… — Она доброжелательно улыбнулась. — Это мне в тебе всегда нравилось. И еще — политическое чутье.
— Верно, я политик с головы до ног, Либ. Помнишь, что говорил Джефферсон?
— «Быстрее подбросьте в камин еще» одного раба, что-то у меня замерзли ноги!» — ты об этом?
— Не смеши меня!
— Тогда вот это: «Давай-ка еще разок, Салли, милочка! Теперь по-собачьи».
— Ты меня убиваешь, Либ!
— Все, сдаюсь. — Она притворно зевнула. — Так что там говорил Джефферсон?
— Вряд ли ты заслуживаешь, чтобы на тебя тратили мудрость великих, но я все-таки скажу: «Когда человек требует от общества доверия, он становится общественной собственностью».
— Сдохнуть можно, до чего остроумно! — пробурчала Либерти. — Не иначе, ты вообразил, что выступаешь на открытии стадиона.
— Тебе неинтересно меня слушать? Зачем же ты пришла, Либ?
— Неодолимое любопытство, но я его почти удовлетворила.
Учти, еще стакан пива — и я убегаю.
— Перестань, я заслуживаю, чтобы мне уделили чуть больше времени. Мои сотрудники посадят тебя на рейс в четыре тридцать, а пока мы поболтаем еще.
— О чем, Пирс?
— Сама знаешь. Я думал, ты окажешься поразговорчивее.
— Повторяю, я не собираюсь обсуждать Арчера Ренсома.
По-моему, все ясно: допрос прекращается не начавшись.
— Значит, теперь мы обмираем от Арчера? — поддразнил он ее.
— Прошу тебя. Пирс, не изображай ревнивца — тебе это не идет.
— Назовем это банальным любопытством. Репсом недурен собой, но, насколько мне известно, он не самый доступный мужчина на свете…
— В отличие от тебя, — не удержавшись, съязвила она.
— Впрочем, на твоем счету уйма интервью с оголтелыми прессоненавистниками: Гарбо, Бен Хоган, Веско… Как ты научилась припирать их к стенке? — Пирс подался вперед. — Признайся, Либ, ведь первой твоей добычей был я, верно?
— У тебя с прессой всегда была страстная любовь, поэтому ты не в счет.
— Ладно, шучу. А ты, я вижу, до сих пор не выносишь, когда над тобой подтрунивают…
— Просто ненавижу! — Она оглянулась, ища глазами официанта. — Где пиво? У меня есть еще и другие дела, сенатор. — Она закурила «Кэмел».
— Бросай курить, Либ, это вредно.
Чтобы позлить его, Либерти глубоко затянулась и выпустила дым ему в лицо.
— Ты путешествуешь налегке?
— Почему бы нет? Моя главная забота — комиссия. Ну, еще местная пресса, сбор пожертвований, ухлестывание за чужими женами — все больше по мелочи.
— По-моему, ты уже начинаешь предвыборную кампанию, — сухо бросила Либерти. — Ну конечно, тебе же надо избираться на следующий срок! Если бы прежний старикан сенатор от Виргинии не сыграл в ящик на семнадцатой лужайке поля для гольфа, ты бы до сих пор плесневел в конгрессе.
— Я ценю твое остроумие, детка, но все же советую разрабатывать тучную ниву светских сплетен, оставив политический репортаж людям, располагающим более достоверной информацией.
Либерти насмешливо прищурилась:
— Тебе меня не уязвить. Пирс, кишка тонка! Ну скажи, ты хоть когда-нибудь стыдишься своего лицемерия?
— А как же! — с готовностью отозвался он, заботливо поправляя жилетку. — Например, сейчас.
— Самое поразительное, что средний избиратель не имеет ни малейшего понятия, на каком дерьме работает вся машина одурачивания! Консультанты по политике и по ботиночным шнуркам, одни вымучивают идеи, другие нашептывают шуточки. Исследователи, которых ты отправляешь в библиотеку конгресса для составления твоей точки зрения по разным вопросам, и подручные, обзванивающие городские ратуши, чтобы ты не пропустил день рождения пышнотелой женушки какого-нибудь жирного кота!
Сколько раз она репетировала эту отповедь перед зеркалом, и вот наконец-то появилась возможность высказаться!
— Не забудем коктейльных дамочек, знакомящих тебя с нужными людьми. Последние — в списке, но не по значимости.
Это те, кто проводит для тебя опросы общественного мнения.
Год за годом ты собираешь себя по кусочкам и добиваешься благоприятного рейтинга.
Либерти отдавала себе отчет в том, что это уже чересчур, но тем не менее не собиралась сбавлять обороты.
— «Франкенштейн едет в Вашингтон», режиссер — Роман Полански. Самое смешное, что людям это нравится. Они считают тебя непосредственным, но мы-то с тобой знаем, что ты живешь под «фанеру»!
Пирс снисходительно усмехнулся:
— Может, повторишь то же самое на бис для ребят с кухни?
Мои телохранители слышали каждое слово, но там, среди шипящих противней…
Либерти оглянулась на две горы мышц за соседним столиком: топорщившиеся дешевые пиджаки, белые носки, лакированные башмаки. В Дубовом зале они смотрелись примерно так же, как регбисты-полузащитники на симфоническом концерте.
— Прости, что я об этом заговорила. — Только тут она поняла, что ее речь была реликтом восьмилетней давности, и неожиданно почувствовала смущение.
— Поверь, Либ, я все понимаю.
Ее спас метрдотель, принесший телефон. Пирс с любопытством прислушался.
Звонила Мадлон.
— Либерти, ангел мой, пора рассказать старушке, что ты вынюхала.
— Разве Пег вам не передала, что я позвоню из Лос-Анджелеса?
— Если это закодированное «отвяжись», считай, что я пропустила его мимо ушей. У Арчера Ренсома действительно была жена. Билл Томпсон, тогдашний знаменитый светский репортер, был от его жены без ума. Арчи и Кэсси Рейсом были, помнится, заметной парой. Такую, как она, вообще невозможно забыть. Ради нее не грех было бы переменить пол.
— Почему же вы до сих пор молчали?
— Потому что ты не спрашивала. Потом что-то произошло — мы так и не узнали что, — и она умерла. Томпсон попытался разнюхать, как это случилось, и попал под топор.
— Под топор?
— В точности как Анна Болейн
type="note" l:href="#FbAutId_4">[4]
, ангел мой. Рейсом и тогда не любил шутить.
Поблагодарив Мадлон, Либерти повесила трубку. Надо будет поручить Пег выведать у Томпсона все, что он знает.
Эбен не спускал с нее глаз.
— Видела бы ты, какой у тебя сейчас вид! — Он придвинулся к ней, взял за руку и прошептал:
— Я не могу спокойно на тебя смотреть…
Либерти густо покраснела, и телефонный разговор мигом вылетел у нее из головы. Притворяться дальше было бессмысленно.
— Должна тебе кое в чем признаться. Эбен. Я постоянно смотрю выпуски новостей в надежде увидеть тебя. Страшно горюю, когда пропускаю прямые трансляции твоих пресс-конференций. Мое любимое зрелище — наблюдать, как под твоим подбородком стопроцентного американца вырастает лес микрофонов. — Она погладила колючую щетину, которая отрастала у него уже через час после бритья. — Знаешь, о чем я сейчас думаю?
— Боюсь даже гадать, — медленно произнес Эбен.
— Он такой длинный, могучий… — Пирс вздрогнул, а она еще больше покраснела. — Нахал! Я думаю о твоем языке. — Либерти схватила со стола и подняла стакан с пивом. Рука предательски дрожала. — Выпьем за твой язык! Видит Бог, теперь мне не скоро придется им упиваться. За язык Эбена Пирса, самый резвый на Капитолийском холме! За твой язык, как бы он ни подействовал на твоего помощника, болвана из Атланты, заставшего нас в тот раз…
— Когда?
— Перестань, Эбен! — Она понизила голос. — Ты все отлично помнишь.
Он откинулся на спинку стула и ослабил узел галстука.
— И все-таки, Либ?
Она опять залилась краской и покачала головой.
— Узнаю прежнюю застенчивую Либби. Уж не про Тома ли ты? Это он вошел ко мне в кабинет, когда я за тебя принялся… — Она кивнула, наблюдая, как оседает пиво в его стакане. — Прямо на столе… — не унимался он. Она снова кивнула. — Помнится, ты зашла за ключами от «мустанга», потому что уронила свои в шахту лифта.
— О! — Либерти в этот миг захотелось остаться наедине с воспоминаниями. Они нахлынули горячим потоком, и она потонула в мелочах. Оказалось, она помнит, какое на ней было в тот день платье — лавандовое, с зеленым кантом, и как она собирала заколки, и как упиралась босыми ступнями в его диван…
Он спустил с нее трусики, и по всему ее телу побежали мурашки. От его бесстыдных ласк у нее дрожали колени. Тогда он посадил ее на стол, широко развел ей ноги и в дополнение к пальцам пустил в ход язык. Она испытала один оргазм, второй, третий… Каждый последующий был продолжительнее предыдущего. Ради этого она и жила на свете…
— Земля вызывает Либби, прием! — Эбен звякнул стаканом о ее стакан. — Что за мысли переполняют сейчас твою рыжую головку? Поведай старине Эбену все, все.
Либерти вздрогнула: знакомый голос вернул ее к действительности.
— Я как раз думала о том, как подло ты со мной обошелся, старина Эбен..
— Чего же ты хочешь? — Он беспомощно развел руками. — Мне было всего двадцать девять лет!
— Вот именно. В таком почтенном возрасте — и такая подлость! — В те времена он казался ей до неприличия взрослым. — Все относительно. Эбен, — мне-то было всего девятнадцать! Я тогда не представляла, что такое измена.
— Согласен! — Эбен поднял руки. — Я вел себя как последняя скотина. То есть, будучи членом американского конгресса, я изображал из себя джентльмена, но по душевному развитию был еще сосунком со склонностью к скотству.
— По душевному развитию ты был просто сволочью.
— Можно и так сказать.
— Нет, я не позволю тебе слишком легко отделаться! — вспылила она. — Ты знал, что для меня был единственным мужчиной на свете. — Почувствовав в глазах жгучие слезы, она вынула из его нагрудного кармана платок и промокнула глаза. — Дело в том, Эбен, что у меня сохранились предрассудки: по-моему, когда искренне любишь, не женишься на другой, — прошептала она.
— Ради Бога, Либби!.. — ответил он тоже шепотом. — Корни умерла, пускай покоится с миром. И потом, ты ведь отлично понимаешь, что ни ты, ни я ничего не добились бы, если бы я тогда махнул на все рукой и женился на тебе. Я бы не стал сенатором, а ты — процветающей журналисткой.
— Святая правда! — Либерти повозила мокрым платком по столу. — До встречи с тобой я не знала даже слова такого — «амбиции». Лишь понаблюдав, как ты заключаешь политически выгодный брак с хорошенькой Корнелией Ратерфорд, дочерью губернатора, решила: раз ради своей карьеры ты смог пожертвовать собой и мной, раз тебя пожирает слепое честолюбие, значит, я тоже стану честолюбивой!
— Решила — и стала. — Он произнес это серьезно.
— Теперь я почти понимаю тебя. Эбен. Она принесла деньги и влияние, ты — красоту и мозги. Мне другое неясно: зачем я была тебе нужна и после этого? То есть мне понятно, почему мужчине хочется иметь любовницу: видимо, Корнелия оказалась недостаточно горячей в постели. Но почему я, а не какая-нибудь умелая профессионалка? Ты ведь знал, что я для этого не гожусь, но все равно не отставал, и дальше все стало совсем плохо. Гадко!
— Успокойся, Либби! — В его голосе зазвучало участие.
Она отвернулась.
— Почему ты не оставил меня, зачем испортил воспоминания о первых годах, когда все было так хорошо, так просто?
— Просто? — удивленно переспросил Эбен.
— Да. Тогда еще не проявился твой садизм и мой мазохизм.
— Может, наоборот?
— Нет, Эбен, не надо упрощать. Мы исполняли заранее обозначенные роли. Кто таскал меня по всей Европе, селил в пансионах и использовал, когда твоя нездоровая жена отдыхала? Если ты не считаешь это садизмом, значит, ты не просто жесток, но еще и непроходимо глуп.
— Постой, Либби! Зачем превращать учтивую беседу в размахивание грязным бельем?
Она снова закурила, и он поморщился от дыма.
— Что-то не припомню, чтобы мне пришлось выворачивать тебе руки, заманивая с собой в Европу. Ты могла бы отказаться.
Надо было ударить меня по лицу, настоять на отмене поездки, чтобы не расставаться со мной на две недели. Но ты ведь этого не сделала, Либби. Помнишь, как ты тогда поступила? — Он приподнял ее голову за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза.
— Да, — кротко ответила она, — помню. Забегала как дура, бросилась покупать путеводители и одежду в дорогу. Даже тебе купила две рубашки. Боже, ведь не только рубашки: еще я купила тебе халат, чтобы ты надевал его, когда будешь со мной…
Я повезла его в своем багаже!
— Тот халат мне нравился… Мы неплохо провели время в Европе, что правда, то правда. Помнишь Флоренцию? Корни прихворнула, и мы были вместе половину дня и весь вечер. Я заехал за тобой в маленьком «фиате», и мы поехали на холмы…
— Холмы Фиезоле!.. — мечтательно произнесла Либерти.
— Солнце освещало стволы деревьев — прямо как на картинах Леонардо! Меня даже слеза прошибла! Ты тоже плакала — помнишь? Сидим в машине, а у обоих по щекам текут слезы. Потом мы остановились у таверны и утешились кофе и самбуком…
— И хозяйка настояла, чтобы в рюмке было три кофейных зернышка, а не два, потому что два — не к добру.
— Я дал тебе съесть мои зерна…
— Нет, ты предложил меняться: ты мне — зерна, я тебе — печенье.
— А ты вдруг перестала смеяться и сказала: «Хорошо бы сейчас кто-нибудь выскочил из кустов и нашпиговал меня пулями!» Ты хотела умереть счастливой.
— Так я чувствовала тогда. Надо Же было ляпнуть такую глупость!
— А мне эти слова показались прекрасными.
Либерти грустно покачала головой:
— Ты был для меня самым красивым, самым волшебным мужчиной на свете!
Она вспоминала комнаты в пансионах, высокие потолки, проникающий сквозь жалюзи солнечный свет, рисующий полоски на его голой груди.
— Ты уходил, а я оставалась и мечтала, чтобы перед моими глазами никогда не было ничего, кроме твоего лица.
Она не хотела говорить такие вещи вслух, но, сделав это, не жалела о сказанном.
— Случалось, ты не приходил — то коктейль с Корнелией у посла, то Корнелии нездоровится и тебе надо быть с ней рядом… В такие вечера меня охватывала паника, потому что я не могла вспомнить твое лицо. Вообще не помнила, как ты выглядишь. Ты переставал быть моим. Постепенно я поняла, что ты никогда и не был моим.
— Пожалуйста, Либби, не надо.
Ее взгляд посуровел.
— Чего ты от меня ждал? Думал, я всегда буду под рукой?
Твоя Клод подходила тебе куда больше, да и на фотографиях я выгляжу совсем не так шикарно, как она.
— Перестань! — взмолился Пирс. — Я не вынесу, если ты будешь продолжать в том же духе.
— И не надо, — отозвалась она почти беспечно и, посмотрев на часы, встала. — Я даю тебе шанс отдохнуть от меня.
Он вздохнул и протянул ей руку.
— Я думал, мы сможем найти общий язык, но теперь вижу, что ошибался.
И тут словно что-то перевернулось в ней.
— Ладно, сенатор, вытаскивайте, свой блокнот. Я не буду повторять дважды. — Либерти глубоко вздохнула и закрыла глаза. — Вчера я была в кабинете Ренсома, когда туда вошел Раш Александер. Они заговорили на странном, придуманном ими языке, думая, что я, дурочка, ничего не пойму. — И она дословно передала все, что услышала про Оперное общество Потомака и Каса-Верде. — Честно говоря, сначала я и вправду не поняла, кто такой Эбенезер, зато поняла теперь. Эбенезер — это ты.
Успеха в уроках пения!
Она снова собралась уйти — теперь уже окончательно, — но вспомнила про Алварро:
— Главный финансист Ренсома лежит в больнице «Маунт-Синай». Я ехала с ним в лифте, когда у него случился сердечный приступ. Если он выживет, то сможет порассказать много интересного.
Он поднял на нее глаза:
— Как мне тебя отблагодарить. Либерти?
— Это ни к чему. Пирс. Я никогда и ни в чем не могла тебе отказать.
Она ушла не оглянувшись. Хотя в слезах, катившихся по ее щекам, наполовину было повинно пиво, она все равно не хотела, чтобы он видел, как она плачет.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Большое кино - Гаррисон Зоя


Комментарии к роману "Большое кино - Гаррисон Зоя" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100