Читать онлайн Первородный грех, автора - Габриэль Мариус, Раздел - Весна, 1969 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Первородный грех - Габриэль Мариус бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.94 (Голосов: 17)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Первородный грех - Габриэль Мариус - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Первородный грех - Габриэль Мариус - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Габриэль Мариус

Первородный грех

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Весна, 1969

Барселона


Мерседес Эдуард лежала лицом вниз на черной мраморной плите массажного стола. Плита имела встроенный подогрев, и всем своим обнаженным телом Мерседес осязала исходящее от полированной поверхности тепло.
Руки массажистки были сильными, но ласковыми. Сеньора Эдуард лежала расслабившись, паря где-то на границе между сном и бодрствованием и ощущая лишь прикосновения этих уверенных и нежных рук.
«Сегодня мне стукнуло пятьдесят. Я уже прожила полвека», – лениво размышляла она.
Смазанные специальным маслом ладони массажистки скользнули по упругим ягодицам и бедрам. Мерседес почувствовала, как ее тело затрепетало под ласкающими пальцами.
«А я еще в форме, – подумала она. – Не каждой удается так сохранить свою внешность. Правда, больше-то ничего у меня не осталось, ничего из того, чем измеряется женское счастье. Ни мужа, ни любовника, ни дома, ни семьи. Все это я оставила в прошлом. Всю свою жизнь я только теряла то, что больше всего любила».
Массажистка дотронулась до ее плеча.
– Все, сеньора Эдуард. Теперь вам было бы полезно поплавать в бассейне.
Мерседес села. Массажистка проворно обернула ее полотенцем.
За соседним столом другая массажистка тоже закончила сеанс, и ее клиентка начала подниматься. Мерседес успела заметить безукоризненно стройную фигуру девушки, прежде чем и та была обернута большим махровым полотенцем.
Их взгляды встретились. Соседка была совсем молодой, лет двадцати пяти, с темными волосами и бархатистыми карими глазами. Мерседес как-то непроизвольно отметила изумительную красоту девушки, изящные черты лица и грациозные линии шеи. Ей показалось, что она уже где-то видела ее.
Девушка приветливо улыбнулась. Мерседес чуть заметно кивнула.
Приняв душ, она надела купальник и прошла в бассейн, над поверхностью которого висели легкие облачка пара. Мерседес погрузилась в приятную прохладу. Температура воды идеально соответствовала температуре ее тела. «В этом клубе все продумано так, чтобы не вызывать у клиентов никаких отрицательных эмоций», – сухо отметила она.
Однако обстановка ненавязчивой роскоши определенно действовала успокаивающе. «Америка приучила меня получать наслаждение от красивой жизни, – продолжала размышлять Мерседес. – Богатство – вот панацея от всех болезней…»
Она немного поплавала, затем, держась подальше от других женщин, перевернулась на спину отдохнуть.
В бассейн вошла девушка, бывшая ее соседкой в массажной. На ней был черный сплошной купальник, подчеркивающий стройную высокую фигуру с длинными красивыми ногами. Она двигалась с той музыкальной грациозностью, что свойственна лишь профессиональным танцовщицам и фотомоделям. Девушка чисто, не производя брызг, нырнула в воду и поплыла к Мерседес.
– После массажа всегда так замечательно себя чувствуешь! – восторженно проговорила она.
– Да, – кивнула Мерседес.
– Я только раза два видела вас здесь. Должно быть, вы не часто сюда приходите?
– Не часто.
– А я стараюсь ни дня не пропускать. – Она улыбнулась Мерседес и пригладила мокрые волосы на висках. – За членство в клубе приходится так дорого платить! Поэтому за такие деньги я чувствую себя просто обязанной получать максимум отдачи. Я буквально заставляю себя пользоваться всеми имеющимися здесь услугами, даже занимаюсь на тренажерах, этих пыточных инструментах.
– Ну, вы в прекрасной форме.
– Меня зовут Майя Дюран. – Она протянула мокрую руку.
Как правило, Мерседес пресекала попытки завести с ней дружбу. Она предпочитала уединенность. Но в этой девушке чувствовалась какая-то спокойная уверенность, делавшая ее непохожей на нахальных светских дам города, а ее экзотическая смуглость так просто очаровывала. Мерседес небрежно пожала протянутую руку.
– А меня – Мерседес Эдуард, – сказала она. – Ваше лицо мне кажется знакомым.
Майя Дюран рассмеялась.
– Я фотомодель. Если вы покупаете журналы мод, вы, вероятно, могли видеть мои фотографии.
– Возможно, – согласилась Мерседес. – Скорее всего, я видела ваши фото.
Девушка посмотрела на висевшие на стене часы.
– Прежде чем отправиться на студию, я собираюсь пообедать здесь в ресторане. Не желаете составить мне компанию?
К своему собственному удивлению, Мерседес ответила:
– Да, пожалуй. Спасибо.


Был будний день, и половина мест в ресторане оставались незанятыми. Все, без исключения, сидевшие за столиками, были женщинами, элегантно одетыми и причесанными. Наклонив друг к другу головки, они о чем-то оживленно шептались. Большинство клевали салат, который запивали содовой, дабы не поправиться и поберечь свои дорогие гардеробы.
Майя и Мерседес устроились возле окна. Майя оказалась весьма открытой собеседницей, но не болтушкой. Она поведала Мерседес о своей восьмилетней карьере фотомодели, вскользь упомянув названия нескольких престижных журналов, в которых ей довелось работать, и об обложках, на которых были ее фото. Но она так же искренне интересовалась и всем тем, что ей рассказывала ее новая знакомая.
– Вы не замужем? – спросила она Мерседес, заметив, что у той на пальце не было обручального кольца.
– Разведена.
– А дети есть?
– Дочери уже шестнадцать лет. Она учится в школе-интернате в Калифорнии.
– Если бы мне было шестнадцать, я бы, наверное, возненавидела жизнь в школе-интернате.
– О, думаю, Иден вполне счастлива. Там у нее друзья. Раз в две недели она проводит уик-энды у своего отца в Санта-Барбаре, а на каникулы приезжает ко мне. Мы с ней много путешествуем. Прошлым летом, например, ездили в Италию. А осенью наняли яхту и три недели плавали вокруг островов Греции.
– Звучит потрясающе, – улыбнулась Майя. Однако Мерседес уловила в ее словах некий скрытый подтекст.
– Конечно, семья не должна так жить, – слегка пожав плечами, сказала она. – «Потрясающие» путешествия не могут заменить стабильности. Но у развода свои законы. А вы замужем?
– Нет. Честно говоря, не думаю, что когда-нибудь и буду.
– Вы так говорите, потому что еще слишком молоды.
– Мне уже двадцать семь.
– Надо же, а выглядите моложе.
– Благодарю вас. – Майя снова улыбнулась. – Должно быть, делают свое дело пыточные инструменты. – Она просто излучала здоровье. На ней был светло-голубой костюм фирмы «Шанель» с изящными золотыми пуговицами. И никаких украшений. Мерседес отметила про себя, что практически не знает ни одной женщины, которая не обвешивалась бы всякими побрякушками.
– Сегодня мне исполнилось пятьдесят лет, – сама не зная зачем, проговорила она.
Майя Дюран от неожиданности даже выронила вилку и нож.
– О! Это же чудесно!
– Вы так считаете? – сухо произнесла Мерседес.
– Давайте-ка закажем бутылочку шампанского, – предложила девушка.
– Пожалуй, не стоит.
– Но должны же вы как-то отметить такую дату, – заявила Майя, жестом подзывая официанта. – Это просто ваша обязанность.
– Я не хочу шампанского.
– Но я угощаю. Официант!
Мерседес положила вилку.
– Если бы я захотела отметить свой день рождения, – отчетливо выговаривая слова, ледяным тоном сказала она, – я бы сама была в состоянии решать, как это делать, когда и с кем.
Выражение благодушия исчезло с лица Майи без следа. Девушка открыла рот, затем снова закрыла его и, насупившись, уставилась в тарелку.
На какое-то время наступила напряженная тишина. Подошедший официант в ожидании нового заказа в полупоклоне застыл возле столика.
– Я вела себя слишком бесцеремонно, – не отрывая глаз от тарелки, проговорила Майя.
– Нет, – сделав над собой усилие, возразила Мерседес. – Вы старались быть доброй ко мне. Официант, пожалуйста, принесите бутылку вашего лучшего шампанского.
Когда официант ушел, Майя несмело подняла взгляд на Мерседес.
– Я должна извиниться за свою навязчивость.
– Если уж кому и надо извиняться, так это мне. Я была с вами крайне невежливой. Очень мило с вашей стороны, что вы проявили участие к скучной пожилой незнакомке.
– Вовсе нет, – запротестовала Майя. – Вы мне очень симпатичны. И я давно уже хотела с вами познакомиться. Еще в самый первый раз, когда я увидела вас, то почувствовала нечто такое… Родственную душу. Теплоту. Какую-то… ну… в общем, я не могу подобрать точное слово. Я просто чувствую. Мы с вами обязательно подружимся.


Обед закончился звоном бокалов с шампанским. Когда они вышли на залитую весенним солнцем улицу, обе весело смеялись.
Майя протянула Мерседес визитную карточку.
– Вот мой номер телефона. Давайте как-нибудь повторим это еще раз. Я получила огромное удовольствие.
– Я тоже, – улыбнулась Мерседес.
Она смотрела, как элегантная девушка пересекла автомобильную стоянку и села в красную спортивную машину. С утробным рыком взревел мотор, и, помахав на прощанье, она укатила.
Мерседес опустила глаза на визитку, которую держала в руке. На ней было только два слова: МАЙЯ ДЮРАН, и ниже барселонский номер телефона.
«Как ни крути, а две третьих моей жизни уже позади, – подумала вдруг она. – Интересно, какой будет оставшаяся часть?»


Лос-Анджелес


Иден снилось, что она закована в цепи. Тяжелые кандалы впивались в руки и ноги, делали ее беззащитной.
Мама и папа находились в этой же комнате. Но они не видели ее. Они не знали, что она здесь.
Лицо мамы было бледным и напряженным, и Иден понимала, что между родителями происходит страшный скандал. Папа кричал. Отвратительные слова. Отвратительные слова про маму.
Иден хотела заткнуть уши, чтобы не слышать всех этих мерзостей, но она не могла пошевельнуться.
Потом папа наконец заметил ее. Но он не пришел к ней на помощь, не снял с нее цепи. Он встал, его губы снова задвигались, слетавшие с них слова были ужасны. Стены треснули, и начал обваливаться потолок. Дом рушился. Гигантские каменные плиты вот-вот готовы были упасть и раздавить их всех своими обломками. Но папа не обращал на это никакого внимания. А она ничего не могла сделать. Но она знала, что если ей удастся заставить папу замолчать, то дом перестанет разваливаться и они спасутся. И она закричала, стараясь заглушить его голос.
Она кричала так громко, что, казалось, у нее что-то разорвалось внутри.
И тут Иден проснулась. Мокрая от пота, она обалдело сидела в кровати. Сердце бешено колотилось. Она заметила, что спавшая на соседней кровати девочка по прозвищу Соня тоже сидит в своей постели.
– Я что, кричала? – тяжело дыша, спросила Иден.
– Тс-с-с. Нет. Просто вдруг вскочила.
– А мне показалось, я кричала. Кошмар приснился. Про отца. – Она почувствовала, что ее всю трясет, живот подвело. – Господи, мне дурно!
– Тихо! – шикнула на нее Соня. – Ты всех разбудишь.
– Да пошли они все!
– Хватит, спи! – Соня снова легла и заворочалась, устраиваясь поудобнее.
Иден осталась сидеть, уставившись в темноту спальни.


Шулай, Южный Вьетнам


Вертолет накреняется и медленно взмывает вверх.
Оставшиеся на земле два десятка новобранцев провожают взглядами улетающую от них винтокрылую машину.
Поднятый вертолетом вихрь ударяет им в лицо, срывает пилотки, прижимает к их телам плащи, прибивает к земле траву. Сбившись в кучу и пригнувшись, они ждут, когда стихнет эта буря.
Чернокожий сержант орет во всю глотку, чтобы они подобрали вещмешки и встали в строй. Ошарашенные, они подчиняются. Их глаза испуганны, вещи разбросаны, лица взволнованны.
Эти мальчишки прибыли в роту А третьей бригады 25-й пехотной дивизии Армии США во Вьетнаме. Теперь они – часть одной из самых мощных военных группировок, когда-либо дислоцировавшихся в Азии. Но сейчас, когда они, шаркая ногами, нестройной колонной плетутся вслед за сержантом Джеффризом в базовый лагерь, вид у них не слишком грозный.
Как и у остальных, у Джоула Леннокса волосы коротко подстрижены, и он кажется совсем юным. Да и все так выглядят: растерянные измотанные мальчишки.
Вокруг чужая, неприветливая земля. Джоул, вытаращив глаза, смотрит на красновато-коричневую грязь, на вьющийся вдалеке голубой дымок. Лагерь расположен среди залитых водой зеленеющих рисовых полей. На горизонте смутно вырисовываются в тумане зловещие очертания гор. Воздух влажный и тяжелый. Жутко воняет гнилью, экскрементами и какой-то незнакомой растительностью.
Джунгли – это сущий ад, где затаился невидимый американскому глазу враг. А враг, как им сказали, – это тварь ползучая, которая может жить везде – на деревьях, в воде, под землей. Ни пули его не берут, ни фугасные снаряды, ни бомбы, ни дефолианты, ни концентрированная мощь американской технической мысли.
Они шагают на базу. Их лагерь представляет собой одновременно порядок и хаос. Вместо дорог – глубокие колеи. В серой дымке проглядывают силуэты танков и грузовиков. Туда-сюда снуют солдаты, и с невообразимым ревом проносятся бронетранспортеры. А над всем этим гремит из репродукторов рок-музыка. Здесь царит атмосфера какого-то кровавого карнавала – прямо-таки летний лагерь, только с гаубицами.
Каждая хибара, каждая постройка, каждая траншея обложены бесчисленным множеством разбухших и потяжелевших от дождей мешков с песком.
По пояс голый солдат, сидящий на капоте джипа и не обращающий внимания на дождь, завидя новобранцев, улыбается во весь рот и кричит:
– С днем рождения, Христос воскрес, с Рождеством вас, мать вашу!
– Чего это он? – спрашивает Джоул идущего рядом парня.
– А то, что мы здесь и день рождения отметим, и Пасху отпразднуем, и Рождество встретим. Нам здесь, мужик, целый долбанный год торчать.
Сержант Джеффриз подводит их к какой-то лачуге и, приказав всем построиться в шеренгу, входит внутрь. Они начинают недовольно переговариваться.
– Слышь, как пушки бьют?
– У меня одна мечта: выбраться из этого дерьма целым и невредимым.
– Как ты думаешь, бабы здесь есть?
– Ну и вонища кругом, мать твою!
– Интересно, далеко отсюда эти сраные косоглазые?
– Интересно, этот долбанный дождь когда-нибудь кончится?
– Интересно…
В дверях появляется черномазый сержант.
– Заткните глотки, мать вашу! Вы прибыли в роту А, и советую вести себя, как подобает солдатам. И подтянитесь, черт вас возьми! Вы выглядите, как развалины Сайгона. – Он снова скрывается в лачуге.
Новобранцы переглядываются и замолкают. Они делают попытку подравняться.
Издалека до них доносится гул, который постепенно перерастает в страшный приближающийся рев. Над полями в направлении лагеря летит шестерка оливково-зеленых вертолетов. Их вздернутые носы лоснятся от дождевой воды. Навстречу им к посадочной площадке несутся машины, среди которых несколько санитарных.
Вертолеты приземляются. Вращающиеся винты создают такой грохот, что заглушают даже звуки рока. Мутные капли воды срываются с лопастей и хлещут в лица стоящих поблизости людей. Шеренга новобранцев рассыпается, и они подбегают к цепочному ограждению, окружающему посадочную площадку.
Отсюда им все прекрасно видно. Эту сцену они наблюдали уже много раз. Только дома, на экранах своих телевизоров. Все точно так же. Вываливающиеся из вертолетов солдаты перепачканы грязью. У них в руках оружие. Некоторые перепоясаны патронными лентами. Они только что вернулись из боя.
Некоторые ранены. Их повязки в крови.
Некоторые не в состоянии идти, и их выносят на носилках.
Повиснув на ограждении, новобранцы молча смотрят, как медики заталкивают раненых в санитарные машины. Четверо солдат вытаскивают из вертолета одного из тяжелораненых. Они делают неловкое движение, и несчастный роняет на землю какие-то личные вещи, которые только что прижимал к себе.
Но это не личные вещи. Из него вываливается что-то мокрое, скользкое, фиолетово-красно-желтое. Находящийся неподалеку санитар подхватывает все это и пытается запихнуть обратно в раненого.
Из лачуги выходит сержант Джеффриз. Он открывает рот, чтобы задать новобранцам взбучку за то, что они без разрешения покинули строй, но тут видит, что большинство из них, согнувшись пополам, расстаются с содержимым своих желудков. Сержант переводит взгляд на посадочную площадку. Затем закрывает рот и, уперев руки в бока, остается молча стоять на месте, лишь медленно покачивая головой.


Лос-Анджелес


За несколько мгновений до того, как полиция открыла огонь, Иден бросилась бежать. Она увидела винтовки, нацеленные на участников марша протеста из-за рядов пластиковых щитов, с прикрепленными к их стволам пузатыми баллончиками.
– Бежим! – заорала Иден. – Надо сматываться отсюда!
Она уже пробиралась через скандирующую лозунги толпу, когда сверху на них посыпались баллончики со слезоточивым газом.
Демонстранты, которые за секунду до этого представляли собой единую ожесточенную массу, теперь превратились в десять тысяч удирающих в панике индивидуумов. Как только кругом стали расти зловещие белые облака газа, толпа беспорядочно хлынула назад и в прилегающие проулки.
Но на углу бульвара Уэствуд дорогу им преградили черные фигуры в касках. Протестующие оказались зажатыми между ползущей на них стеной слезоточивого газа и дубинками Национальной гвардии.
Прижав к лицу носовой платок, Иден последовала за кучкой подростков, карабкавшихся на изгородь какого-то сада. Его хозяева, зажиточного вида супружеская пара средних лет, стояли на крыльце своего построенного в стиле эпохи Тюдоров дома и ошеломленно наблюдали, как гвардейцы дубинками расправлялись с демонстрантами.
Наконец забор не выдержал и рухнул. Перелезавшие через него молодые люди покатились на землю. К ним тут же подскочили гвардейцы и, орудуя дубинками и ногами, принялись их избивать.
По саду шло белое облако газа, и в суматохе Иден вдохнула-таки его. Закашлявшись, она стала жадно хватать ртом воздух, но только еще больше наглоталась ядовитого вещества. К горлу подкатил ком, она начала давиться.
Вдруг на ее плечо обрушился сильнейший удар. Рука сразу онемела. Ее сбили с ног, и сквозь ручьями льющиеся из глаз слезы она увидела возвышающуюся над ней грозную черную фигуру.
– Отпусти ее! – заорал незнакомый голос.
Чьи-то руки рывком подняли Иден на ноги. Хозяин дома загородил ее от гвардейца.
– Отпусти ее, – повторил он. – Я видел, как ты ударил эту девушку. Она ничего не сделала.
Поросячья морда негра-гвардейца повернулась к Иден. Из-под защитных очков на нее уставились черные глазки.
– Оставь ее, – сказал хозяин дома. – Иди побегай за кем-нибудь, кто посильнее.
Негр некоторое время колебался, затем отступил и бросился догонять остальных.
Обняв Иден за плечи, ее спаситель повел девушку в дом. Он захлопнул дверь и задвинул засов. Его жена в этот момент плотно закрывала окна, чтобы ядовитый газ не проник в помещение.
– Воды, – в отчаянии прошептала Иден, держась за горло.
– Подлость-то какая, – запричитала женщина. – Нельзя же так травить людей.
Трясясь всем телом, Иден сделала несколько глотков.
– Спасибо, что вытащили меня оттуда.
– У нас тоже есть дочь, – проговорил мужчина. – Она уже взрослая, но… эти гвардейцы не должны были вести себя так бесчеловечно.
– Они вчера убили четверых студентов. Поэтому мы и вышли на улицу.
– Сама-то ты не студентка?
– Нет. Но скоро буду.
– А как тебя зовут?
– Иден.
– Тебя действительно так волнует вьетнамская война? – чуть заметно улыбнувшись, спросила женщина.
Иден кивнула.
– Я считаю, что ничего более отвратительного мировая история еще не знала.
Супруги с интересом разглядывали ее. Она была прекрасна, с овальным лицом и изящным, как у ангела Боттичелли, телом. Ее черные волосы вьющимися локонами падали на плечи.
Несмотря на залитые слезами глаза и перепачканную одежду, Иден выглядела чрезвычайно привлекательно. Под футболкой и джинсами угадывались плавные линии еще девичьих грудей и стройных бедер. Однако ее лицо с волевым подбородком и широкими скулами казалось, по крайней мере, на первый взгляд, вполне взрослым. Ярко-зеленые глаза светились каким-то дерзким, слегка диковатым светом. Тени сменяющих друг друга эмоций пробегали по ее лицу, словно облака по летнему небу.
– Обо мне не беспокойтесь, – заявила Иден своим спасителям. – Я уже не первый раз попадаю в такой переплет.
– Тебе надо смыть с себя всю эту пакость, – сказала женщина. – Пойдем.
Пока хозяйка дома застирывала ее футболку, Иден стояла под душем, и колючие струи воды сбивали с ее кожи ядовитые частицы слезоточивого газа.
Закончив мыться, она открыла дверь и вышла из душевой кабинки. С ее обнаженного тела ручьями стекала вода. Женщина протянула ей полотенце.
– Родители знают, где ты? – спросила она.
– Отец понятия не имеет. Он, пожалуй, не знает, что и война-то во Вьетнаме идет. Наверное, очень устыдился бы, услышав, что его дочь вместе с какими-то длинноволосыми участвует в акциях протеста.
– А что, матери у тебя нет?
– Она в Испании. Они разведены. Я живу в школе-интернате.
– О, извини.
– Не стоит извиняться, – холодно проговорила Иден. Ее зеленые глаза были серьезны. – В школе-интернате лучше, чем дома. Я ненавижу своего отца. – Она бросила полотенце и, не обращая внимания на свою наготу, села на край ванны. Женщина украдкой взглянула на ее восхитительное тело. На плече девушки разлился внушительных размеров синяк. Она выглядела такой ранимой, такой беззащитной. Но в то же время в поведении этой не то девочки, не то женщины было что-то пугающее.
– «Ненавижу» – это слишком сильное слово.
– Ну, может, я не совсем ненавижу его. – Иден пожала плечами. – Я ненавижу то, кем он стал. Когда-то он был вполне нормальным. Я имею в виду, когда я была ребенком. А потом изменился. Словно его и нет больше.
– Как это?
– Да все пьянки, девки, кокаин… В себя прийти некогда. – Она скривила губы. – В голове одни только развлечения и развлечения.
– Твой отец нюхает кокаин? – округлив глаза, спросила женщина.
– На полную катушку.
– Ты сказала «девки», имея в виду…
– Шлюхи-малолетки, – с горечью произнесла Иден. – Сопливые девчонки, которые трахаются со стариком за деньга. Похоже, чем старше он становится, тем моложе девки ему нравятся. Наверное, скоро дойдет до младенцев. – Она засмеялась, однако женщина явно не разделяла ее веселья.
– О Боже, – прошептала она, держа в руках мокрую футболку.
– Впрочем, это уже его трудности, – небрежно проговорила Иден. Но ее глаза заблестели, словно она усилием воли заставляла себя сдержать слезы.
– Да, пожалуй, – сухо сказала женщина. – Пойду подыщу тебе что-нибудь из одежды моей дочери.
К тому времени, когда Иден оделась в чистое платье, которое было ей немного велико, улица уже опустела, а ветер разогнал облака ядовитого газа. Хозяин дома стоял на крыльце и печально взирал на то, что стало с его садом после учиненного там погрома.
– Похоже, путь свободен, – заключила Иден. – Знаете, спасибо вам за то, что вы меня выручили. Платье я обязательно верну.
– Оставь его себе. Или выброси.
Иден поцеловала на прощанье женщину, взяла сверток со своей грязной одеждой и вышла из дома. Не оглядываясь, она через сад поспешила на улицу.
А супружеская пара стояла среди поломанных деревьев и смотрела ей вслед.


Барселона


– Я на пару недель еду в Ампурьяс, – за завтраком, состоявшим из шампанского и устриц, сообщила Майе Мерседес.
– Как чудесно. А где вы собираетесь остановиться?
– Неподалеку от деревеньки под названием Сан-Люк.
– О, я знаю Сан-Люк. Это восхитительное место. Вы сможете там полностью расслабиться.
В те дни их посиделки в ресторане клуба сделались уже привычными. Они мило и приятно беседовали, и Мерседес все чаще ловила себя на мысли, что с нетерпением ждет очередной встречи. Экзотическая красота Майи привносила в ее жизнь в Барселоне какую-то теплоту, потребность в которой она стала постоянно испытывать. Ее визиты в клуб с одного-двух в месяц участились до одного-двух в неделю.
– Между прочим, – заметила Мерседес, – я подыскиваю там участок земли.
– Лучшего вложения капитала и придумать невозможно, – потягивая шампанское, проговорила Майя. – Цены на землю в этом районе скоро резко подскочат. Ведь Сан-Люк делается все более и более популярным местом.
– Да уж, – с иронией в голосе сказала Мерседес. – Сан-Люк же является для меня домом.
– Домом?
– Да. Я там родилась. Мой отец был деревенским кузнецом, а мать – дочерью лавочника. Вот в кузнице-то я и появилась на свет. Что вы качаете головой?
– Глядя на вас, сидящую в костюме от Ива Сен-Лорана, осыпанную великолепными бриллиантами, никому и в голову не придет, что вы родились в кузнице. Вы такая уравновешенная, такая утонченная!
– Когда я там родилась, Сан-Люк, конечно, был не самым изысканным местом, – сухо согласилась Мерседес. – Но, как бы там ни было, он всегда отличался красотой, хотя, разумеется, ребенком я этого не понимала.
– Должно быть, с тех пор там многое изменилось.
– Да-а. – Мерседес задумчиво посмотрела на перламутровую устричную раковину. – Теперь там понастроили ресторанов и баров, да еще ночной клуб и даже дискотеку. Богачи из Барселоны скупают старые полуразвалившиеся дома и превращают их в шикарные коттеджи. Дом, в котором я родилась, тоже перестроили и отделали. Там, где когда-то располагалась наковальня моего отца, теперь стоит «порше».
– Что ж, весь мир меняется, Мерседес.
– Да, это верно. Мир стареет. Я тоже изменилась. Когда-то у меня были мечты, несбыточные желания, а теперь я сама стала одной из тех, кого много лет назад презирала.
– С каждым это случается, – мягко сказала Майя.
– А не должно бы. Человек должен мечтать, даже если ему за пятьдесят. Я столько потеряла, Майя.
– Единственный способ не утратить способность мечтать – это не стареть. И вам не следует презирать себя за то, что вы можете позволить себе завтракать устрицами с шампанским.
– Дело не только в этом… А что значит быть фотомоделью?
– Работа фотомодели… это как немое кино. До твоих мыслей никому нет дела. Если ты пытаешься что-то высказать, это в лучшем случае может вызвать любопытство, как бегающая на задних лапках собачонка. По-настоящему слушать тебя никто не будет. Просто немного удивятся, что ты вообще способна думать.
Мерседес улыбнулась.
– Понимаю.
Майя взглянула на часы.
– Черт. Заговорилась, а о работе-то и забыла. Мне пора бежать. Желаю удачной покупки, Мерче. Позвоните мне, когда вернетесь.
Она поцеловала Мерседес в щеку и ушла.


Через две недели Мерседес вернулась в Барселону. Во время поездки она остановилась не в Сан-Люке, а в только что построенном на берегу одной из сказочно красивых скалистых бухт пятизвездочном отеле. И все это время она в компании местного агента по продаже земли без устали объезжала окрестности.
За день до возвращения в Барселону Мерседес и агент отправились в Палафружель к нотариусу, где она оформила покупку земельного участка площадью в шесть гектаров.
Это был изумительный участок. Он располагался недалеко от Сан-Люка на побережье, но в то же время оттуда открывался замечательный вид на Пиренеи. Мерседес нашла именно то, что искала. Она уже и место выбрала для своего будущего дома, хотя его архитектурный замысел у нее в голове еще не сформировался.
Даже не распаковав багаж, она позвонила Майе.
– Мерседес! – радостно воскликнула девушка. – Ну как съездили в Сан-Люк?
– Отлично. Я тут подумала, не согласитесь ли вы поужинать со мной на этой неделе.
– С удовольствием. Только скажите где и когда.
– В субботу вечером в «Каталонке». Это вас устроит?
– Великолепно! – В голосе Майи звучала непритворная радость.
– Я заеду за вами.
– Буду ждать.
Мерседес повесила трубку. Впервые они с Майей собирались встретиться вне женского оздоровительного клуба. За прошедшие две недели она очень соскучилась по девушке.
«Но почему я думаю о ней, как о совсем юной девушке? – спрашивала себя Мерседес. – Она уже взрослая женщина». Очевидно, такой молодой Майю делали ее постоянная открытость, ее бесхитростность.
На мгновение в памяти Мерседес всплыло щемящее душу воспоминание о другой, такой же бесхитростной девушке, которую она знала более тридцати лет назад. Она поморщилась, словно испытывая физическое страдание, и пошла принимать ванну.


В субботу вечером Майя поджидала ее в фойе своего фешенебельного дома. Она одарила Мерседес очаровательной улыбкой, но, увидя тихонько урчащий у подъезда «даймлер», застыла от удивления.
– Это ваша машина?
– Это моя машина для выездов.
Вышедший из лимузина шофер распахнул перед ними дверь. Женщины устроились на обтянутом кожей сиденье. Майя погладила рукой инкрустированные ореховым деревом декоративные панели салона.
– Вот это да! Вы, должно быть, по-настоящему богаты.
– Денег мне хватает. – Мерседес пожала плечами. Обе они были одеты в великолепные шелковые вечерние платья: Мерседес в темно-синее, а Майя в темно-бордовое.
– На вас новое платье, – заметила Майя. – Вы купили его специально для сегодняшнего вечера?
Мерседес засмеялась.
– Я что, забыла отпороть бирку? Да, я действительно купила его специально для сегодняшнего вечера.
– Чудесно. И очень вам идет. Вам вообще идет классический стиль.
– В отличие от вас, я не очень-то разбираюсь в одежде. – Мерседес взглянула на облегающее грудь и открывающее смуглые, оттенка слоновой кости, плечи и идеальный изгиб шеи платье Майи. Как всегда, на ней не было никаких украшений, но выглядела она сногсшибательно. – Вы просто восхитительны.
– Благодарю вас. Этому платью уже пять лет. Но такой фасон всегда в моде. Итак, мы сегодня явно что-то отмечаем! Вам удалось что-нибудь приобрести?
– Да. Я купила шесть гектаров земли.
– Как интересно! Сгораю от нетерпения услышать подробности. – Она искренне улыбнулась Мерседес.
Ресторан «Каталонка» славился своей изысканной рыбной кухней, роскошной отделкой интерьера и посещавшими его знаменитостями. Когда они приехали, в зале уже было полно народу, слышались оживленные разговоры. Как и в других подобных ресторанах Барселоны, веселье здесь продлится до трех-четырех часов утра, так как поздно ночью сюда хлынет публика из кабаре и ночных клубов.
Пока две очаровательные женщины в сопровождении метрдотеля шли к приготовленному для них в дальнем углу столику, со всех сторон на них были устремлены любопытные взгляды посетителей. Услужливые официанты бросились помогать им поудобнее устроиться на своих местах.
Словно по волшебству, перед ними мгновенно появились два бокала с шампанским.
Через секунду к их столику уже спешил сияющий шеф-повар. Он галантно поцеловал Мерседес руку.
– Луис, я хочу представить вас моей любимой подруге, Майе Дюран. Майя, это Луис Маркес, знаменитый повар.
– Encantado.
type="note" l:href="#n_30">[30]
– Он поцеловал руку и Майе. – Омары сегодня просто великолепны.
– В таком случае мы полностью отдаем себя в ваши руки, – сказала Мерседес. – И надеюсь, вы не сочтете за труд взять на себя и выбор вина?
– Все будет в лучшем виде, сеньора Эдуард. Рад был с вами познакомиться, сеньорита Дюран. – Откланявшись, он помчался обратно в кухню.
– Я правда ваша «любимая подруга»? – склонив на бок головку, спросила Майя.
– Конечно, правда.
Официант поставил на их стол блюдо с устрицами. Они были свежими, маслянисто-перламутровыми и очень аппетитными. Майя и Мерседес принялись за еду.
– Ну и что вы собираетесь делать с купленной землей? – спросила Майя.
– Построю на ней дом.
– Один дом? На шести гектарах?
– Да, один. Только для меня. И буду в нем жить. Здесь, в Барселоне, я прожила восемнадцать месяцев, и меня уже тошнит от шума машин.
– Что ж, Сан-Люк будет вам хорошим лекарством от городской суеты. Кончится тем, что вы станете бегать по дому в одной туфле с развевающейся вокруг головы какой-нибудь белой вуалью.
– Возможно, – улыбнулась Мерседес. – Но, честно говоря, одиночество и красивая жизнь – вот то, чего мне действительно хочется. А какой еще выбор у меня есть, в мои-то годы?
– Ну, хотя бы завести молодого красавца, способного заниматься любовью по двадцать раз за ночь, – предложила Майя.
Мерседес рассмеялась.
– Нет уж, спасибо. Обойдусь без подобных осложнений. Я просто хочу вернуться домой, Майя.
Подали блюдо омаров, целую дюжину, с расщепленными панцирями, обжаренных, с еще шипящей сочной белой мякотью. На тарелки им положили ароматные порции желто-оранжевого риса, и Луис, собственноручно очистив моллюсков, покропил их сверху сливочным соусом. Он замер возле стола и не двигался с места, пока дамы не попробовали кушанье и не подтвердили, что оно действительно превосходно. И только тогда он, сияя от удовольствия, оставил их.
– Одной из причин, по которой я хочу построить собственный дом, является Иден, – продолжала Мерседес. – Чтобы, когда она приезжает ко мне, ей было где остановиться, было куда поставить коня. Было что-то, что она могла бы назвать своим домом. Между прочим, этим летом Иден заканчивает школу. Мы с ней поедем в Париж.
– А она любит демонстрации мод? Я могу достать билеты на показы летних коллекций. Шанель, Карден Ив Сен-Лоран – все, что ее интересует.
– Кажется, последнее время она носит только джинсы «Левис» да футболки, – скривив губы, проговорила Мерседес. – Но все равно это замечательная мысль. Ей будет полезно познакомиться с высокой модой.
– Я выясню, кто в этом году показывает самую потрясающую коллекцию, – улыбнулась Майя, – и достану вам билеты на хорошие места.
– Спасибо, Майя. Какое-то время они ели молча.
– Чем занимается ваш бывший муж? – нарушила молчание Майя.
Мерседес промокнула салфеткой губы.
– В этом году Доминик собирается отойти от дел. Он занимается воздушными перевозками. Поставляет потребительские товары в разные страны Южной Америки.
– А каков он как человек?
– Очень обаятельный. Во время войны Доминик был летчиком-истребителем. Когда я его встретила, он был таким красивым, таким импозантным… Я его просто обожала. Но потом он сильно изменился.
– Как это?
Мерседес помрачнела.
– Я вышла за него замуж, потому что мне казалось, что он любит жизнь. Но я ошиблась. Он любил только удовольствия. И с годами эта его любовь становилась все сильнее и сильнее, пока вообще не стала целью его жизни. Все остальное его просто не интересует.
– Вы хотите сказать, он связался с другими женщинами?
– Не только. Кроме них, у него появились наркотики, большие деньги, праздная жизнь – все, что только могло давать ему наслаждения. В конце концов он стал как дерево, ствол которого выели термиты: с виду высокое и могучее, а внутри пустое и вот-вот упадет, на его ветвях птицы уже не вьют своих гнезд.
– О, Мерседес. – Майя сочувственно дотронулась до ее руки. – Прошу вас, не надо так расстраиваться.
– Да я и не расстраиваюсь. Между нами все давно уже кончено. Раз в две недели Иден проводит уик-энды у Доминика. У него только и хватает ответственности, чтобы быть отцом четыре дня в месяц.
Подперев щеку ладонью, Майя светящимися карими глазами участливо смотрела на Мерседес.
– Почему вы вернулись в Испанию?
– Чтобы найти себя. Вернее, нет… Это звучит как-то по-детски. Я знаю, кто я. Я вернулась, чтобы найти себя такую, какой я когда-то была. Не вернуть годы назад, а, понимаете, просто попытаться вспомнить. Если бы я даже захотела снова стать такой, как в молодости, это мне все равно бы не удалось. Я слишком изменилась. – Она улыбнулась Майе. – Вы мне страшно напоминаете одну девушку, которую я знала много-много лет назад.
– И кто же она?
– Ее звали Матильда. Она была моей самой близкой подругой. Точно так же, как вы, она очень любила задавать мне всякие вопросы. Бесконечные вопросы – спокойные, вдумчивые, обстоятельные.
– А где она теперь?
– Ее больше нет среди живых.
– О, простите… Но я рада, что напоминаю вам вашу лучшую подругу. Если вы не против, возможно, я могла бы стать тем, кем была для вас она.
Мерседес почувствовала, как меняется выражение ее лица. К горлу подступил комок. Она почти рассердилась на эту милую девушку за то, что та так легко смогла разрушить оборонительные рубежи ее души.
– Вы понятия не имеете, кем она была. И никогда этого не узнаете. – Чтобы успокоиться, Мерседес сделала глубокий вдох. Затем резко переменила тему разговора: – Если Луис позволит нам самим выбрать десерт, я предпочту фрукты, а вам рекомендую попробовать вишневое желе. Если, конечно, вы любите сладкое.


Два дня спустя она снова позвонила Майе.
– У меня есть идея. Почему бы вам не поехать с нами в Париж?
На некоторое время в трубке повисло молчание.
– Думаю, Иден не захочет, чтобы я мешала вам.
– О, все будет прекрасно. Иден могла бы многому у вас научиться. Она такая неотесанная, а вы такая… – Мерседес осеклась. – Для меня уже забронированы апартаменты в отеле «Ритц». Там очень удобно и места предостаточно, так что эта поездка не будет вам стоить ни гроша. Мы побываем на показах мод – вы, я и Иден. Будем наслаждаться французской кухней, тратить уйму денег на тряпки, развлекаться… Ну, что скажете? В трубке послышался задорный смех.
– Звучит очень заманчиво.
– Так в чем дело? Чем-нибудь заняты?
– Нет.
– Тогда, значит, вы согласны? Майя секунду поколебалась.
– Да, – проговорила она. – Я согласна.
– Вот и хорошо. – Мерседес улыбнулась. – Будем считать, что договорились.


Париж


Иден ван Бюрен сидит в первом ряду между матерью и Майей Дюран. Здесь же расположились издатели журналов мод, производители одежды и гости особого ранга – все они одеты в модели прошлогодней коллекции.
Из всех присутствующих в зале только Иден в джинсах.
Она делает вид, что ей до смерти наскучили с надменным видом расхаживающие по подиуму манекенщицы, которых со всех сторон яростно обстреливают фотовспышки дюжины репортеров. Однако на самом деле происходящее целиком захватило ее.
Эта коллекция представляет собой свободное смешение классической парижской элегантности с психоделическими рисунками и цветами. Большинство представляемых моделей сшито из экзотических тканей. Здесь можно увидеть и блестящие шелка, и вышитые вуали, и прозрачные шифоны, через которые на объективы фотокамер бесстыдно смотрят пупки и соски манекенщиц.
Публику охватывает возбуждение. Вспышки репортеров сверкают, как летние зарницы. Журналисты остервенело строчат в своих блокнотах. У потенциальных покупателей разгораются глаза.
Коллекция превосходна. Завтра эти модели захочет приобрести каждый. И, что бы еще ни показывали сейчас в Париже, главное событие происходит именно здесь.
Великий кутюрье, о котором многие говорили, что он выдохся, сгорел, – восстал, подобно птице Феникс, из пепла. В последний год этого бурного десятилетия он произвел на свет, без сомнения, остроумнейшую и элегантнейшую квинтэссенцию основных тенденций мировой моды минувших десяти лет.
Здесь представлено буквально все: власть цветов, ЛСД,
type="note" l:href="#n_31">[31]
свободная любовь; «Битлз», Джон Леннон и Анджела Дэвис; «диско» и авангард; хиппи и космонавты.
Сенсация!
Этот знаменитый отель на Фобур Сент-Оноре с его высокими коринфскими колоннами и золотой отделкой в стиле рококо еще не видел ничего подобного. Звуки тяжелого рока, кажется, сотрясают хрустальные люстры, заставляя их жалобно дребезжать.
Даже Иден ван Бюрен – пресыщенная, утратившая вкус к жизни шестнадцатилетняя старушка Иден – и та оказалась во власти всеобщего возбуждения. Подавшись вперед, она сидит на самом краешке своего кресла. Ее глаза восторженно сияют.
Майя Дюран украдкой поглядывает на нее и улыбается. Дочка ее подруги просто очаровательна. В то время как лицо Мерседес остается спокойным и неподвижным, красивое личико Иден не знает ни минуты покоя. У нее пухлые, чувственные губы. Пока она восторженно наблюдает за происходящим на подиуме, они то и дело слегка раскрываются, словно ожидая поцелуя. У нее такой же, как у матери, цвет волос, хотя в остальном их сходство невелико. Глаза девочки иногда вспыхивают ярким изумрудным светом, а иногда в них вдруг мелькает немая боль обиженного ребенка.
В общении с матерью Иден держится холодно. Только изредка, словно случайно вырванные из глубин души, у нее бывают моменты проявления любви, внезапных поцелуев и небрежных объятий. Все остальное время она остается чужой и равнодушной.
Как-то Мерседес призналась Майе, что к отцу Иден относится еще хуже. Она ни к кому не испытывает теплых чувств и одинаково винит их обоих за то, что они разрушили семью. Иден сознательно старается показать родителям свою независимость, которой она, словно твердым панцирем, окружила себя.
Майя очень надеется, что Иден сможет изменить свое отношение к матери, прежде чем привычка постоянно дуться и пререкаться окончательно укоренится в ней и ее нежная душа огрубеет навеки.
По истечении четырех долгих часов перед восторженной публикой предстает сам великий кутюрье. Все встают со своих мест и устраивают ему бурную овацию.
В атмосфере всеобщей эйфории Майя, Мерседес и Иден покидают зал. Иден взволнована, как ребенок; такой Майя видит ее впервые. Взяв старших под руки, девочка без устали тараторит о коллекции.
Мерседес останавливает такси. Им надо спешить. У них заказан столик у Максима. До начала следующего шоу они должны успеть пообедать.


В двухстах тридцати восьми тысячах миль от Парижа бывший летчик-истребитель по имени Нил Армстронг, держась за ступеньки трапа спускаемого аппарата, осторожно ощупывает ногой грунт.
– Поверхность рыхлая, пыльная, – докладывает он слушающим его затаив дыхание землянам. – Могу поддеть ее носком ботинка. Похожа на угольный порошок. – Он аккуратно спрыгивает с трапа и взволнованно продолжает: – Для человека это всего лишь один маленький шаг, но для человечества – гигантский скачок.
А несколько минут спустя он и второй астронавт Эдвин Олдрин уже словно дети резвятся на поверхности Луны. За их безалаберным весельем восторженно следят у экранов миллионов и миллионов телевизоров люди Земли. Расплывчатое изображение дергается и скачет, в огромных золотых шлемах скафандров отражается далекий голубой шар на фоне бескрайнего черного неба. Голоса звучат хрипло, слышится легкое потрескивание.
– Красиво, – говорит Олдрин. – Очень красиво. Вот это да! Величественная пустота…
Холодный, безжизненный, с воронками кратеров лунный ландшафт. Ничего здесь не растет, ни единое живое существо не издает звуков. И нет ни малейшего ветерка, чтобы хоть чуть-чуть колыхнуть воткнутый астронавтами в грунт звездно-полосатый флаг. На земле ни одна пустыня не бывает такой молчаливой, ни одна черная вершина такой уединенной и ни один остров таким необитаемым.
Одиночество этих двух людей абсолютно. Они заброшены сюда объединенными стараниями ученых, конструкторов, инженеров могущественнейшей нации на свете, сюда, куда еще не удавалось добраться ни одному смертному.
И вот они весело резвятся среди космической бесконечности. Невесомые и одинокие.


Джоул Леннокс тоже стоит среди пустыни. И он тоже заброшен сюда своей страной на острие ее технологической мощи. И здесь тоже земля покрыта угольной пылью и кажется абсолютно безжизненной.
Он стоит, держа в руках винтовку М-16, и дрожащими руками пытается ее перезарядить. Ему хочется заткнуть уши, чтобы не слышать истошных воплей, которые несутся оттуда, где рейнджеры
type="note" l:href="#n_32">[32]
допрашивают пленных. На его покрытых грязью щеках две тонкие полоски – следы слез. Дым режет глаза. Горло саднит.
Хотя деревня полностью сметена с лица земли и хотя кругом валяются трупы убитых вьетнамцев, горечь потерь не кажется меньше. Погибли пять его боевых товарищей. И еще четверо тяжело ранены. Засада, в которую они попали сегодня утром, была тщательно спланирована, и пули, градом обрушившиеся на их передовой отряд, били точно, на поражение.
Американцы выместили свою злость на деревне, массированным огнем разрушив крестьянские хижины и с одинаковой жестокостью вырезав и людей, и домашний скот. А потом все это подожгли.
Но, в конечном счете, уничтожение деревни было совершенно бессмысленным, и они все это прекрасно понимали. Не оставив после себя и следа, вьетконговцы растворились в джунглях.
И вот теперь сюда заявились рейнджеры, чтобы допросить двух пленных крестьян.
Джоул идет сквозь завесу дыма. Он двигается с осмотрительностью знающего цену смерти солдата. Его голова медленно поворачивается то влево, то вправо, все чувства обострены до предела. Лицо осунулось; скулы, кажется, вот-вот прорвут кожу. От нервного тика подрагивается уголок рта. Взгляд грозный, полный мучительной душевной боли.
Джоул уже почти забыл, что существует иной мир, в котором нет ни этих джунглей, ни войны. Он уже почти забыл, что можно по-другому мыслить и поступать. Он настолько сжился с этой войной, что и живым-то человеком его трудно назвать. Он превратился в обитателя царства смерти.
Джоул наблюдает, как работают рейнджеры.
Жен и детей несчастных крестьян приволокли к месту допроса и силой заставляют смотреть. Их визги и душераздирающие вопли допрашиваемых сливаются в симфонию страдания.
Несколько рейнджеров молча курят сигареты, равнодушно глядя на происходящую сцену. Кое-кто из американских солдат тоже подошел посмотреть, но большинство с отвращением отошли подальше. Да, они не святые. Во время сегодняшней кровавой бойни они насиловали женщин, убивали стариков и детей, косили пулеметными очередями буйволов…
Но тогда они были ослеплены гневом после потери своих товарищей. То же, что происходит сейчас, – это уже выше их сил. Бледные, они что-то зло бормочут себе под нос. Именно в такие моменты они начинают спрашивать себя, как их угораздило вляпаться в эту чужую войну в этом чужом мире.
Джоул всматривается в искаженные дикой болью лица вьетнамцев. Такие же гримасы нечеловеческих мук он видел и на лицах своих боевых друзей – мальчишек из Колорадо и Вашингтона, Оклахомы и Нью-Джерси. Эти лица потом преследовали его в ночных кошмарах.
Он видит, как Нгуен Ван Хой вытаскивает свою финку и наклоняется над извивающимся на земле пленным, намереваясь продолжить немыслимое истязание.
Джоул поднимает винтовку и упирает приклад в плечо. Он тщательно прицеливается, чтобы не попасть в Нгуена. Один из рейнджеров краем глаза замечает его и вскрикивает. Но поздно. Первая пуля Джоула разрывает грудь крестьянина, как старый матрас. Следующий выстрел, столь же точный, приносит мгновенную смерть второму вьетнамцу. Визги жен и детей резко обрываются. Затем над сгоревшей деревней повисает негромкий протяжный вой.
Взбешенный Нгуен вскакивает и бросается к Джоулу. Дюжина рейнджеров наставляют на него свои автоматы – пальцы на курках побелели.
Джоул переводит винтовку на раскосую физиономию Нгуена. Они могут изрешетить его, но он все равно успеет прикончить этого маленького капитана. Обезумевший, готовый на все, он ждет.
Нгуен видит перед собой выражение лица американского парня, здоровенного детины с грозными глазами, готового убить и быть убитым, которому уже не ведомы ни страх, ни здравый смысл. Эти понятия он оставил в прошлом, он живет в каком-то другом, мрачном мире, где национальная принадлежность или воинское звание не имеют никакого значения, где разумные доводы больше не существуют.
Нгуен останавливается и медленно, осторожно делает знак своим подчиненным опустить оружие. Они послушно выполняют приказ. Целясь в брюхо капитана, Джоул начинает пятиться.
– Уходим! – кричит он своим товарищам. – По машинам!
Наконец он выпрямляется, поворачивается к рейнджерам спиной и идет прочь.
– Дурак! – визжит ему вслед Нгуен. – Об этом инциденте будет доложено твоему начальству!
– Да пошел ты… – спокойно говорит Джоул.
Всей ротой они возвращаются к бронетранспортерам. Люк Джеффриз, чернокожий верзила-сержант, звонко хлопает Джоула по спине.
– Ну, паря, – с мягким алабамским говорком басит он, – ты, похоже, малость перепутал, на чьей стороне воюешь. Я уж думал, этот косоглазый тебя замочит. Больно ты чувствительный, мать твою.
Слова сержанта звучали по-доброму, и Джоул благодарно кивает. Больше всего на свете ему сейчас хочется побыстрее добраться до базы и принять горячий душ. Запах смерти въелся в поры его кожи. Но он знает: мылом его не смыть.


Вудсток, Нью-Йорк


Запрокинув голову, Иден босиком танцевала на раскисшей от дождя земле. Ее глаза закрыты. Лицо изможденное, отсутствующее. Черные волосы прижаты обвязанной вокруг головы лентой. Мокрые рубашка и джинсы прилипли к телу. Через полупрозрачную ткань проглядывают заострившиеся соски.
Вместе с ней танцевали еще несколько молодых людей. Но из-за проливного дождя, которым был отмечен второй день крупнейшего в истории рок-фестиваля, большинство зрителей, оставшихся от почти полумиллионной толпы, вынуждены были сидеть, спрятавшись под тентами или накрывшись одеялами, и дожидаться, когда снова выглянет солнце.
Это походило на сцену из библейской жизни: огромная масса народу, рассевшись на голой земле, ждет божественного предзнаменования.
Неподалеку группа хиппи – в чьем мини-автобусе Иден проделала весь этот долгий путь из Лос-Анджелеса, – укрывшись в своей туристической палатке, пускают по кругу «косячок» с марихуаной и затуманенными глазами смотрят, как она танцует.
Они, не останавливаясь, ехали в течение трех дней: через Скалистые горы до Солт-Лейк-Сити, потом через прерии Вайоминга и Небраски до Иллинойса, а затем из Чикаго под проливным летним дождем, минуя Кливленд, Питтсбург и Филадельфию, в штат Нью-Йорк.
Там они присоединились к огромной толпе молодежи, собравшейся на поле фермы Макса Йасгура, расположенной в пятидесяти милях от маленького городка Вудсток. Они прибыли как раз вовремя, чтобы застать открытие фестиваля.
Хиппи привезли с собой кастрюльки для варки пищи и несколько сумок со всякой вегетарианской едой. Однако сегодня, сидя в чистом поле под нещадно хлещущим ливнем, они вынуждены были голодать. Правда, справиться с трудностями им помогли изрядные дозы наркотиков.
По дороге в Вудсток, чтобы скрасить утомительность поездки, они дали Иден микродозу ЛСД. Это было, еще когда они ехали по 90-й магистрали недалеко от Айова-Сити, но действие наркотика не прошло до сих пор.
Она плыла в каком-то волшебном мире теней и света, всем своим существом слившись с музыкой, дождем и мерцающей в небе над ее головой радугой.
Она чувствовала фантастическое музыкальное единение со всем, что окружало ее. Мир стал мягким и нежным, как мех котенка. Это было чудесное, всеисцеляющее ощущение, которое успокаивало жившую в ней душевную боль.
Она простерла к небу руки и увидела, как на кончики ее пальцев опустилась радуга. Дождь стал золотым, окутав ее божественным сиянием. Хлюпающая под босыми ногами грязь превратилась в первооснову всего сущего, некую живительную влагу.
Рок-группа наконец закончила свою композицию, и музыка резко оборвалась. В гигантской толпе раздались ленивые аплодисменты. Ничего не замечая и не обращая ни на что внимания, Иден, воздев, словно жрица, к небу руки, продолжала танцевать.


Позже она открыла глаза и увидела над собой христоподобный лик. Светлые брови в обрамлении волнистых золотых волос, завитки такой же золотой бороды вокруг нежных, бескровных губ. Голубые глаза незнакомца – словно два лоскутика неба. Казалось, можно было утонуть в их глубине.
Она почувствовала, что в ней что-то двигается. Ее джинсы были спущены до щиколоток. Член золотоволосого юноши, похожего на Христа, скользил по ее влагалищу.
Так вот зачем он явился к ней. Дабы свершить это великое таинство. Над ними воссияла радуга. Иден улыбнулась ему, ее глаза наполнились слезами радости. В сознании проносились волшебные видения золотых и синих облаков. Она крепко вцепилась в незнакомца, вознося молитвы на языке, которого не понимала и сама.


Только на третий день Иден наконец очнулась после своего наркотического путешествия. Голодная и измученная, она лежала в палатке, ее грязная одежда невыносимо воняла.
Иден так разозлилась на белобрысого хиппи, что готова была его разорвать.
– Как ты мог так поступить со мной, пока я тащилась, – набросилась она на него. – Я даже не соображала, что происходит.
– Это было просто чудесно, – блаженно проговорил тот.
– Может быть, для тебя. – Она возмущенно уставилась на него. На трезвую голову он уже вовсе не походил на Христа, а был обыкновенным тощим, грязным, с засаленными волосами наркоманом. – Урод! Это был мой первый раз!
– Успокойся. Не последний же.
В это время Джимми Хендрикс исполнял на гитаре «Звездное знамя»,
type="note" l:href="#n_33">[33]
и публика бешено взревела, словно раненый динозавр.
С тех пор как Иден, никого не предупредив, уехала из дому, прошло уже пять дней. Когда она вернется, будет сплошной скандал. Но оставаться здесь она больше не желала.
Напичканная наркотиками, она пропустила большую часть фестиваля да еще и лишилась невинности, благодаря какому-то оборванцу. И сейчас вокруг себя она видела лишь мерзость и хаос.
Шлепая по грязи, Иден добрела до ближайшего телефона и, чтобы позвонить, целый час простояла в очереди.
– Па? Это я. – Она услышала, как на другом конце линии бушует буря. – Я в Вудстоке… Вудсток! Вуд-сток, штат Нью-Йорк… На рок-фестивале… Ага, со мной все в порядке… Извини… Извини, говорю. Слушай, не мог бы ты заказать для меня билет до Лос-Анджелеса из аэропорта Ла Гуардиа?


Шулай


Он слышит звук, похожий на треск рвущейся ткани. Взметнувшееся пламя окатывает бронетранспортер, внутри которого мечутся ослепленные вспышкой солдаты. Взрыв сбивает с ног нескольких находящихся неподалеку пехотинцев. Среди них Джоул. Во все стороны летят оторванные человеческие конечности, осколки, куски железа.
Враг открывает по ним бешеный огонь.
Беспорядочно отстреливаясь, американцы отчаянно пытаются укрыться кто где. Джоул хочет крикнуть своим товарищам, чтобы те прятались за бронемашинами, но его легкие не дышат и нет сил подняться. Ноги как-то странно онемели. Он опускает глаза и видит, что сбоку его форма разорвана в клочья. Сквозь лохмотья ткани хлещет кровь.
Прежде ему уже случалось быть раненым. Но он знает, что на этот раз дело обстоит гораздо серьезнее.
Джоул инстинктивно зажимает рану рукой. Кровь продолжает бить струей между пальцами. Боли нет, только ужасное онемение. И правая нога не двигается. Он ползет по земле к ближайшему бронетранспортеру. Пули свистят над головой. Слышатся стоны. Это умирают его истерзанные товарищи.
Он отчаянно стремится хоть как-то им помочь, но рана отнимает у него последние силы. И вот приходит боль. Она сдавливает грудь, рвет его душу.
«И увидел я смерч, несущийся с севера, и огонь всепожирающий, и было вокруг того огня янтарное сияние, и внутри его тоже было сияние».
А потом темнота.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Первородный грех - Габриэль Мариус



класс
Первородный грех - Габриэль Мариустаня
18.01.2012, 20.39





Безумно интересный роман.Читается в захлёб!
Первородный грех - Габриэль МариусОльга
29.04.2013, 5.59





Согласна с предыдущим мнением.Безумно интересный роман.Читала не отрываясь.Замечательный писатель.Очень хотелось прочитать любовный роман,написанный рукой мужчины...Читайте не пожалеете!
Первородный грех - Габриэль МариусОльга
8.05.2013, 15.47





Любовный роман, написанный рукой мужчины, как пишет Ольга, не впечатлил и не захватил, как пишут выше. Описана реальная жизнь испанцев тех лет и не совсем привлекательная, когда отец горит желанием совратить свою дочь, когда мразь-родители уродуют своего сына, когда у мужчины появляется бешенное желание, если на него писает девочка - это интересно??? Удивлена, что этот роман отнесли к любовным.
Первородный грех - Габриэль МариусЖУРАВЛЕВА, г.Тихорецк
22.11.2014, 23.50





Прочитала с третьей попытки.осталась под впечатлением.этот роман стоит почитать.
Первородный грех - Габриэль МариусТаТьяна
31.01.2015, 20.53








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100