Читать онлайн Методика обольщения, автора - Габбер Холли, Раздел - МАЛЫШ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Методика обольщения - Габбер Холли бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.83 (Голосов: 12)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Методика обольщения - Габбер Холли - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Методика обольщения - Габбер Холли - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Габбер Холли

Методика обольщения

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

МАЛЫШ

— Как это важно — иметь узкую специализацию! Вот тебе, Джесси, повезло, ты заняла нишу в своей профессии, и теперь ты нарасхват!
Джессика затянулась сигаретой и улыбнулась. Сидя в маленьком уличном кафе под пестрым зонтом, она воодушевленно обсуждала с приятельницей новую работу. В телесериале «Мэддингтон-колледж», снимаемом киностудией «Серендипити пойнт филм» (где Джессика трудилась уже семь лет), планировались двадцать две серии, но при наличии стабильного рейтинга не исключались съемки и второго сезона.
— Это не везение, Кайли. Знаешь, сколько пришлось вкалывать, чтобы меня заметили? Чтобы застолбить этот участок и не быть простым исполнителем чужих замыслов? Теперь я могу фантазировать сколько угодно, могу сама придумывать маски, создавать эскизы грима, а уж потом воплощать их в жизнь. Правда, фантазия у меня какая-то извращенная… Мне кажется, началось все с похвалы самого Дональда Сазерленда. Года три назад он мимоходом бросил, что никакой доктор Франкенштейн не сотворил бы таких живописных уродов, какие получаются у меня. Его услышали, и с тех пор дело пошло. А после двух сезонов «Кладбищенских сказок» я вообще стала признанным авторитетом в области нечистой силы.
Кайли засмеялась и тоже полезла в сумочку за сигаретами.
— Я же говорю, повезло… Может, в тебе самой есть что-то потустороннее? Заостренный нос, волосы цвета воронова крыла… Это ведь твой натуральный цвет?
— Да, но это не потустороннее, а наследственное. У моего папочки такие же иссиня-черные волосы, а у дядюшки — орлиный клюв. Просто среди наших предков были индейцы — чертовщина тут ни при чем. Хотя… Мой дядюшка читает лекции в одном из университетов и, насколько я знаю, слывет грозой студентов. Наверняка внешность страх наводит!
— Как бы то ни было, работой ты обеспечена надолго. Ладно, расскажи, о чем этот «Мэддингтонколледж»?
— Действие происходит в студенческом городке. В этом колледже учатся только отпрыски всякой нечисти: вампиров, оборотней, ведьм, черных колдунов. Но вот руководство колледжа почему-то решает, что пора нарушить вековую традицию, и набирает обычных молодых людей. Юных ведьмаков строго-настрого предупреждают, чтобы они не применяли к людям свои методы воздействия. Те, конечно, все равно принимаются гадить новичкам, но те не остаются в долгу и изыскивают способы ответить. Например, поставить кувшин с холодной водой над дверью или натянуть веревку поперек коридора. Ну и любовные линии, конечно. Ведьмы привораживают хорошеньких мальчиков, упыри гоняются за хорошенькими девочками… В общем, классическая молодежная комедия с мистическим уклоном. По-моему, товар ходовой.
— Да, наверное, хотя это не тот сериал, который я рекомендовала бы для семейного просмотра. Юмор там наверняка тупой, но тинейджерам понравится. Готова спорить, второй сезон вам обеспечен.
Джессика подняла темные очки, укрепила с их помощью развевающиеся волосы и прищурилась, ослепленная яркими бликами, скользящими со стекол проезжающих автомобилей на витрины магазинов и обратно. Тени зонтов над столиками, плавящиеся на асфальте, постепенно удлинялись — в горячих звуках и запахах растворялось медовое предчувствие лета. В мае Джессике всегда казалось, что оно будет бесконечно долгим и принесет сотни перемен к лучшему, но в стремительно наступающем сентябре, неотвратимость которого можно было прочувствовать даже в душный июльский вечер, выяснялось, что опять ничего не изменилось. Джессика повертела чашку с остатками кофе и решилась наконец сообщить еще один факт:
— А верховодит мэддингтонской бандой нечисти вампир по имени Отто. Ты знаешь, его играет совершенно потрясающий мальчишка — Том Андерсон. У него получается не монструозный злодей, а мелкий хитрый пакостник с острыми зубками. Этот Том снимается лет с десяти, но я с ним ни разу не сталкивалась. Вроде он мелькал во многих фильмах, но я почему-то запомнила его только по дурацкой детской сказке, где он был младшим из семи братцев-гномиков и жил в банке из-под консервированных овощей. Удивительный парень, просто удивительный — бездна обаяния, органичен, пластичен… Привлекателен чертовски, но не сладенький. Есть в нем что-то… из другой эпохи. Может, пустышка, а может, нет — во всяком случае, он на голову выше всех в этом сериале. С ходу выдает такие экспромты: ювелирно точные попадания на уровне интонаций, мимики, жестов. Если нужно, он в каждом дубле играет по-разному, и все трактовки так хороши… Не пойму, как потом из этого многообразия выбирают единственный вариант. Знаешь, когда Том на площадке, почти никто не уходит: все смотрят, что он вытворяет. У него получается настолько сочно, настолько комично… Интуиция, вероятно, потрясающая. А какие глаза… Огромные и голубые. Просто сказка. Ты о нем не слышала?
Кайли пожала плечами и раздавила окурок в пепельнице.
— Кажется, слышала — точно сказать не могу. Мой тебе совет: не подпускай близко эту бездну обаяния. Юные гении, с малолетства испорченные славой, в большинстве своем редкостные подонки. Они считают, что весь мир вращается вокруг их персон, и представления не имеют об элементарной порядочности. Им легко играть мелких пакостников… С таким звездным мальчиком даже не развлечешься — братец-гномик все в итоге испоганит и не оставит о себе приятных воспоминаний. К тому же он наверняка наркоман… Будешь еще кофе? Тогда, может, пойдем?
— Да, пора. — Джессика поднялась и снова нацепила на нос очки. — Нет, он точно не наркоман. Собственно, я и не претендую на его внимание. Предпочитаю гномиков постарше. Мальчик и так нарасхват, за ним вечно бегает стайка маленьких щебечущих актрисочек. И потом, что мне с ним делать? Выдувать пузыри из жвачки — у кого больше получится?
— Минуту назад ты расписывала его гениальность. При чем тут пузыри?
— А при чем тут гениальность? Что у него на самом деле за душой, я не знаю.
— Ну и не пытайся узнать. Ты сейчас куда?
— Работать, дорогая! У нас три дня подряд натурные ночные съемки, так что пора ехать — в шесть я должна быть на месте.
Джессика немного лукавила, заявляя, что Том ей вовсе не интересен. Она действительно предпочитала не заводить романов с актерами, справедливо полагая их привередливыми, манерными и постоянно рисующимися себялюбцами, чьи непомерно завышенные амбиции редко соответствуют степени таланта. Однако Том отличался на редкость положительной энергетикой, притягивающей симпатии окружающих. Он тоже все время играл, но у него это выходило легко, забавно и самоиронично. К тому же Джессике, нередко сталкивающейся с Томом взглядами, казалось, что под неизбежно присущей всем этим ребятам шелухой и пустозвонством здесь можно отыскать нечто настоящее — и это настоящее окажется не таким уж плохим, что бы там ни говорила Кайли об испорченных славой подонках. Главным и неисправимым недостатком Тома был его юный возраст — оценив разделяющую их пропасть в восемь лет, Джессика вздохнула. Потом вспомнила про носящихся за Томом смазливых старлеток и злорадно резюмировала: «Сколько же вам, милочки, придется пережить неприятностей! Сколько разочарований! И между прочим, большинство из вас ничего не добьется на актерском поприще. Будете гоняться за крошечными ролями, станете подстилками для целой армии режиссеров, продюсеров и агентов, но только попусту растратите молодость». Неожиданный итог немного утешил Джессику, и дальше она отправилась повеселевшая.


Том сидел в кресле с высокой спинкой, глядя сквозь свое отражение в зеркале. Время от времени он выныривал из омута размышлений и принимался гипнотизировать Джессику (после многих лет работы перед камерой глубокий взгляд был поставлен у него вполне профессионально, как голос у оперных певцов), но она этого упорно не замечала и легкими мазками наносила темный тон на крылья его носа, придавая ему хищную остроту. Сегодняшняя съемка подразумевала особое освещение — Джессика пришла к выводу, что понадобятся дополнительные средства, дабы визуально сделать довольно правильный нос Тома еще тоньше. Поразмышляв несколько секунд, она принялась энергично растушевывать вертикальный светлый блик. Тут Том наконец открыл рот:
— Джессика, ты рисуешь мне клоунский нос?
— Не клоунский, а вампирский. Пожалуйста, сиди молча.
— Но мне хочется с тобой поговорить. А говорить с тобой я могу, только когда ты на мне рисуешь.
Едва заметные ударения на слове «тобой» свидетельствовали, что Том решил не ограничиваться малолетними поклонницами и максимально расширить круг общения. В таком случае держаться следовало непреклонно.
— Когда я работаю, тебе лучше молчать. Чтобы лицо оставалось неподвижным.
— Тогда, может, ты будешь о чем-нибудь говорить? По правде, не имеет никакого значения о чем. Я бы просто смотрел и слушал. С огромным удовольствием.
«Однако, — подумала Джессика, — какие интонации. Прыткий мальчик».
— Если тебе скучно, слушай плейер, как другие.
— В твоем кресле мне сидеть совсем не скучно, а приятно, — заявил Том, вновь ненавязчиво подчеркнув слово «твоем». — А музыку я не люблю, она меня раздражает.
— Любая? И классическая?
— Любая, если она гремит у меня в ушах. Я всегда слышу один барабан: бам, бам, бам — отбивает ритм прямо мне по мозгам.
— Может, просто стоило отрегулировать громкость? Или послушать музыку, где нет барабана? Какие-нибудь популярные мелодии в обработке для фортепиано или гитары? Пожалуйста, не дергайся… Или, например, гершвиновскую «Рапсодию в стиле блюз». Там ничего по мозгам не стучит. Это потрясающая музыка.
Том чуть-чуть повернул голову:
— Издеваешься?
— И не думала, — твердо ответила Джессика, возвращая голову Тома в прежнее положение.
Том слегка пожал плечами, а потом неожиданно, немного фальшивя, но в целом вполне сносно промычал мелодию рапсодии. Вид при этом у него был торжествующий. Джессика даже не пыталась скрыть изумление.
— Ну, Том, если ты хотел меня удивить, то тебе это удалось. Значит, Гершвина ты все же слушал?
— Еще сколько! Страшно вспомнить. Мой отец — настоящий фанат. Скупал все диски с его музыкой и гонял их часами. Когда я еще жил дома, мне тоже приходилось наслаждаться. За компанию.
— А сейчас ты живешь не дома?
— Не-а, снимаю квартиру на пару с приятелем. Он занимается фотографией, вся берлога завалена снимками. Спит и видит когда-нибудь открыть галерею. По крайней мере, это тихое увлечение — куда лучше, чем меломания. Знаешь, один мой знакомый пошел слушать оперу. Когда его потом спросили, все ли понравилось, он ответил: «Все, кроме тех ребят, которые весь вечер пели».
Джессика невольно засмеялась:
— Хорошо, некоторые факты твоей биографии мы прояснили, а теперь помолчи и открой рот. Будем клеить зубки.


К первому получасовому перерыву Джессика, никогда не любившая ночных съемок, успела замерзнуть и устать. Она сидела на складном стульчике, накинув на плечи теплую куртку, и торопливо докуривала сигарету, держа ее пинцетом для искусственных ресниц. Вскоре ей вновь предстояло заняться обновлением и видоизменением уже немного потекшего грима, но еще несколько минут покоя были в ее распоряжении. Ощутив чье-то присутствие, она обернулась и снова увидела вездесущего Тома, закутанного в черную узорчатую пелеринку, напоминавшую крылья летучей мыши. Нет, не напрасно она потратила на него столько сил и времени: в стороне от слепящего света прожекторов он действительно выглядел жутковато. Клыки зловеще поблескивали, и если бы Джессика не знала, что приклеила их собственноручно, то, пожалуй, испугалась бы.
— Супер! — восхитился Том оригинальным способом Джессики держать сигарету. — А почему ты боишься взять ее пальцами?
— Потому что тогда мои пальцы пропахнут табаком, а это никому не понравится… Не пора еще заняться твоим лицом? Зубы не отваливаются?
— Подожди… Ты просила молчать, когда ты работаешь. Но сейчас ты явно бездельничаешь, может, поболтаем?
— О-о-ох, — Джессика постаралась подавить зевок, — честно говоря, я устала…
— Понимаю. — Том подтащил еще один стульчик и плюхнулся на него. — Сейчас ты тоже говорить не можешь… Но бывают в твоей жизни моменты, когда ты расположена к общению? Обсудили бы творчество Гершвина, спели бы один из его регтаймов… Шучу, шучу. Я смотрю, ты совсем скисла. Засыпаешь? Давай я тебя взбодрю. Хочешь послушать какую-нибудь забавную историю? Я их много знаю.
— Не сомневаюсь. — Джессика поднялась. — Поболтаем в другой раз, Том. Мне пора работать.
Эти три ночи почему-то дались ей невероятно тяжело: постоянно болела голова, слипались глаза, однако днем выспаться не удавалось. Она дремала урывками, но и во сне продолжала клеить латексные носы и закапывать имитированную кровь в желатиновые укусы и порезы. Джессике казалось, что она двадцать четыре часа в сутки орудует кисточками и шпателем, а яркое освещение, наполнявшее гримерную и многократно усиленное зеркалами, усугубляло усталость и головную боль. Том, напротив, выглядел свежим и бодрым. Теперь он и не думал молчать, пока она возилась с его лицом: истории о всевозможных курьезах, приключившихся с ним или с его знакомыми на съемочной площадке, сыпались из Тома, как из рога изобилия, — не стоило и пытаться заставить его умолкнуть.
В третий вечер, когда Джессика превращала его лицо в бледную маску, нанося влажной губкой светлый тон, Том ткнул пальцем на столик у зеркала:
— Это капсулы с искусственной кровью?
— Нет, получше. Внутри специальный порошок, соприкасаясь со слюной, он превращается в красную пену. Можно плеваться, сколько угодно, пена будет бить изо рта фонтаном.
— Супер! — Том оживленно заерзал в кресле. — Ни разу не пробовал.
— А они не для тебя приготовлены. Насколько я знаю, у тебя вообще нет подобных сцен. Ты же кусаешься, а не отгрызаешь головы?
Том почесал ухо:
— Можно взять одну? Пожалуйста, Джессика! Мне пришла в голову замечательная мысль, как использовать такую штуку.
— Представляю себе. Будешь пугать соседа по квартире? Надеюсь, что не девочек на улице. А впрочем, бери.
Том потянулся к столику. По пути его ладонь замерла, вильнула в сторону и стремительно скользнула по ноге Джессики от бедра до колена. Не откладывая воспитательные меры на потом, Джессика схватила со стола первое, что нащупала, — объемный флакон с закрепляющим лаком — и стукнула Тома по пальцам. Она хотела размахнуться посильнее, но сработал профессиональный рефлекс: от боли у парня могли выступить слезы, и тогда пришлось бы заново накладывать на веки слой грима.
— Было бы за что, — пробурчал Том, морщась и потирая руку. — Можно подумать, я что-то почувствовал через твой дурацкий халат и джинсы.
— Значит, за намерение, — леденящим тоном процедила Джессика. — Сделаешь это еще раз, намажу твою физиономию такой дрянью — тебя потом неделю будут принимать за брата-близнеца Фредди Крюгера.
— А тебя уволят.
— Черта с два. Скажу, что у тебя неожиданно обострилась давняя аллергия.
Том помрачнел и не проронил ни слова, пока она колдовала над его лицом. Сдергивая накидку, Джессика не могла не позлорадствовать:
— Вот и умница. В кои-то веки ты помолчал, а я поработала спокойно. Какое счастье, что через несколько часов все закончится! Отправлюсь домой и отдохну наконец от твоей трескотни.
Вместо ответа Том оскалил клыки и издал душераздирающий звук — нечто среднее между стоном заживо погребенного и волчьим воем. Джессика непроизвольно отскочила.
— Получается! — удовлетворенно заметил Том, вылезая из кресла. Он посмотрел на Джессику сверху вниз и щелкнул пальцами. — Все-таки я что-то могу! Будем считать, мы квиты.


Солнце поднялось довольно высоко, но только что проклюнувшееся лето чувствовало себя еще не вполне уверенно: хотя день обещал быть жарким, пока было по-утреннему свежо. Джессика накинула джинсовую куртку, нацепила неизменные черные очки и двинулась к машине. Краем глаза она видела, как Том, скрытый в тени массивного автофургона, перевозящего осветительную аппаратуру, экспансивно объясняется с одной из занятых в съемках девочек. Вот он принял из рук собеседницы какую-то записочку и поцеловал в щечку. Джессика отвернулась. На переднем сиденье обнаружилась забытая бутылка с минералкой. Джессика со вздохом отвинтила крышку, глотнула чуть солоноватую воду и едва не поперхнулась: в окошко вдруг вплыла ветка с клейкими, нежно-зелеными ароматными листьями.
— Приветик! — заявил Том, чья голова не замедлила появиться вслед за веткой. — Хотел в знак примирения подарить тебе цветы, но передумал: слишком банально. А этот сук тоже можно поставить в вазу, сесть рядом и воображать, что ты в лесу.
— Зачем ты ломаешь деревья, гадкий мальчик? Никто не видел? Посмотри, эти листочки только распустились. Они тоже хотели пожить — хотя бы месяца три, до осени. А ты их приговорил.
— Да… — задумчиво протянул Том, крутя ветку в пальцах, — чувство прекрасного у тебя несомненно имеется. Но и в процессе умирания есть своя меланхолическая прелесть. Кажется, это не мои слова. Это точно не мои слова! Откуда же я их знаю?.. Но вообще, я не об этом. Ты не подбросишь меня, а?
Джессика даже приподняла очки, чтобы Том оценил степень ее возмущения. Он будет на ее глазах выяснять отношения с шустрыми потаскушками, а она выполнять роль его личного водителя? С какой стати?
— Я гример, а не таксистка. Том. И я еду к себе домой.
— Ну вот и славно. Я вовсе не прошу подвозить меня до двери, я просто прокачусь с тобой немножко. А потом как-нибудь доберусь к себе, не заблужусь. — Его добродушная улыбка обезоруживала, и ни один контраргумент не приходил на ум. — Понимаешь, в это время суток случается очень много автокатастроф. Вот ты, например, устала, измучилась — значит, можешь задремать за рулем. А если я буду рядом, то присмотрю за тобой. Кстати, перерабатывать вредно. Знаешь, один мой знакомый пошел покупать компьютер. Продавец ему говорит: «Возьмите этот — он сделает за вас половину работы». Мой знакомый отвечает: «Тогда я возьму два»… Ты лучше глотни еще водички, вмиг освежишься. Дашь мне тоже попить из твоей бутылки? Я не заразный.
— Зато ты слишком трепливый. Выносить тебя Долго просто невозможно — укачивает, как на корабле. — Джессика вытянула из его рук ветку и бросила на заднее сиденье. — Черт с тобой, Том, садись. Поехали.
Том не заставил просить себя дважды: молниеносно обогнул машину и приземлился рядом с Джессикой. Едва они тронулись с места, Том открыл рот.
— Кстати, по поводу заразных. Я слышал, «Сити-ТВ» запускает новое реалити-шоу, герои которого будут болеть в прямом эфире. Представь себе: несколько человек, сидящих в стеклянном кубе под кучей телекамер, за два месяца постараются подцепить как можно больше болезней, начиная от прыщей и бородавок и заканчивая гриппом и сифилисом! Уверен, от желающих засветиться в этом проекте отбоя не будет. Говорят, им неплохо заплатят. А потом вылечат. Если смогут.
Джессика скорчила презрительную гримасу:
— Наше телевидение само тяжело больно. Надо же такое придумать… А как они будут заражаться всеми этими болезнями, если их посадят в стеклянный куб совершенно здоровыми?
Том поднял брови:
— Я об этом не подумал. Черт, действительно интересно! Может, так: в куб поочередно будут запускать всяких вирусоносителей, и любой желающий сможет об них потереться или там еще что-нибудь… Попикантнее… А вообще, все участники этих шоу — полные придурки. Бегают голыми, сидят перед камерой на унитазе, едят со свиньями и думают, что прославятся на всю жизнь. А их забывают через неделю после закрытия проекта.
Джессика покосилась в его сторону.
— Да… А как еще прославиться никчемным и бездарным? Хорошо, когда есть талант. Вот ты, например. Слава от тебя точно никуда не денется. В твоем возрасте иметь такой внушительный послужной список… Думаю, через пару лет, когда ты немножко возмужаешь, агенты будут просто рвать тебя на части.
Том виртуозно выдал целую мимическую пантомиму, выразив поочередно недоумение, смущение и восторженную признательность.
— Не будь я пристегнут ремнем, низко бы поклонился. Большое спасибо.
— Пожалуйста. А каким успехом ты пользуешься у девушек, — невозмутимо продолжала Джессика, поворачивая налево, — особенно в вампирском обличье. Кстати, у отрицательных героев всегда мощный магнетизм. Это закон. По-моему, все наши юные артисточки сражены наповал твоими чарами. Особенно та малышка в светлых кудряшках… Забыла ее имя… Ну, которую ты целовал сегодня утром. Миленькая! Ты бы занялся ею, чем кататься со мной по улицам. Это было бы логичнее. И принесло бы большие плоды.
Остановив машину у светофора, Джессика повернулась вполоборота и бросила на Тома взгляд, в который вложила максимум холодной тяжести. Взгляд снова не достиг цели: похоже, этого солнечного мальчика ничто не могло смутить.
— А… Ты видела. Да, эта дурочка мне прохода не дает. Всучила мне свой телефон. Вот… — Том порылся в карманах и извлек картонный квадратик, на котором крупным ученическим почерком с завитушками был выведен номер телефона и имя его обладательницы. — Только, видишь ли, она не в моем вкусе. Мне нравятся не сопливые кудрявые блондинки, а брюнетки с прямыми волосами, серыми глазами и стальным характером. К тому же она патологически тупа. Так что… — Том высунул руку в окно, и белоснежный квадратик упорхнул в неизвестном направлении, — звонить ей уже не придется.
Джессика засмеялась и покачала головой:
— Ай-яй-яй. Ты самовлюбленный позер, Том. Завтра она вручит тебе еще одну такую же карточку. Кстати, я не говорила, что мне нравятся не высокие голубоглазые блондины, а маленькие лысые толстяки с красными бычьими шеями? Говори, где тебя высадить? Я собираюсь свернуть с бульвара и двинуться к себе.
Скользнув по ее руке кончиками пальцев и глядя в пол, Том вкрадчиво произнес:
— Может быть, мы вместе доедем до твоего дома? Джессика выдержала паузу.
— Мне не составит никакого труда довезти тебя до моего дома. Потом мы вместе вылезем из машины, и ты тотчас же отправишься на все четыре стороны. Если ты этого хочешь — пожалуйста, покатайся еще в моей компании. Но учти: приглашать тебя в гости я не собираюсь.
— Согласен, — немедленно ответил Том, выставляя локоть в открытое окно, — ты сделала мне предложение, от которого я не могу отказаться. Слушай, я голодный. Остановишься на углу, чтобы я купил себе гамбургер?
— Я не могу здесь останавливаться, — упрямо проворчала Джессика, — и потом есть гамбургеры вредно, это живой холестерин. Я к ним не прикасаюсь.
— А я еще не в том возрасте, чтобы питаться только полезными продуктами.
Неожиданная шпилька обидела Джессику, и она воздержалась от продолжения разговора. Том весь остаток пути мурлыкал что-то себе под нос и с энтузиазмом любознательного туриста разглядывал улицы. Решив напоследок еще раз проявить характер, Джессика так резко затормозила, что Том чуть не ткнулся в лобовое стекло.
— Эй, полегче, — пробормотал он. — Ты что, занималась экстремальным вождением? Мы уже приехали?
— Точно. Выбирайся.
Район так себе, — заметил Том, осматриваясь, пока Джессика вынимала из багажника дорожную сумку с вещами. Он потянулся: — О-ох, твой автомобильчик мне явно маловат: руки и ноги затекли. А дом вполне приличный. Не забудь ветку — и пожалуйста, поставь ее в воду. Я помогу тебе донести сумку?
— Нет. Давай прощаться, вампирчик. Подумай на досуге о моем совете: кем тебе логичнее и выгоднее заниматься.
Том расплылся в улыбке:
— Я сам решу, что для меня лучше. И потом… Ты же целых полчаса терпела мое общество, не выбросила по дороге? Значит, все не так плохо? Стоп, стоп, не закипай, я удаляюсь.
Том совершенно по-дружески взял ее руку и, все еще улыбаясь, поднес к губам. Несколько раз медленно и бережно поцеловал ее пальцы, особое внимание уделив указательному, на котором поблескивало широкое серебряное кольцо, потом повернул руку ладонью вверх и, как заправский кровосос, впился в нежную кожу запястья. Джессике показалось, что через нее пропускают электрические разряды и сейчас она начнет колотиться, как флаг на ветру, от захлестывающих ее жарких пульсирующих волн. Потребовались титанические усилия, чтобы сопротивляться натиску этого мальчика. Если бы Том продолжил в том же духе, она, наверное, отдалась бы ему на капоте собственной машины. К счастью, он отпустил ее руку и отступил на два шага.
— Ты тоже подумай на досуге, Джесси. О том, что не все определяется логикой и выгодой. Можно руководствоваться и другими чувствами. И отдохни как следует, — ты устала. Увидимся!
Джессика поднялась к себе слегка ошеломлённая, на ватных ногах. Заливавший комнату яркий свет резал глаза ножом, а ее теперешнее душевное состояние требовало полумрака. Она бросилась задергивать шторы и… прямо под своими окнами увидела Тома. Вытянув длинные ноги и запрокинув голову, он полулежал в скверике на узорчатой скамеечке и разглядывал окна. Дальше Джессика следила за ним уже из-за шторы. Посидев немного, Том встал, засунул руки в карманы и не торопясь двинулся восвояси. Джессика проводила его смятенным взглядом и направилась в ванную.
— Вопрос в том, стоит ли этому поддаваться, — наставительно сказала она собственному отражению. — Для него это, разумеется, вид спорта или хобби — вроде коллекционирования бабочек. В его годы грешно не ловить всех бабочек подряд. А ты сама знаешь, чего хочешь? Стать очередным экспонатом? Коллекция наверняка еще невелика — парень только берет разгон. Будешь на одной из первых страниц. Которые пожелтеют больше других, а с годами выцветут бесследно. Но ты, во всяком случае, приятно проведешь время. Черт, как же классно он это делает… — Джессика застыла, уставившись на собственную руку, на которой еще красовался след от поцелуя, а затем потрясла головой, чтобы прогнать наваждение. — Не по возрасту способный мальчик. Дивный малыш. И все же… Вопрос в том, стоит ли этому поддаваться…


Следующую неделю Том вел себя вполне сносно, не позволяя себе вольностей и ограничиваясь лишь мастерским рассказыванием баек. Вероятно, он придерживался определенной тактики, и Джессика не возражала против такого маневра, со своей стороны ничем не давая понять, что помнит о сцене возле ее дома. Дней через десять Том утром вошел в гримерную, закрывая лицо бейсболкой. Рука была сильно исцарапана.
— Ну, — угрожающе сказала Джессика, — чем порадуешь?
Том театрально вздохнул и прислонился к стене, не отнимая бейсболки от лица.
— Что мне в тебе нравится, Джесси, так это твоя уникальная способность ждать от меня только плохого. Ты безнадежная пессимистка. Это напоминает историю с одним моим знакомым: он попросил у прохожего пять долларов. Тот возмутился: «С какой стати? Я вас не знаю». А мой знакомый ответил: «Те, кто меня знают, не дадут мне и пяти центов»… Но, как это ни смешно, твои опасения не напрасны.
Том потоптался на месте и переменил руку, которой закрывал лицо. Вторая выглядела не лучше.
— Что с твоими руками, Том?
— Это не кошка и не женщина. Да что там руки… Джесси, начнем с того, что вчера у меня был день рождения.
— Поздравляю. Дальше.
— Между прочим, двадцать один — это серьезно. Подарок за тобой. Так вот, я решил немножко себя порадовать и пошел в парк кататься на роликах.
— Том, не надо длинных пауз. Говори быстрее, или я вырву эту дурацкую кепку.
Том выпрямился, торжественно отвел руку, и Джессике открылось жуткое зрелище: правая щека и подбородок Тома были покрыты огромными ссадинами, под носом запеклась кровавая корка, а нижняя губа распухла. Джессика издала жалобный вопль и бессильно опустилась в пустующее кресло.
— О боже! Ты грохнулся, мерзкий мальчишка? Том присел напротив и попытался улыбнуться, придерживая пальцами разбитую губу.
— Я не думал, что, когда скатываешься с горки, развиваешь такую скорость. Полетел, как реактивный истребитель, не успел развернуться и проехался мордой по асфальту… Главное, я честно нацепил на себя наколенники, налокотники, а зачем? Кого волнуют мои колени? Надо было надеть хоккейную маску, — Том не удержался и захихикал, — а в руки взять топор.
Джессика взяла Тома за подбородок, повернула лицом к свету и стала разглядывать увечья.
— Живописен… Могу порекомендовать своим коллегам использовать тебя в качестве наглядного пособия.
— Пожалуйста, рекомендуй меня только симпатичным коллегам. Не хочу, чтобы меня использовали все подряд.
— И не надейся, малыш… Со скулы кожа содрана вчистую. Губа раздулась — ничего с ней не сделаешь… Нельзя наносить грим на свежие раны, мой мальчик. Кстати, ты их хоть обработал?
Том пожал плечами и пробормотал что-то неопределенное.
— Ясно. — Джессика поднялась. — День рождения мало что изменил. Хоть ты и стал совершеннолетним, но ума, извини, не набрал. Кой черт тебя понес кататься на роликах? Пошел бы лучше в океанариум смотреть на морских рыбок… В общем, так: работать с твоим лицом я официально отказываюсь — это опасно, можно занести инфекцию. Ты выпал из съемок минимум на четыре дня. Иди объясняйся. Но сначала покажись врачу, пусть тебя намажут какой-нибудь едкой дрянью и сделают укол побольнее. Тебе это пойдет на пользу.
— Ты удивительно добрая девушка, — проникновенно произнес Том, раскачиваясь на стуле, — твои слова дышат такой заботой… Ладно. Я пойду к врачу. Пусть меня мучают и пытают самыми страшными способами, может, тогда в тебе пробудится качество, свойственное всем женщинам, кроме тебя.
— Какое?
— Жалость, Джесси, жалость.
Пару дней Том не появлялся в павильоне. Джессика была уверена, что он поделится впечатлениями от визита к врачу, но он не звонил. Видимо, действовал в соответствии с разработанной стратегией, но Джессика почему-то всерьез разозлилась и обиделась. Она приказывала себе оценивать ход вещей со здравой иронией, четко осознавая, что в это самое время Том может предаваться всевозможным бурным увеселениям и даже не вспоминать о ее существовании, — и все же каждый раз, услышав писк телефона, проворно хватала трубку и отзывалась неестественно бодрым голосом.
В четверг ближе к полудню работа шла своим чередом. Джессика, как всегда, стояла чуть поодаль за толпой, окружавшей плотным кольцом съемочную площадку, и ждала момента, когда понадобятся ее услуги.
— Приветик, — прошептал ей кто-то в самое ухо.
Она вздрогнула и обернулась. Том выглядел гораздо приличнее: скула была заклеена пластырем, ссадины подсохли и заметно уменьшились, а губа вернулась в нормальное состояние. Джессика собралась обрадоваться, но мгновенно вспомнила, что она обижена и сейчас самое время опять напустить на себя ледяную неприступность: этот гномик два дня не подавал признаков жизни, не кидаться же ему в объятия.
— Подлечился? — бросила она негромко, вновь устремляя взгляд на площадку. — Похоже, тебя уже можно штукатурить. Вот и славно.
— Между прочим, я скучал, — прошептал Том, губами касаясь ее волос. — Сейчас объявят перерыв, пойдем пить кофе?
— Это вы в перерыве отдыхаете, — огрызнулась Джессика, не оборачиваясь, но и не отодвигаясь, — а я в перерыве работаю. Между прочим, я не скучала.
— Спасибо, — отозвался Том и едва ощутимо поцеловал мочку ее уха, — между прочим, аромат ландышей тебе не подходит. Ты должна пахнуть опунцией — это такой красивый, но очень колючий кактус.
Джессика развернулась и яростно прошипела:
— Исчезни! Я не хочу, чтобы кто-нибудь это видел и слышал. Потом про меня такое будут говорить!..
— Понял. Я испаряюсь. Найду тебя Попозже. «Все-таки я неисправимая идиотка, — подумала Джессика, заметив, что после визита Тома пришла в самое веселое расположение духа и не может подавить улыбку. — К чему это воодушевление на пустом месте? Хорошо хоть, он не видит, как я рада».


Том обнаружился в ответвлении одного из темных и полупустых коридоров: с комфортом устроившись на огромном картонном ящике, он вел оживленную телефонную беседу. Собственно говоря, Джессике в этом коридоре делать было нечего — она забрела сюда, именно желая найти Тома, но показывать это не собиралась ни в коем случае. Заметив его издалека, Джессика небрежно помахала рукой, но не снизила скорости, демонстрируя, что куда-то торопится по крайне неотложному делу. Поддержать впечатление были призваны коробки с акриловыми красками, которые она носила с собой уже невесть сколько времени. Том, однако, почти в ту же секунду убрал телефон и спрыгнул с ящика. Джессика, словно нехотя, направилась к нему.
— Вот ты где! Вижу, почти в норме? Синяки, правда, проявились — на подбородке и под глазом, но их легко затонировать. Ну, что сказал доктор?
— Он сказал: «О-о-о-о!» А потом я сказал: «О-о-оо!», потому что он полез ко мне с такими инструментами, Джесси… Острыми, блестящими… Знаешь, один мой знакомый пошел к стоматологу. Врач ему говорит: «Что вы кричите, я еще не дотронулся до вашего зуба?» А мой знакомый отвечает: «Зато вы стоите на моей больной ноге!»
— Томми, заткнись. Твои байки меня утомляют. Будешь теперь себя беречь? Ты же должен понимать, что смазливая физиономия — твой главный капитал.
— Тысячу раз спасибо. Ты уже не в первый раз лестно отзываешься о моей внешности. Но мой главный капитал — талант.
— Сколько же в тебе хвастливого самодовольства, поросенок…
Неверное определение, снежная королева. Это вполне обоснованное и спокойное чувство уверенности в своих силах. Подарок мне ты так и не приготовила? Неужели я зря надеялся?
Том обнял ее за талию и слегка привлек к себе. Джессика впервые не стала возражать. Она смотрела на него с полуулыбкой и ждала продолжения, хотя и не вполне понимала, как он сможет поцеловать ее разбитыми губами. Впрочем, в этом было особое волнующее очарование: Джессика чувствовала себя прекрасной дамой, дарующей благосклонность израненному рыцарю. Разбегающиеся в обе стороны полутьма и тишина вполне соответствовали романтическому настрою: в этой обстановке ей очень хотелось проявить инициативу, однако право сделать первый шаг она решила уступить Тому. Неожиданный стрекот его мобильного телефона показался ей убийственно несвоевременным. Продолжая обнимать Джессику, Том свободной рукой нащупал трубку и поднес к уху.
— Да… А, это ты. Приветик… Спасибо, гораздо лучше. Да, действительно смешно. Она так сказала? Да?! Честно говоря, мне плевать, что она подумала… Сами они придурки… Они там были в субботу? Ты же меня видела, я не мог приехать… И его еще не хватил солнечный удар? Ну да, конечно… А она не может без этого обойтись?.. Сколько пива? Пусть теперь покупает ему упаковку памперсов…
Девичий, захлебывающийся смехом голосок в трубке верещал так пронзительно — его было слышно даже на расстоянии. Джессика молча смотрела в сторону, с каждой секундой все более проникаясь сознанием, что она лишняя на этом детском празднике. Ощущение эйфории исчезло без следа. Вероятно, разочарование отразилось на ее лице чересчур явственно: Том бросил быстрый взгляд, убрал руку с ее талии и отвернулся к стене, словно желая закончить разговор без свидетелей. Джессике стало совсем скверно: уйти как-то глупо, оставаться — унизительно.
— Слушай, Сью, — торопливо произнес Том, понизив голос, — извини, но я должен бежать. Я перезвоню тебе позже, хорошо?
Он отключил телефон и лучезарно улыбнулся Джессике, вновь заключая ее в объятия — хотя и осторожные.
— Черта с два я ей перезвоню. У меня нет никакого желания с ней беседовать.
Джессика отметила, что и у нее больше нет никакого желания воображать себя прекрасной дамой. И вообще никакого желания нет — трижды повторенное Томом слово «она» изрядно ее остудило. К тому же Джессика прекрасно знала, что Сью — это та самая блондинка с кудряшками, карточку которой Том когда-то выкинул.
— Отчего же? У тебя отлично получается вести беседы в стиле Бивиса и Батт-Хеда.
— Я актер. Мне ничего не стоит подделаться под тон собеседника.
— Такой тон тебе удается лучше всего.
— Джесси, не лезь в бутылку. Девушка хотела узнать, как я себя чувствую, и поделиться последними новостями.
— Да ради бога, Том! Я разве возражаю? Кстати, номер своего телефона она тебе все же вручила?
— И не она одна.
— Не сомневаюсь. А к чему было устраивать спектакль в моей машине? Я тебе сразу сказала, что думаю по этому поводу. Займись этой Сью или еще кем-нибудь — их целая шеренга. И все на одно лицо. А я выступаю в другой весовой категории. Пусти меня, пожалуйста.
Том покорно развел руки.
— Дернуло же эту дуру позвонить в самый неподходящий момент… Джесси… Ведь пять минут назад все было хорошо. Я и так уже пострадал. Ну что ты надулась из-за какого-то пустого телефонного трепа?
— Этот пустой треп очень красноречиво тебя характеризует, — отчеканила Джессика. — Ладно, развлекайтесь дальше, детишки. А тетя Джесси пойдет работать.
Том помолчал. Он выглядел крайне раздосадованным, и в кои-то веки это не походило на игру.
— Опять ощетинилась, как дикобраз? Что ты сама себе не даешь расслабиться? Тебя что, так часто обманывали? А ты не допускаешь мысли, что в тебя можно влюбиться по-настоящему?
Джессика, у которой от этих слов неожиданно екнуло сердце, со скоростью супермощного компьютера прокрутила в голове все возможные варианты ответа. Пойти на попятный? Для этого настроение слишком безнадежно испорчено. Да и не стоит с такой покорной легкостью сменять гнев на милость. Продолжить пустопорожнее вялое переругивание? Он ее запросто переговорит, а последнее слово должно остаться за ней. Остается одно — отбрить его: впрочем, не в самой категоричной форме, чтобы оставить себе пути к дальнейшему отступлению.
— Малыш, — снисходительно сказала Джессика, отступая в темноту коридора и всей душой надеясь, что она сейчас ни обо что не споткнется, сумеет удалиться достойно и достигнет лестницы к тому самому моменту, как закончит говорить, — ищи подружку среди ровесниц. Они-то и мысли не допускают, что кто-нибудь захочет их обмануть. Ты слишком молод, чтобы по-настоящему влюбиться в женщину, которая собирает композиции из засушенных цветов.


Удар грома раздался прямо над головой непосредственно за вспышкой молнии. Джессика вздрогнула и втянула голову в плечи: она всегда побаивалась, когда гроза проходила прямо над ней, даже если была надежно защищена кирпичной броней собственного дома. Пожалуй, стоило заняться ужином. Джессика побрела на кухню, подошла к окну и некоторое время смотрела, как ручьи дождевой воды непрестанно змеятся по черному оконному стеклу и барабанят по подоконнику.
— Вселенский потоп, — заключила она, открыла холодильник и принялась рыться на полках, отыскивая остатки от вчерашнего обеда, которые могли бы сгодиться для сегодняшнего ужина.
Выглянув на секунду из-за открытой дверцы, она потянулась к пульту и включила телевизор — сейчас ей хотелось любым способом заглушить ненавистную грозовую симфонию. Все складывалось как нельзя лучше: в холодильнике обнаружились несколько ломтиков холодной говядины и огуречный салат, а на одном из каналов транслировали теннисный турнир. Снова сверкнула молния, и Джессика по сохранившейся с детства привычке стала считать секунды. Гром прогремел лишь через восемь секунд — мощная июльская гроза удалялась. Бодрый голос спортивного комментатора и глухие удары ракеток по мячу накладывались на монотонное журчание воды за окном, и за этой какофонией звуков Джессика не сразу поняла, что ей в дверь звонят. Она взглянула на часы: четверть одиннадцатого.
— О боже, сколько можно, — простонала Джессика, шаркая к двери.
В это время к ней имела привычку являться соседка, живущая этажом выше. Эта изрядно украшенная пирсингом девица — в каждом ухе по пять серебряных колечек, и еще одно вставлено в пупок — постоянно выпрашивала пачку сигарет или зажигалку, но никогда не возвращала ни то ни другое. А недавно у нее завелся дружок, который однажды, столкнувшись с Джессикой на лестнице, тоже имел наглость стрельнуть сигаретку.
— Это опять ты, Пенни? — выкрикнула Джессика, распахивая дверь, и оторопела — перед ней стоял Том: весь в грязи, вымокший до нитки, но, как всегда, лучезарно улыбающийся.
— Это не Пенни, это я. Почему ты сначала открываешь дверь, а потом выясняешь, кто снаружи? А если бы в дом ворвалась толпа бандитов, вооруженных гранатометами? Как в «Крепком орешке»? Надо быть осторожнее, время-то уже позднее. Мне можно войти?
Джессика молча кивнула и посторонилась, пропуская Тома. Дар речи вернулся к ней не сразу.
— Спасибо, что напомнил о времени. Как ты здесь оказался, Том? Ты что, опять катался на роликах?! Почему у тебя такой вид, словно ты искупался в луже? Почему ты в одной рубашке?
Том глубоко вздохнул, внимательно изучил свои мокрые, грязные рукава, один из которых продрался на локте, а затем вновь устремил на Джессику взгляд восхитительно-голубых глаз.
— Отвечаю по пунктам, начинаю с конца. Во-первых, я не в одной рубашке — на мне еще штаны и ботинки. Приличия соблюдены. Во-вторых, я действительно искупался в луже. Точнее, я туда упал. А еще точнее, меня туда швырнули. Здоровые парни, человек пять-шесть, один все время крутил в руках какую-то железку малоприятного вида. Подошли и стали требовать денег. Связываться было бесполезно, поэтому я молча вынул из кармана две двадцатки. Они говорят: «Это все?» Я отвечаю: «Все, ребята, я же не Билл Гейтс». Хотя они, наверное, не знали, кто это такой. Они говорят: «Давай мобильник». Отдал. Они потоптались, посмотрели — похоже, модель не устроила. Говорят: «Куртка из натуральной кожи? Снимай». Я снял, а что мне еще оставалось делать? Доказывать, что она из рыбьей чешуи? — Том весело засмеялся. — Тогда один из них пихнул меня под ребро, и я свалился в лужу. А они забрали куртку, телефон, денежки и смотались. Да… Все хорошо, что хорошо кончается, Джесси. Будет о чем рассказать внукам. Жалко, конечно, что я не раскидал их во все стороны, как Рэмбо, но для такого героизма нужна подготовка, а ее у меня нет. Ах да, ты еще спрашивала, что я здесь делал? Я иногда гуляю по вечерам около твоего дома. Предаюсь разнообразным мечтам. Но, заметь, никогда не показываюсь тебе на глаза. Выходит, здесь довольно криминальный квартал, почему же ты меня не предупредила?
Том передернулся от холода в своей прилипшей к телу рубашке, потер щеку, к которой пристал кусок грязи, и прислушался к отдаленному раскату грома.
— Знаешь, что будет, если скрестить такую грозу с овцой? Мокрое шерстяное одеяло… Джесс, дашь мне денег на такси? А то мне не добраться до дому. Завтра верну, обещаю. Просто мне некого больше попросить.
Привычная твердая решительность вернулась к Джессике незамедлительно.
— Я не дам тебе ни цента, Том. В такую погоду хозяин собаку на улицу не выгонит, а ты хочешь в промокшей одежде разгуливать по ночным улицам под ливнем? Не терпится ввязаться еще в одну историю? Немедленно раздевайся и в ванную! Клянусь Господом, сейчас ты будешь отогреваться в крутом кипятке! Еще не хватало, чтобы из-за тебя опять отменили съемки. Переночуешь у меня на диванчике.
Том изобразил застенчиво-виноватую улыбку, но его глаза полыхнули таким торжеством, что это не могло укрыться от Джессики.
— Томми, каким бы одаренным актером ты ни был, я вижу тебя насквозь. Даже не надейся. Марш купаться, поросенок!
Минут через десять Джессика постучала в дверь ванной.
— Том, ты не заперся? Если ты надежно скрыт под слоем пены, я войду на минутку.
— Мадам, мы не настолько близки, чтобы позволять себе подобные вольности, — раздался жеманный голос.
— Пошел к черту! Я захожу.
Джессика с трудом открыла дверь локтем и протиснулась внутрь. В одной руке она держала стакан, в другой ломтик огурца из салата. Том, возлежащий, словно бог, в облаках ароматных перламутровых пузырей, откинул мокрые волосы и посмотрел на нее сияющими глазами. Стойко выдержав этот взгляд, Джессика уселась на край ванны, отметив, что противостоять напору его обаяния становится все сложнее.
— Томми, ты знаешь Ширли Олейник, которая снималась во втором сезоне «Кладбищенских сказок»? Ее предки с Украины. Она научила меня, как предупреждать простуду, — это их национальный рецепт. В стакане неразбавленное виски, в которое я всыпала немножко черного перца. Надо выпить и заесть огурцом. Запивать водой нельзя. Обожжет все внутренности, но зато, как утверждала Ширли, стопроцентная гарантия, что не заболеешь. Правда, огурцы тоже следовало как-то обработать — кажется, вымочить в очень соленом маринаде, но, думаю, сойдет и обычный огурец.
Том посмотрел на стакан с сомнением:
— Я не смогу это выпить. Мне станет плохо.
— Не станет, ты молодой и здоровый. А здесь порция на котенка.
— А если я опьянею и начну к тебе безобразно приставать?
— Сидя в ванне? Тогда придется тебя утопить.
— А тогда я буду являться тебе в виде привидения. Поселюсь навсегда в твоей ванной и буду творить здесь всякие непотребства. Помнишь фильм «Что скрывает ложь»?
— Ладно, не морочь мне голову, пей.
Том коротко вздохнул, взял стакан мокрыми пальцами и осушил его одним глотком. В следующую секунду его глаза широко раскрылись и наполнились слезами. Он втягивал воздух судорожными рывками, прижав левую руку к груди, а правой пытаясь ухватить комья мыльной пены. Немного испуганная, Джессика торопливо запихнула огурец ему в рот, в тот же момент Том поймал ее запястье и удержал ладонь у своих губ.
— Это супер, — пробормотал он с набитым ртом, еще немного задыхаясь, — я даже не мечтал… чтобы ты клала мне кусочки… прямо на язык…
— А ну, прекрати! — рявкнула Джессика и резко встала. — Глотай свой огурец. И не три глаза мыльными руками, олух, давай я сама их вытру. Боже, как тяжело иметь дело с неразумными детьми. Когда выберешься из воды, я соображу тебе что-нибудь поесть. Вот полотенце, вот халат. Но сначала я выйду и закрою за собой дверь!


В желтом махровом халате с вышитым на груди цветком Том выглядел, по меньшей мере, непривычно. Он сидел, скрестив под столом босые ноги, и с удивительной скоростью уничтожал холодное мясо, так удачно нашедшееся в холодильнике. От адского пойла его щеки раскраснелись, постепенно высыхающие волосы завились надо лбом, и сейчас он совсем не походил на того бледного жуткого упыря, в которого ежедневно перевоплощался. Джессика пристроилась сбоку и молча крутила в руках чайную ложечку, размышляя, как вести себя дальше.
— Вкусно? — наконец поинтересовалась она, увидев, что говядина исчезла без следа.
— Супер, не то слово. Одного моего знакомого спросили, молится ли он перед обедом. А он ответил: «В этом нет необходимости, моя жена хорошо готовит». Очень вкусно. Особенно после той гадости, которой ты меня напоила. — Том скорчил рожу и передернулся. — Знаешь, Джесси, сидеть в твоей ванне было очень романтично, и у меня несомненно останется бездна впечатлений, но, если бы ты не преподнесла мне эту отраву, воспоминания были бы куда приятнее.
— Зато ты останешься здоровеньким, — невозмутимо ответила Джессика, поднимаясь. — Я верю в рецепт Ширли. Видела, как она проверяла его действие на себе. Я заварила бергамотовый чай. Как ты к нему относишься?
— Честное слово, не знаю. Значит, вечер знакомств с живительными напитками для меня еще не закончился? Хорошо, я и его попробую.
— Сахар положить?
Том кивнул, разглядывая кисти на поясе своего халата.
— Ты не находишь, что в этом одеянии я похож на гея?
Джессика глянула на него искоса, наливая чай.
— Неудивительно, халат ведь женский.
— То есть похож? — Том принял из рук Джессики полную чашку. — Спасибо.
— За чай или за характеристику?
— За то, что не насыпала в чай перцу. — Том улыбнулся и принялся усердно размешивать сахар, оглядываясь по сторонам.
— У тебя славно. О, те самые засушенные цветы? А это что за картинка?
Джессика немного смутилась.
— Это иллюстрация к «Шиповничку». Знаешь такую сказку?
— Ну да… «Шиповничек»… Это розы?
— Это не розы, а шиповник!
— Подожди… Ты что, сама нарисовала? Ну и ну… Здорово. Мне нравится. И чай такой вкусный…
Еще некоторое время Том задумчиво созерцал картинку, постукивая пальцем по чашке. Затем он поднял глаза:
— Слушай, Джесс, я хочу тебе кое-что сказать. Боюсь, у меня больше не будет такой роскошной возможности: ночь, тишина, мы наедине… Ты дашь мне высказаться, не прервешь? Если я собьюсь, то не смогу продолжить.
Джессика пожала плечами и прислонилась к стене, заложив руки за спину.
— Я хочу кое-что объяснить, Джесс, — раз и навсегда. Ты думаешь, я пристаю к тебе просто потому, что меня терзает потребность перепихиваться лишь бы с кем в перерыве между дублями? Что я считаю себя светилом первой величины, которому все дозволено и которому доступны все девочки? Это не так, Джесси. То есть я действительно мог бы подобрать с десяток энтузиасток. Желающих хватает, я проверял. Но проблема не в том, что меня эти гладенькие, не обезображенные интеллектом красотки не радуют. Проблема в том, что вот уже два месяца я хочу только тебя. Я твердил себе: «Она кажется тебе идеальной, но это быстро пройдет. Ты узнаешь ее поближе и поймешь, что она самая обычная дамочка, не лучше других. Погоди, ты еще разочаруешься и будешь рад, что не спутался с какой-то гримершей». Беда в том, Джесс, что время шло, а я не разочаровывался. Я узнавал тебя и западал еще сильнее. Сначала ты мне просто нравилась — твои волосы, глаза, твой голос, твоя походка. Потом твои руки… О господи, когда ты меня раскрашиваешь, я улетаю. А когда приклеиваешь клыки, я до жути хочу откусить твои пальчики! Знаешь, чего мне стоит сдерживаться, когда ты прикасаешься ко мне? Джесс… Я тебя заучивал, как текст роли, — твою манеру говорить, держать сигарету, твои привычки, характер. И чем лучше я узнавал, тем больше у меня съезжала крыша. Я увяз в тебе, как в болоте. Я дома часами валяюсь на кровати, смотрю в потолок и думаю о тебе. Ты так не похожа на других, ты такая умная, независимая, такая… стоящая отдельно. Джесси! — Том поднялся и подошел к ней вплотную. — Ты шпыняешь меня, как комнатную собачку, а я терплю. Говоришь мне гадости, и я не обижаюсь. Я понимаю, почему ты так себя ведешь. Постоянно доказываешь мне и всем остальным, что подъезжать к тебе бесполезно. Ну конечно, вранье — это же наш хлеб… Но хоть сейчас ты можешь поверить? Что я говорю искренне? Что я не играю, а реально схожу по тебе с ума? — Том приблизился еще на шаг, Джессика инстинктивно уперлась рукой ему в грудь, но не оттолкнула. Том кончиками пальцев провел по ее щеке. — Какая у тебя кожа… Мне плевать на то, кто что подумает и скажет. Джесси, детка, ну пожалуйста, поверь мне…
Последние слова Джессика больше почувствовала, нежели услышала, потому что Том договаривал их, уже подобравшись к ее губам. «Да пошло все к черту, — подумала она, обхватывая его шею руками и закрывая глаза, — я ведь тоже давно этого хочу. А уж сейчас…» Они каким-то образом оказались на ее кровати, хотя Джессика не помнила, как они сюда добрались, потом услышала прерывистый шепот Тома: «Ты ведь не прогонишь меня на диванчик?»… А все, что было после, оказалось настолько упоительным и насыщенным количеством эмоций в единицу времени, что жалеть, право, было не о чем.


Как выяснилось, Том решал все проблемы очень быстро. На следующий день он вновь предстал перед Джессикой в дверях ее квартиры с двумя огромными сумками и заявил, что перебирается к ней. Она вправе его выгнать, но идти ему некуда, потому что свою комнату он уступил приятелю. Джессика, все еще пребывающая под впечатлением от прошлой ночи, не только не выгнала его, но даже помогла разложить вещи. Последующие несколько недель слились в сплошную мерцающую карусель непрекращающегося любовного шторма, перемежающегося краткими периодами, когда она в абсолютно сомнамбулическом состоянии заставляла себя работать.
Когда Том в минуты затишья твердил, что никак не может ею насытиться и, возможно, не насытится никогда, Джессика верила, потом ругала себя за то, что верит, а после очередного бешеного всплеска эмоций ругала за то, что не верила. На трезвую голову она пыталась разобраться в собственных чувствах и все чаще приходила к выводу, что Том завладевает ею безраздельно — сознание безропотного подчинения этому обрушившемуся на нее смерчу и страшило, и сладостно обжигало. В его отсутствии ее посещали холодные и скользкие мысли о том, как легко спугнуть неожиданное счастье, но, когда неутомимый Том вновь начинал шептать ей бесконечные нежные слова, подкрепляя их активными действиями, она проваливалась в блаженство и заверяла себя, что бояться совершенно нечего.
В августе установилась необычная жара. Поскольку слегка смазанный цвет неба и дрожащая в воздухе дымка подсказывали, что это последние погожие дни перед началом осени, Джессика решила вытащить Тома на длительную прогулку. После нескольких часов бесцельных блужданий по парку они обнаружили стопроцентно декоративный пригорок, украшенный внушительным дубом, к которому приткнулась деревянная скамейка. Пейзаж так и просился на любительскую акварель, и Джессика не могла не присесть в таком восхитительном месте. Она с наслаждением опустилась на горячую от солнца скамью и автоматическим движением выудила из сумки пачку сигарет.
— Ну вот… — огорченно протянул Том, усаживаясь рядом, — только я хотел накинуться на тебя с неистовыми лобзаниями, как ты втыкаешь в зубы сигарету.
— Хоть на минуту придержи свои желания при себе. Вокруг бегают дети. Можно просто посидеть на солнышке и поблаженствовать?
— Можно, можно. Под этим деревом действительно славно. Неплохо было бы заняться глупостями прямо здесь, на травке. Ты как считаешь?
Ну уж нет, я предпочитаю комфорт. Утехи на лоне природы не для меня. В лучшем случае, тебя искусают все летающие и ползающие насекомые, в худшем — на тебя свалится с дерева белка или собачка подбежит и поднимет лапку…
— Супер. Ты так восхитительно это описала, что мне захотелось немедленно записаться в общество добровольных усмирителей плоти и впредь воздерживаться до самой смерти. Кстати, о собачках. Один мой знакомый…
— Том! Я умоляю…
— …пришел в гости. И говорит хозяевам, — Том перешел на сюсюкающий тон дебила: — «Какой у вас чудесный песик! Сидит у моих ног, умильно смотрит в глаза и машет хвостиком!» Они отвечают: «Это неудивительно. Вы ведь едите из его миски».
— Томми, чертов лицедей, откуда ты такой взялся? Том пожал плечами:
— Из родительского дома.
— А чем занимаются твои родители?
— Папа работает в строительном бизнесе. Он вообще не имеет никакого отношения к лицедейству. А мама умерла, когда мне было три года.
— О господи… Извини, я не знала.
— Да ничего… Я ее не помню. Только какие-то ощущения остались, но, может, я их сам придумал.
— А что с ней случилось?
— У нее была какая-то очень редкая болезнь дыхательных путей. Не помню названия. Она умерла от ураганного отека легких. Отец жутко боялся, что эта болезнь передастся мне; он сказал, что убьет меня, если увидит с сигаретой. Железная логика, да? Больше он так и не женился.
— Он сам тебя воспитывал?
Для этого он слишком занятой человек. Нанимал мне нянек — старых фурий одну омерзительнее другой. Ух, как я их доводил… Когда перед ними вставал вопрос, убить меня или повеситься, они каждый раз принимали промежуточное решение: высказывали отцу все, что обо мне думают, и увольнялись. Уступали место следующей. А одна из них даже сказала: «Помяните мое слово: из вашего сына вырастет настоящий преступник». И это только потому, что я залез на полку с коллекционным фарфором и рухнул вместе с ней на пол. Не нарочно — так получилось. Пока нянька выуживала меня из кучи осколков, она радостно сулила мне самые страшные кары. Когда появился отец, она бросилась ябедничать, а тот сразу перебил: «Томми живой?» Она завопила: «Ну конечно да!» — «Он не сильно порезался?» — «Нет, но он разбил все тарелки!» А папа спокойно ответил: «Это всего лишь тарелки».
— И твой папа никогда не пытался на тебя воздействовать?
— Нет… Я же единственное, что у него есть. И потом, в совсем уж критические минуты я всегда знал, как на него посмотреть. У меня мамины глаза. У него руки опускались.
— Ах ты, змееныш.
— Джесси, каждый улучшает свое существование, как умеет. Может, и змееныш… Только папа прекрасно понимал, что мне тоже несладко с этими мучительницами. А кто твои родители?
— Папа — нефтехимик, мама — медсестра в отделении косметологической хирургии. Они сто лет разведены и не общаются. Я случайный плод безумной, но короткой страсти.
— Потрясающий плод. — Том извернулся, как жираф, и поцеловал ее в шею. — Значит, в отделении косметологической хирургии? Теперь понятно, откуда у тебя это стремление уродовать чужие лица.
— А откуда у тебя стремление постоянно играть?
— Не знаю. Я всегда играл. А потом кто-то сказал отцу, что на этой маленькой мартышке можно зарабатывать большие деньги — какой смысл корчить рожи впустую? Между прочим, есть сотни способов зарабатывать деньги, но только один честный.
— Какой?
Я знал, что ты не знаешь. Ага! Я тебя купил… Ну так вот. Папа подошел к этому вопросу серьезно. Как и ко всему, впрочем. Прежде чем запустить меня в процесс кинопроизводства, он долго и обстоятельно выяснял, не стану ли я жертвой какого-нибудь разнузданного режиссера-педофила… Представляешь? Я не шучу. Его убедили, что на съемочной площадке я буду в безопасности. Ну а дальше жернова заработали, и пошло-поехало.
— Ты хоть учился?
— По-твоему, я вместо подписи ставлю крест? Учился… кое-как, школу, во всяком случае, закончил. Отец все время требовал, чтобы я получил «достойное» образование. Ну, полгода я таскался на высшие курсы драматического искусства, потом еще год меня натаскивали в школе драматического искусства. Всякие там этюды, пластика… В общем, это драматическое искусство у меня уже из ушей полезло — я же еще постоянно снимался. Нет, кое-какого образования я все же нахватался и узнал немало полезного, но теперь с меня хватит. Учиться можно и в процессе работы. Думаешь, я вечно буду полоскаться в сериалах и на задворках больших проектов? Нет, я пробьюсь в крупнобюджетное кино. На первые роли.
Джессике стало грустно. Не успела она свыкнуться с мыслью, что получила маленького Тома в свою собственность, как он пытается расправить крылья и упорхнуть куда-то в поднебесье — туда, где роскошные женщины в бриллиантах и загорелые мужчины в смокингах фланируют по ковровым дорожкам. Утешает лишь то, что это случится не завтра.
— Да… Пробьешься. Потом будешь всюду ходить с двумя амбалами-телохранителями, прятаться за их спинами от папарацци и просто так в парке уже не погуляешь. Знаешь, Томми, я видела тебя в каком-то детском фильме, где ты играл маленького гнома. Ты был такой хорошенький, кудрявый, с пухлыми Щечками.
А… — Том улыбнулся, — он назывался «Деревянные башмачки». Там была сцена, где я полз на четвереньках, а злодей выливал на меня полную чернильницу. Никогда не забуду. Они перевернули этот котел раньше времени — не на спину, а прямо мне на голову. Ух! На тебя когда-нибудь выливали целую цистерну воды разом? Незабываемые ощущения. Слепнешь, глохнешь и перестаешь соображать одновременно… Куда только смотрел профсоюз? Получилось очень эффектно, только я чуть заикой не остался. Хорошо, что ограничились одним дублем… Но это была далеко не первая работа. Мой папочка хотел всего и сразу: когда мне стукнуло восемь, он отвел меня на кастинг к фильму «Маленький лорд Фаунтлерой». Претензии у него были просто космических масштабов: он был уверен, что меня с ходу утвердят на главную роль. Самое смешное, что меня действительно взяли, — только в итоге я сыграл не этого зануду-лорда, пай-мальчика, а его скверного кузена. Правда, вся роль уместилась в четыре минуты экранного времени, но для разгона и это было неплохо…
— Я читала эту книжку в детстве, но совершенно не помню, что там наличествовал какой-то скверный кузен.
— Я эту книжку в детстве не читал, но кузен наверняка наличествовал, иначе я бы его не сыграл, — весело ответил Том, абсолютно точно копируя ее интонации.
— Прекрати меня передразнивать, неуч. Что ты вообще читал?
— Честно? Преимущественно сценарии. Знаешь, одного моего знакомого спросили: «Вы в курсе, что читаете книгу вверх ногами?» Он ответил: «Конечно, знаю. Думаете, мне легко?» Да… Сколько себя помню, постоянно зубрю текст. Но мне повезло: память у меня просто феноменальная, до сих пор не забыл куски ролей, выученных невесть когда.
Это точно, у тебя не память, а огромная мусорная свалка. Чего там только нет. Сколько ты знаешь дурацких историй, которыми с утра до ночи морочишь мне голову?
Том придвинулся к Джессике поближе и медовым голосом промурлыкал:
— Ну уж… Я не только рассказываю дурацкие истории, по-моему, у нас находится время и для других развлечений… Джесси, детка, сними очки, иди сюда…
— Я уже сказала: не надо, вокруг дети.
— Дети, дети, — пробормотал Том, озираясь. — Кстати, о детях. Один мой знакомый…
— Том!!!
— Ладно, в другой раз…


В начале октября, когда зарядили дожди, Джессика жестоко простудилась и отлучила Тома от себя на целую неделю. Промозглым вечером, натянув шерстяные носки и свитер с высоким воротником, она, беспрерывно чихая, полулежала на диване под пледом и выслушивала сбивчивый рассказ Тома. Ему, благодаря невероятному стечению обстоятельств и случайной встрече, удалось перехватить роль в эпизоде одного из популярнейших детективных сериалов «Инспектор Белл».
— Не бог весть что, — возбужденно говорил он, меряя шагами комнату, — но этот сериал уже пять лет все смотрят — даже ты иногда поглядываешь вполглаза. Будь здорова! У меня всего две сцены, но неплохие. Идея такова: мой отец, крупный бизнесмен, убит. Я один из подозреваемых. Кроме меня, подозревают его любовницу и совладельца предприятия. Будь здорова! Но убийцей оказывается его незаконная дочь — то есть моя сводная сестра. Будь здорова! О господи, Джесс, только кошки умеют так чихать! Знаешь, один мой знакомый ехал в автобусе, а рядом с ним сидела девочка и всю дорогу шмыгала носом. Он не выдержал и говорит: «Девочка, у тебя есть носовой платок?» А девочка отвечает: «Есть. Но мама запрещает одалживать его незнакомым людям». Будь здорова!
— Спасибо. Если ты один из главных подозреваемых, то почему у тебя только две сцены?
— Ты же знаешь, большую часть экранного времени Белл или задумчиво потягивает пиво, или обменивается остротами с напарниками. А сцены такие: разговор с Беллом на автостоянке, где я на пике эмоций доказываю, что не способен совершить убийство, и объяснение с моей подружкой на кладбище после похорон. Будь здорова! Завтра я получу текст и начну его учить, а сцену на кладбище снимают через пять дней… Что же ты не воспользовалась старым добрым зельем Ширли Олейник? Оно так тонизирует.
— Я бы умерла.
— А влить его в меня ты не побоялась… Будь здорова! Но и от лекарств, я смотрю, мало толку. Может, тебе хлебнуть горячего молока?
— Я ненавижу молоко, меня от него тошнит.
— Тебе не угодишь. Кстати, знаешь, какого ребенка следует выкармливать слоновьим молоком?
— Не знаю и знать не хочу!
— Слоненка, Джесси.
По прошествии пяти дней Том ранним утром уехал на съемки, а вполне пришедшая в себя Джессика направилась в магазин и купила два комплекта роскошного нижнего белья, способного взбудоражить воображение даже самого искушенного наблюдателя. Облачившись в дерзкие черные кружева и прикрыв их коротким платьем, она стала ждать Тома. Он появился в семь, мрачный как туча.
— Что ты такой хмурый? — весело поинтересовалась Джессика. — Неужели выяснилось, что настоящий убийца — ты?
Том с протяжным вздохом рухнул в кресло, вытянул ноги и посмотрел на Джессику исподлобья с видом мученика.
— Катастрофа. Провал. Полное фиаско. Я думал, что могу с ходу сыграть все. Но такой бред, который они придумали… Слушай. Мизансцена такова: кладбище. Туман. Вокруг всякие мраморные ангелы и могилки. Мрак, безысходность. Я сижу на каменной скамье, тупо глядя в пустоту. И тут…
— …Из-под земли вылезает покойный папаша? — Джессика не могла больше сдерживаться и начала смеяться.
— …Ко мне подходит моя подружка — кстати, на редкость противная штучка с тонким носиком и злыми щелевидными глазками. Никогда бы на нее не запал. Понятно, что она чья-то любовница, но мне искренне жаль того идиота, который ее протежирует… Так вот, она садится рядом, начинается диалог. Нас снимают общим планом, мы оба — вполоборота друг к другу. Камера смещается вправо-влево и берет полупрофили — то есть видно и выражение глаз, и малейшие детали мимики. Она говорит, что погода соответствует обстоятельствам, бла, бла, бла и все такое. Я сижу, как нахохлившийся сыч, слушаю. Пока все нормально, но главное впереди. Она держит паузу, а потом с невероятным пафосом заявляет: «Ты должен знать: я спала с твоим отцом». Ох, Джесси, эта фраза будет мне сегодня сниться!
Джессика безостановочно хохотала, сама не понимая, что ее так веселит. Том трагически продолжал, не обращая на нее никакого внимания:
— И вот тут, Джесси, происходит самое страшное: я реагирую на эту новость. Реагирую, как мне велено. Сначала я подпрыгиваю — в прямом смысле. Потом размахиваюсь, чтобы съездить по ее лисьей морде, но в последний момент удерживаю руку. Потом хватаю ее за уши и начинаю судорожно смотреть ей в глаза: в правый, в левый, в правый, в левый… Потом закрываю лицо руками — свое лицо — и начинаю мелко трясти головой, как будто у меня болезнь Паркинсона…
Джессика уже стонала от смеха, у нее на глазах выступили слезы.
— Двадцать три дубля, Джесс! Двадцать три дубля! Я отбил себе весь зад, подпрыгивая на этой кладбищенской скамейке! Но хоть убей меня, хоть положи меня в любую из имеющихся там могил, я не мог изобразить всю эту последовательность действий! Мне тоже было смешно, я переигрывал. Когда я заучивал эту сцену с листа, она казалась мне вполне заурядной. Но потом они объяснили, как я должен ее воплотить… Ну, скажи мне, детка, разве может нормальный человек так реагировать? А?!
Джессика постепенно затихла и теперь ладонью вытирала глаза.
— А как бы ты отреагировал? Том пожал плечами.
— Да никак. Встал бы и ушел. Эта девушка перестала бы для меня существовать в ту же секунду.
— Но твой герой, наверное, любит ее?
— Джесси, я знаю, как ведут себя влюбленные. Уж во всяком случае, не прыгают на заднице, как взбесившиеся бабуины. Наверное, стоило объяснить старым кретинам по ту сторону камеры, что надрывные страсти с заламыванием рук не актуальны уже лет семьдесят. А я молчал, слушал их поучительную брехню и только кивал.
— Так чем все в итоге закончилось?
— Они удовольствовались последним дублем. Но, честно говоря, моя репутация подмочена: я выступил в качестве беспомощного, бездарного мальчика. Это не очень приятно. Лисичка замерзла, раскапризничалась и к пятнадцатому дублю уже смотрела на меня с такой ненавистью… А потом они все еще хихикали мне в спину.
Джессика быстро подошла к Тому, наклонилась и нежно поцеловала в лоб.
— Это был всего лишь эпизод, Томми, и чем быстрее ты выкинешь его из головы, тем лучше. Ты удивительно талантливый мальчик, мой дорогой, ты звездочка, ты чудо, а паршивых режиссеров на свете хватает… И знаешь, если бы «Титаник» снимали сейчас, ты был бы главным претендентом на роль Джека Доусона.
Том широко открыл глаза.
— Джесси!.. Не могу поверить. Ты, ядовитая колючка, меня утешаешь, говоришь мне такие вещи? Первый раз в жизни! Джесси!
— Погоди минуту, — она выпуталась из его рук, — я сегодня кое-что купила. Хочу тебе показать. Может, это будет моральной компенсацией за кладбищенские мучения.
Она отошла на несколько шагов и, чувствуя себя не очень уверенно, принялась неловко расстегивать пуговицы. Том настороженно следил за ее действиями. Наконец Джессика покончила с застежкой и медленно стянула платье.
— Нравится? — спросила она негромко, не зная, как ей встать, чтобы произвести большее впечатление.
— М-м-м-м… Повернись, пожалуйста.
Она сделала оборот на триста шестьдесят градусов и вернулась в исходное положение.
— Сзади так же классно, как и спереди. Джесси, ты это купила, чтобы сделать мне приятное? Это супер… Роскошное зрелище… А потрогать можно?
Джессика приблизилась, совершенно кошачьим движением, которого от себя не ожидала, запрыгнула ему на колени и порывисто обняла.
— Знаешь, малыш, — пробормотала она, ероша ему волосы, — длительное воздержание меня утомило. Я тебя хочу, мой маленький гномик… Сиди тихо, Томми, я сама все сделаю…
— Тебе хорошо? — прошептала она через пару минут, глядя, как вздрагивают его полуопущенные ресницы.
— Как в раю, Джесси… Как в раю…


К концу ноября работа над «Мэддингтон-колледжем» была закончена. Сериал приняли неплохо, но вопрос о съемках второго сезона оставался открытым: впрочем, в любом случае они должны были начаться не раньше апреля. Том, временно оказавшийся в положении безработного, сутками валялся на диване, смотрел телевизор и читал детективы в мягких ярких обложках — омерзительные, на взгляд Джессики, книжонки, которые прежде у нее в доме не водились. Он называл это времяпрепровождение релаксацией, она — бездельничаньем. Поэтому Джессика даже обрадовалась, когда Том получил приглашение на торжественно обставленную премьеру какого-то кровопролитного блокбастера (в роли одного из плохих парней, пристреленного» задолго до середины фильма, отметился его приятель, с которым они вместе постигали премудрости драматического искусства). Приглашение оказалось на два лица, и когда Джессика всерьез задумалась, стоит ли ей выступать в качестве спутницы Тома, тот выразительно покрутил пальцем у виска и велел не тратить времени на дурацкие сомнения, а искать красивое платье.
Костюмерша Кайли, верная подружка, оказалась настоящей феей-крестной: она за несколько дней подыскала Джессике маленькое серебристое платье, по фактуре напоминающее змеиную кожу, а к нему туфли и сумочку. Аксессуары Джессика подобрала из собственных запасов. Консультироваться с кем-либо по вопросам макияжа, слава богу, не было необходимости: за час, проведенный перед зеркалом, Джессика, применив все свое мастерство, усовершенствовала себя до такой ослепительной степени, что Том задал ей всего один вопрос:
— Мадам, вы собираетесь на церемонию вручения «Оскара»?
Несмотря на эти восхитительные и волнующие приготовления, вечер выдался препаршивый. Джессика поняла это через пять минут после того, как они вошли в сверкающий огнями холл модного кинотеатра. Элегантно-небрежный Том, облаченный в светло-серый костюм, чувствовал себя как рыба в воде. Сияя улыбкой, он здоровался направо и налево, махал кому-то рукой, ловил через головы чужие приветствия и откровенно наслаждался царящей здесь богемной атмосферой и вспышками фотокамер. Джессика, держась за его руку, молча таскалась за ним взад и вперед и все впадала в депрессию. Она отметила, что здоровающиеся с Томом люди сознательно ее не замечают: они улыбались, остроумно шутили и вели себя приветливо и корректно, но при этом смотрели не на нее, а сквозь нее и ни один из подошедших не задал ей даже самого незначительного вопроса. Джессика тоже видела немало знакомых лиц: в другое время и в другом месте они общались с ней вполне сердечно, но сейчас их полное безразличие давало понять, что в столь помпезную обстановку она явно не вписывается. Больше всего Джессику бесило, что Том относится к этому как к должному, — ему даже в голову не пришло представить ее кому-нибудь. Когда Джессике уже захотелось заплакать или выкрикнуть во все горло что-нибудь непристойное, Том наконец снизошел до нее:
— А что ты такая кислая, Джесс?
— Ничего! — злобно буркнула Джессика. — Зачем я сюда пришла?
— Смотреть фильм. В чем дело?
— Ни в чем. Зачем ты меня сюда притащил, Том? Я что, пустое место? Посмотри, никто не обращает на меня внимания, никто из твоих приятелей мне двух слов не сказал!
Том недоуменно пожал плечами:
— У тебя мания, Джесси. Опять весь мир ополчился на тебя. Просто они тебя не знают… Слушай, хочешь выпить? Посиди здесь минутку, я сейчас принесу что-нибудь холодненькое.
Джессика опустилась в низкое кресло и украдкой стащила тяжелые клипсы: ее бедные уши горели огнем. Втянув воздух, напоенный ароматом сотен видов духов, она положила ногу на ногу и, оценив собственный независимый вид, стала с интересом прислушиваться к разговору, который вели неподалеку несколько мужчин восхитительной наружности. Время шло, Том как сквозь землю провалился. Между тем все потянулись в зал, кресла вокруг опустели. Джессика снова начала бесноваться. Она уже была готова встать и отправиться домой, когда увидела Тома, мчащегося к ней на всех парусах.
— Джесси, детка, идем скорее в зал!
— Где ты был? Заблудился?
— Идем, идем, сейчас расскажу.
Когда они заняли свои места, Том приник к ее уху и почти беззвучно, но невероятно эмоционально поведал, что столкнулся с корреспондентом какого-то таблоида, который с ходу попросил его дать блицинтервью.
— Я не обязан просить разрешения у агентов, — жарко шептал Том, — поэтому согласился. А что? Кому помешает лишняя реклама? Он сказал, что, по мнению многих, мой Отто просто великолепен. А потом задал несколько вопросов о работе, о планах, о личной жизни…
— О нет!.. Что ты ему наболтал?
— Тише. Ничего лишнего. Мы очень славно поговорили минут пятнадцать — нормальный парень, веселый. Кстати, с ним и другие общались.
— Томми… Как хоть называется эта газета?
— Ах, черт… Он сказал, но я забыл.
Разыскивать интервью по всем периодическим изданиям не пришлось: через неделю Джессика обнаружила у себя в гримерной толстенькую газету с броскими заголовками — стандартный образец желтой прессы, который кто-то из доброжелательных коллег положил ей на столик под зеркалом. Один из заголовков на первой полосе гласил: «Влюбленный вампир. Интервью с молодым актером Томом Андерсоном, исполнителем главной роли в популярнейшем сериале „Мэддингтон-колледж“, читайте на странице 12».
— О боже, — выдохнула Джессика, трясущимися пальцами листая страницы.
Во вступлении к статье, набранном курсивом, журналист долго расписывал собственную удаль, благодаря которой ему в числе избранных удалось прорваться на замечательную премьеру замечательного фильма (рецензия на который была опубликована в номере таком-то) и пообщаться с замечательными людьми. Далее следовал изящный переход непосредственно к беседе: «В реальной жизни этот молодой человек вряд ли способен кого-то напугать: он обаятелен, остроумен и словоохотлив».
— И это самое страшное, — отметила Джессика, бегло проглядывая кусок об увлекательном и напряженном процессе создания образа Отто.
Дальше она читала все медленнее, несколько раз останавливалась и терла переносицу, а добравшись до конца, сложила газету и расплакалась, прижав к глазам бумажную салфетку.
— Маленький тупица, чертово трепло, хвастливый жеребец, — свирепо повторяла она по дороге домой. Ее глаза уже были совершенно сухими. — Готов сообщать кому угодно что угодно, лишь бы слушали… Язык бы тебе оторвать… А ведь Кайли меня предупреждала…
Ее кровожадность достигла высшей степени накала, когда она с газетой в руках ворвалась в спальню и обнаружила Тома мирно лежащим на кровати и поглощающим очередной детектив.
— Приветик! — изрек Том, выглядывая из-за книжки. — Замерзла? У тебя нос покраснел. Да, погода отвратительная. Я честно закупил почти все по твоему списку, забил холодильник под завязку. Осталось только приготовить. Только бисквиты взял с клубничной начинкой — по-моему, она лучше апельсиновой. А блинчики не ищи: я их разогрел в микроволновке и сожрал — жуть как хотелось есть. Ничего?
— Ничего, милый, — ласково ответила Джессика, усаживаясь на краешек кровати. — Все читаешь, не тратишь время попусту? Это хорошо. И литература какая содержательная, — она встряхнула пачку растрепанных книжонок, — просто прелесть: «Смерть приходит на закате», «Не ищи ее тело в чемодане», «Звонок с того света», «Киллер из казино»… И вот, мне очень нравится: «Кровь на грифельной доске». Это про учителя правописания?
Джессика отбросила стопку книг в сторону, продолжая зловеще улыбаться.
— Давай лучше я тебе почитаю. Вслух. Интересуют откровения молодого, но уже популярного актера? — Не дожидаясь ответа, Джессика развернула газету и с выражением прочла: — «Том, наши юные читательницы наверняка интересуются, свободно ли ваше сердце? — Боюсь их разочаровать, но сейчас я целиком и полностью принадлежу только одной женщине. Любовь к ней пронизывает все мое существование. — Она актриса? — Нет, и меня это только радует — в нашем мире и так слишком много фальши. Точно так же меня нисколько не смущает тот факт, что она значительно старше. — Значительно? — Во всяком случае, не в два раза. А я знаю и такие пары — кстати, вполне благополучные. — Это ваша первая настоящая любовь? — Разумеется, в моей жизни случались и увлечения, и разочарования, но теперь все намного серьезнее. Нас связывает не просто ежедневный секс, а те „тайны двоих в темноте“, которые делают людей по-настоящему близкими друг другу.
Как стало известно вашему корреспонденту, сердцем Тома Андерсона завладела художница по гриму Джессика Блайт, работавшая вместе с ним на съемках «Мэддингтон-колледжа». Она старше своего возлюбленного почти на десять лет и не отличается тем типом внешности, который принято называть обворожительным. Однако пути любви неисповедимы. Возможно, Тома привлекли душевные качества этой дамы, а может, она обладает теми универсальными знаниями и жизненным опытом, которые так часто прельщают молодых людей. Во всяком случае, пока ей с легкостью удается удерживать Андерсона возле себя. Сколько продлится этот союз? Время покажет». Джессика умолкла. Тягостную тишину нарушали только щелчки секундной стрелки на настенных часах.
— Что? — наконец растерянно спросил Том, приподнимаясь на локте. — Там так написано? Дай сюда.
Он вырвал газету из рук Джессики и забегал глазами по строчкам. Просмотрев статью до конца, Том покачал головой и жалобно произнес:
— Я ничего такого не говорил.
— Расскажи это моей бабушке.
Ну, клянусь! — Его голос подозрительно задрожал. — Я не говорил, что занимаюсь с тобой сексом каждый день! Я что, совсем придурок, по-твоему? Господи, вообще все было не так… Он действительно спросил, есть ли у меня постоянная подружка. Я ответил, что есть. Он спросил: «Ровесница?» Я сказал: «Нет, немного постарше». Он захихикал: «Раза в два?» А я сказал: «Вообще, бывает и такое. Есть у меня один знакомый, так он в шестнадцать лет познакомился с тридцатидвухлетней матерью двоих детей. А через два года женился на ней, и они заделали третьего ребеночка. Всякое случается». И это правда, я действительно знаю того парня. Он хоккеист. Но про тебя я ничего не говорил! Особенно про секс… Вот сволочи! — Том швырнул газету на пол. — Может, на них в суд подать? А? Или набить морду этому парню? Ведь его легко найти. Надо же было сочинить такую дрянь… «Тайны двоих в темноте»… Ну а в том, что приписано в конце, моей вины вообще нет! Нет, только подумай: он навел справки, кого-то расспросил… Джесси!.. Не молчи. Ты очень обиделась? Зачем я только согласился на интервью с этим сукиным сыном…
Джессика подняла газету и перекинула ее на стол.
— Что толку ныть? И между прочим, этот сукин сын, в отличие от тебя, хотя бы образованный. «Тайны двоих в темноте» — это из «Трамвая „Желание“. Радуйся, что он вложил ее в твои уста. Да уж, рекламу ты действительно обеспечил. Даже с легким скандальным оттенком — отдельное спасибо сукиному сыну. Мне эту газету любезно принесли в гримерную. Все уже ознакомились: видишь, какая мятая? Кстати, знаешь, как нас с тобой называют? Том и Джерри. Мышонок, вероятно, ты. А я — не самая обворожительная хищница с универсальными знаниями и богатым жизненным опытом.
У Тома покраснели глаза. Он отчаянно кусал нижнюю губу и барабанил пальцами по книжке, все еще валявшейся рядом с ним.
— В чем моя вина? Чего ты меня добиваешь? Я же не хотел этого. Зачем ты делаешь из меня какого-то тупого козла? Ну, есть у меня недостатки, но я же не законченная скотина!
Том отпихнул книжку и резко отвернулся.
— Эй, малыш, — негромко проговорила Джессика, придвигаясь к нему. — Ты что?
Она провела рукой по его щеке, посмотрела на свои мокрые пальцы, и ее горло перехватило жалостью и нежностью. Никогда прежде ей не приходилось доводить мужчину до слез, а уж по отношению к Тому это было просто гадко. Мальчик доставил ей столько счастливых минут, не сделал ничего плохого. Нельзя же загонять его в угол! Все прочие соображения были мгновенно и бесследно смыты обрушившимся на Джессику девятым валом раскаяния.
— Томми… — протянула она укоряюще, — ну вот, этого еще не хватало… Из-за какого-то поганого пачкуна… Что ты, гномик? Я тебе верю. Пусть пишут и говорят что им угодно, правильно? А мы будем делать что нам угодно… Перестань, малыш, или я сама сейчас зарыдаю… — Джессика прижалась к его спине и зарылась лицом в волосы. — Вот это будет сцена, что там твое объяснение на кладбище… Просто очередная экранизация Даниэллы Стил! Том хмыкнул.
— Джесси, — сказал он, не оборачиваясь, — а ты меня любишь?
Джессика слизнула соль с пальца и уперлась подбородком в плечо Тома.
— Если бы не любила, разве простила бы тебе клубничные бисквиты? Я же заказывала апельсиновые.
Как ни странно, эта история дала новый импульс их отношениям — Джессика и Том снова безумствовали, как в августе. Вторая волна безумства оказалась даже более качественной и осознанной: летом Джессика терзалась сомнениями, серьезна ли их связь, и оттого боялась полностью раскрепоститься, словно кто-то жестко контролировал ее душу и разум изнутри. Теперь же она, дав волю эмоциям, творила что хотела. Больше она не стремилась ничего скрывать: в свободные минуты звонила Тому и негромко ворковала с ним под завистливые взгляды товарок. Порой он приезжал на студию, чтобы встретить ее: Джессика с видом королевы позволяла себя обнять и на глазах у всех обменивалась с Томом милыми нежностями.
Рождество между тем приближалось неумолимо. Дней за десять до праздника, субботним вечером, Джессика торчала на кухне: она смотрела необыкновенно увлекательный детектив, разобраться в хитросплетениях которого не представлялось возможным, и, не отрываясь от экрана телевизора, пыталась открыть банку с ананасами. Попытки окончились плачевно: банка сорвалась со стола и с грохотом покатилась по полу. Испуганно вскрикнув, Джессика принялась разглядывать ногти — к счастью, не поврежденные. В дверях появился Том.
— Что ты тут громишь?
— Не могу открыть эту чертову банку. Чуть руку себе не отрезала.
— Давай сюда.
Тому на удивление быстро удалось добраться до ананасов. Он подтолкнул банку к Джессике, оседлал стул и облокотился о спинку.
— Слушай, Джесси, надо кое-что обсудить.
— А нельзя подождать до конца фильма?
— Охота тебе пялиться на всякое старье. Этому фильму лет тридцать — посмотри на их расклешенные брюки. А какие воротники, черт возьми, до пояса!.. А вот эта дамочка ничего — она, верно, и есть убийца… Я не понимаю, она гонится или за ней гонятся? Сейчас она рявкнет: «Стреляй по колесам!» Точно, я так и знал… Слушай, тридцать лет назад уже делали силиконовые груди? Неужели это ее собственное богатство? Роскошно… Посмотри, пуговицы еле сходятся.
Джессика вздохнула, потянулась к пульту и выключила телевизор.
— Чувствую, ты все равно не дашь мне спокойно досмотреть. Ну, что ты хотел обсудить?
Том покачался на стуле.
— Джесс, не хочется тебя огорчать, но я не смогу остаться с тобой на Рождество.
— Почему?
— Я должен поехать к отцу. Мы и так почти не видимся. Сегодня я ему звонил. В общем, он и мысли не допускал, что я откажусь, и у меня не хватило духу возразить… Что скажешь?
Джессика пожала плечами, перекладывая ананасы в стеклянную салатницу.
— Расстроилась? Ну, это же просто условности. Хочешь, мы потом устроим себе отдельное Рождество по полной программе? Я понимаю: с моей стороны ужасно подло бросать тебя на праздники, но и ты пойми, это же мой папа. Ему хочется усадить меня под елочкой, накормить индейкой и вручить подарок. Для него это святое. И кстати, мне тоже нужно ему что-то купить.
Молчаливо смирившись с неизбежным, Джессика положила себе в рот кусок ананаса, а второй переправила Тому.
— Ладно, Томми. Конечно, поезжай. Купи ему красивый теплый шарф. А впрочем, знаешь что? Ты подал мне хорошую идею. Я тоже поеду к папе — своему. Я не была у него уже тысячу лет. Мне совершенно не хочется сидеть дома в полном одиночестве. Вот прямо сейчас позвоню и спрошу, можно ли мне приехать. Если да, то мы завтра же вместе пойдем в магазин и купим два хороших дорогих шарфа. Ладно?
— Джесси, ты просто прелесть. Обожаю тебя. Я знал: ты все как-нибудь устроишь. А что тебе подарить?
— Костюм Женщины-Кошки и десяток накладных когтей. А тебе?
Том задумался.
— Не знаю. Вообще, у меня к Санта-Клаусу целый список заказов. Первым делом я бы попросил… Угадай что?
— Весь мир и пару роликовых коньков в придачу?
— Нет. Хорошую роль. Почему-то мне кажется, что следующий год будет удачным. Предчувствие… Ладно, детка, будем считать вопрос о встрече Рождества решенным. Что касается подарка… Ну, подари мне пижаму.
— Пижаму?! Зачем тебе пижама?
— Честно говоря, не знаю. Почему-то мне вдруг захотелось иметь пижаму. Какую-нибудь яркую — малиновую с золотом или изумрудную с серебром…
— Том, заткнись. А то я действительно подарю тебе позолоченную пижаму и плюшевого мишку. И будешь в этой пижаме спать с ним, а не со мной.
— Знаешь, Джесс, один мой знакомый поехал на ферму…
— Опять?!
— …Фермер ему говорит: «Мы здесь в деревне ложимся в кровать с петухами». Мой знакомый отвечает: «А мы в городе предпочитаем не брать с собой в кровать петухов». Звони папе, не буду тебе мешать.
Через десять минут Джессика вошла в спальню какая-то взвинченная.
— Я ему позвонила. Он безумно обрадовался и сказал, чтобы я непременно приезжала — тогда у нас будет настоящий семейный праздник. Дело в том, что к нему еще нагрянет брат, мой дядя, со своей молодой женой. Всю жизнь мечтала встречать Рождество с какой-то незнакомой стервой.
— Почему стервой?
— Потому что надо знать моего дядюшку. Ему сорок пять: он до этого ни разу не был женат, держался как скала, а характер у него просто железобетонный! Он вообще на коршуна похож. И вдруг у них на факультете — он преподает в университете — появляется расфуфыренная дамочка и буквально за несколько месяцев так обрабатывает дядюшку, что он совершенно теряет голову, тает, как масло, и в довершение всего женится на ней! Провернуть такое могла только редкостная стерва.
— Я смотрю, все члены вашей семьи — очень милые люди с замечательными характерами.
— Это ты к чему?
— Да ни к чему, Джесси… А что преподает твой добрый дядюшка?
— Химию. Какой-то ее раздел. Том передернулся от отвращения:
— Как же я ненавидел этот предмет в школе! Никогда ничего в нем не понимал. Все эти формулы, кислота, щелочь… Знаешь, одного моего знакомого спросили: «О, вы начали изучать химию?» А он в ответ: «Нет, это туалетный столик моей жены». Что ж, Джесси, по крайней мере, скучать на Рождество тебе не придется.
— Точно. И теперь мне еще надо покупать подарок новоиспеченной тетушке.
Том захихикал:
— Подари ей метлу. Обвяжи ленточкой и напиши: «Стерве от стервы с наилучшими пожеланиями». Эй, эй, осторожнее, я пошутил! Значит, ты окажешься в обществе троих химиков? Может, они специально для тебя устроят какое-нибудь феерическое представление с опытами? Ну, когда синяя жидкость становится красной, потом из нее начинает валить дым, а потом она превращается в лед?
— Знаешь, Томми, — сказала Джессика задумчиво, — когда я была маленькой, папа действительно показывал мне на Рождество один фокус. Он брал две свечки, соединял их фитилями на несколько секунд, потом разводил в стороны, и свечи сами собой загорались.
— Супер. А как он это делал?
— Я никогда не спрашивала. Боялась, что волшебство исчезнет.
Джессика открыла шкаф и принялась изучать его содержимое с видом бывалого полководца, исследующего план местности перед решающим сражением.
— Малыш, взять мне с собой это красное платье? Если я его надену в рождественскую ночь, то утру нос тетушке?
— Джесси, что в платье, что без платья ты дашь сто очков форы любой тетушке.
— Я должна тебе верить?
— А что тебе еще остается?


Тетушка Дорис оказалась не такой уж страшной. Во-первых, она была старше Джессики всего лишь на два года, во-вторых, обладала невероятно легким и веселым нравом, в-третьих, ее трепетное отношение к мужу было неподдельным — это не вызывало сомнений. Впрочем, нежность Дорис имела оборотную сторону: Джессика час от часу все более убеждалась, что молодая тетушка с ее мурлыкающим голоском и чарующими взглядами держит супруга мертвой хваткой и запросто может вить из него веревки. Но осуждать ее за это было бы глупо: похоже, дядю Алана вполне устраивало такое положение вещей. Во всяком случае, он не производил впечатление человека, недовольного своей семейной жизнью.
Поначалу Джессика старалась не поддаваться очарованию новой родственницы. Она придерживалась заранее выбранной линии поведения и вела беседы с Дорис в язвительно-саркастическом тоне — та платила ей той же монетой. Они обменивались невинными колкостями и присматривались друг к другу. В сочельник около полудня, когда Джессика с отцом играли уже третью партию в бридж, в гостиной появилась Дорис в свитере ручной вязки, доходящем ей чуть ли не до колен.
— Сид… — капризно протянула Дорис, валясь в кресло, — мне кажется, у тебя в доме проблемы с отоплением. Такой холод! Я сначала дико замерзаю, потом отогреваюсь под горячим душем, а потом начинаю мерзнуть пуще прежнего, и весь цикл повторяется сначала. Хочется просто лежать в горячей воде круглосуточно. Как ты сам выдерживаешь такой температурный режим?
— Действительно, как? — пробормотала Джессика еле слышно. — Папа, зачем ты сбрасываешь девятку? С ней на руках ты должен брать весь мост! Нет, сейчас уже поздно, дождись следующего хода.
А вы знаете, — безмятежно продолжила Дорис, — что королева Испании Изабелла принимала ванну всего два раза в жизни? В день первого причастия и в день свадьбы. Она была религиозная фанатичка и заботилась исключительно о своей душе, а не о бренном теле. А где, кстати, Алан?
— Не знаю… — откликнулся Сид, не отрываясь от карт. — Он хотел посмотреть хоккей, но мы не дали ему включить телевизор здесь, потому что Джессика ненавидит хоккей. Джесси, прости, но третий туз был у меня… О какой фанатичке ты говорила, Дорис?
— О королеве Изабелле — той самой, которая стала официальным спонсором Колумба — того самого, который открыл Америку.
— Ну да, Америку… А при чем тут горячий душ? Извини, Дорис, я отвлекся. Я вижу твоих валетов, дорогая, но просто вынужден добавить в мост еще одного. У меня нет выбора.
— А я его возьму. Ты взял и подарил мне десять очков. И напрасно. Душ при том, папа, что эта королева никогда не мылась. Мы только что прослушали микролекцию на историко-гигиеническую тему.
— Можете себе представить, как она выглядела? — поинтересовалась Дорис. Она выудила из кармана флакон с бесцветным лаком для ногтей и принялась с силой его трясти. — А в исторических фильмах короли и королевы всегда такие чистенькие, стерильные, волосы отмыты дорогим шампунем… Зубы все на месте. Это неправдоподобно. Я видела только один фильм, где герой — его играл Дэниел Дэй-Льюис — был с грязными волосами…
— Да, он назывался «Салемские ведьмы». — Джессика смешала карты. — Ну, папа, считай свои убытки и радуйся, что мы играем не на деньги. За пару дней я бы выиграла у тебя дом. А ты хочешь, Дорис, чтобы по королеве ползали вши? Чтобы мы во имя исторической истины рисовали актерам гнойные язвы, гнилые зубы и заталкивали им грязь под ногти? Иногда так и поступают, но проблема в том, что находится очень мало правдолюбцев, которые мечтают видеть все эти прелести на большом экране крупным планом.
— Девочки, — взмолился Сид, — ради бога! Меня сейчас стошнит от ваших разговоров! Смените тему. У меня штраф сто пятьдесят восемь очков, Джесси. Ты опять достала сигареты? Сколько можно себя травить, дорогая? Если ты будешь здесь дымить, то я тоже пойду смотреть хоккей. А дом тебе и так достанется рано или поздно. Надеюсь, что поздно.
Грузно ступая, Сид вышел из комнаты. Дорис улыбнулась, пожала плечами и приступила к маникюру. Пару минут обе сидели молча. Джессика курила и внимательно следила, как Дорис методично орудует кисточкой. Потом машинально взглянула на свои коротко постриженные ногти и вздохнула.
— А я вот не могу отрастить такие, как у тебя.
— Из-за работы?
— Да. Некоторые гримеры работают в перчатках, но я должна чувствовать фактуру поверхности, поэтому просто окунаю пальцы в крахмальную пудру. А если нечаянно оцарапаю щеку какой-нибудь старлетки, мнящей о себе невесть что, меня могут и вышвырнуть.
— Неужели? Вы что, находитесь на положении совсем уж бесправных рабов?
Джессика хмыкнула и затянулась поглубже.
— Все зависит от проекта. На съемках сериала, где работают актеры, имена которых никому ничего не говорят, допустимы некоторые вольности. Можно даже почувствовать себя мэтром с определенным влиянием. Но если попадаешь на настоящий фильм с мало-мальски известными личностями, сразу становишься, как ты сказала, бесправным рабом. Там лучше всего помалкивать и улыбаться. А уж если открывать рот, то только для комплиментов. Женщинам нужно говорить, что они и без косметики выглядят бесподобно, а мужчинам… Да, то же самое. Они все страдают нарциссизмом в последней стадии.
Дорис оторвалась от созерцания собственных пальцев и с интересом посмотрела на Джессику:
— Тебе нравится твоя работа?
— Представь себе. В конце концов, их физиономии для меня — просто холст, на котором я рисую. Мы ведь тоже своего рода художники. Мне нравится играть с красками, с формой, создавать те или иные маски, превращать уродов в красавцев и наоборот. Наверное, звучит пафосно? Но это так, иначе черта с два я бы корпела на студии. А тебе твоя работа по душе?
— Очень.
— По душе объяснять изо дня в день одни и те же прописные истины кучке юнцов, которые, слушая тебя, все равно думают только о сексе?
Дорис расхохоталась и откинулась в кресле.
— Джесси, у тебя своеобразные понятия о преподавании. Я все-таки не учитель химии в старших классах средней муниципальной школы. Кажется, мои ногти уже высохли… Покрыть их еще одним слоем? Тебе не противен запах лака? Ну и отлично… Я же дышу твоим сигаретным дымом. Не знаю уж, о чем думают мои студенты в свободное время, но на занятиях они меня слушают и очень даже понимают. Видела бы ты их замечательные умные лица, слышала бы, как некоторые из них бойко рассуждают!
— Ну да, а потом эти умники защитят диссертации, наймутся в секретные правительственные лаборатории и будут разрабатывать биохимическое оружие массового поражения.
Дорис выдержала многозначительную паузу.
— Ох, боевики класса «Б» нас погубят. Восемь из десяти биохимиков не разрушают, а созидают. Все новейшие лекарства создаем мы. И с гормональными нарушениями, приводящими к патологии внутриутробного развития плода, боремся тоже мы. А еще мы уничтожаем противных насекомых. И уменьшаем поголовье ворон в больших городах путем медикаментозного выхолащивания самцов.
— Фу, какой ужас. Какое уж тут созидание. Вам не жалко бедных ворон?
— Мы их не отстреливаем из ружья, а создаем таблетки, которые они с аппетитом жрут, а потом не могут завести потомство. Но вообще, вороны не по моей части. Кстати, мы с Аланом не имеем отношения к пузырящемуся изумрудно-зеленому ядовитому вареву, в котором гибнут все кинозлодеи из секретных лабораторий. Кстати, Джесси, почему химическая отрава в кино всегда зеленого цвета?
«Твоя снисходительная ирония, дорогая, действует мне на нервы», — мысленно заметила Джессика и невозмутимо ответила:
— Зеленый и фиолетовый — это так называемые «плохие» цвета, выигрышно работающие на черном фоне. А «хорошие» цвета — например, цвета искр, вылетающих из волшебной палочки доброй феи, — розовый и голубой. Они мило смотрятся на серебристом фоне… Кстати, я тоже не имею отношения к созданию тех восхитительных булькающих смесей, которыми наполнены ведьмины котлы. Зато я своими руками создаю таких ведьм, вампиров и прочую нечисть, что порой самой страшно становится…
Однако вскоре выяснилось, что Дорис присуще еще одно качество — феноменальная откровенность. Похоже, в силу своего легкого характера она просто не могла долго пикироваться с кем-либо: вечером того же дня Дорис, явно испытывавшая дефицит общения со сверстницами, принялась сыпать всевозможными подробностями из своей жизни, а взамен потребовала откровений от Джессики. Вначале та слегка ошалела от вороха полученной интимной информации, затем потихоньку втянулась в игру, а в конце концов (хотя категорически не собиралась этого делать) рассказала и про Тома. Дальнейший разговор доставлял обеим куда больше удовольствия, ибо касался исключительно мужчин, и, когда Джессика поинтересовалась, легко ли Дорис работать с собственным мужем, та мгновенно ответила:
— Очень. Я мечтала об этом еще десять лет назад когда была его студенткой. У Алана аналитический ум: он любую данность может расчленить по пунктам, выявить причинно-следственную связь и сделать ряд выводов. Поэтому он и лекции так здорово читает: все ясно и понятно.
Джессика опять полезла за сигаретой. Почему-то она вдруг не сумела справиться с тем глубинным чувством страха, который постоянно пыталась заглушить.
— Как это замечательно, когда все ясно и понятно… Я тебе завидую. А я живу словно на вулкане. И тому столько причин — не перечислить. Ты сама, наверное, понимаешь. Том хорошенький, он младше меня на восемь лет. И он очень талантлив, Дорис. Рано или поздно он переберется в Голливуд. Собственно, так и должно быть. Я слишком привязалась к этому мальчику, я им живу, им дышу. А зря. Любой психоаналитик в два счета объяснит, что коль скоро он вырос без матери, то инстинктивно тянется к зрелой женщине, ждет заботы и любви. Но это возрастное. Пройдет еще какое-то время, и он бросит меня — в тот самый момент, когда я уже не смогу, вообще не смогу обходиться без него! Не может это тянуться вечно. Его пригласят в какой-нибудь крупнобюджетный проект, окружат красотки… Том захочет вкусить всех прелестей, он не откажется ни от одного соблазна, он ведь еще мальчишка. И он карьерист. Он не будет долго держаться за юбку безымянной гримерши! — Джессика несколько раз с силой щелкнула зажигалкой, регулируя высоту язычка пламени и градус собственных эмоций. — Не всем удается встретить почтенных ученых, Дорис, и безмятежно прожить с ними остаток лет… Ладно, не буду навлекать неприятности. Кликнешь черта, и он уже за дверью.
Что верно, то верно. Кстати, и с почтенными Учеными жизнь не такая уж безмятежная. Мы с Аланом порой так скандалим — пух и перья летят. А поскольку оба боимся, что нас услышат, мы орем друг на друга тихо. Нет, громко шипим, как две змеи. Выглядит очень забавно — правда, правда… Честно говоря, мне кажется, ты уже не можешь обходиться без своего Тома. А вот мне даже не представить, какова совместная жизнь с таким молоденьким мальчиком.
— Она… интенсивная.
Обе захихикали и еще долго давились от смеха, глядя друг на друга.
— Дорис, ты влюбилась в дядю Алана еще студенткой, да? Потом вы вместе работали, он на тебя положил глаз… Извини, не хочу тебя обидеть, но это же всегда льстит женскому самолюбию, когда удается зацепить такого… Ну, ты понимаешь, — такого рака-отшельника, не баловавшего женщин своим вниманием. Это все ясно. Но вот вы больше года живете вдвоем, и ты по-прежнему испытываешь те же чувства, что и вначале? Или они уплывают?
— Да нет, скорее меняются… Я не семнадцатилетняя девочка, у меня за плечами опыт совместной жизни с различными… индивидуумами, про которых я тебе рассказывала. Так вот, извини за банальность, только Алан — мужчина всей моей жизни. Тут очень много составляющих. Мне в нем все нравится: его отнюдь не чудесный характер, его внешность, его ум; нравится, что в наших вкусах, интересах есть и много общего, и много различного. Ну и секс, разумеется… И дело вовсе не в том, что он какой-то суперлюбовник, просто речь идет об идеальном совпадении возможностей, желаний, требований. Он восхищается мной — иногда тайно, иногда явно, — а меня это так заводит… Получается, что его обожание подпитывает мою ответную реакцию.
Джессика, замерев, внимательно смотрела на Дорис. Она вспомнила взгляд, который Алан бросил на жену, когда им обеим вздумалось в его присутствии обсуждать достоинства бюстгальтеров без застежек. А ведь, пожалуй, Дорис его попросту дразнила! Столбик пепла упал на подлокотник кресла, Джессика, спохватившись, чертыхнулась и потянулась за пепельницей.
— Похоже на рождественскую сказку, а, Дорис?
— Просто мне повезло. Одной из сотни или одной из тысячи. Повезло. Рассказать тебе еще одну историю? Не надоело меня слушать? Так вот, в октябре нашему университету исполнилось сто пятьдесят лет, и по этому поводу — уже после всех официальных торжеств — устроили грандиозную неформальную вечеринку. Представь себе, Джесси, толпу профессоров и их толстых жен, фланирующих по залу туда-сюда с бокалами в руке и вежливо беседующих. Скука смертная! Один из них, весь сияющий и доброжелательный, поймал Алана и начал морочить ему голову, а я сначала стояла рядом и улыбалась до судорог, а потом, когда мне челюсти свело, а ноги стали подкашиваться, потихоньку выскользнула на балкон, чтобы сбросить туфли на каблуках и посидеть. И тут ко мне подкатывается некий молодой человек и начинает молоть всякий вздор. Он, видите ли, историк, он безумно счастлив, что будет служить в прославленном Эшфордском университете, а еще более он счастлив познакомиться с такой прелестной женщиной, которая к тому же преподает. Внешне ничего особенного — полноват, лицо круглое, как луна, жиденькие светлые кудряшки, да еще слегка заикается. Но говорит очень красиво, образно, такими, знаешь ли, фразами… круглыми, как его физиономия. А чем вы занимаетесь? Ах, биохимией! Ах, мне даже страшно представить, что это такое! А я пишу труд о Тридцатилетней войне. Ах, вы тоже не представляете, что это такое? Могу рассказать. Вам принести бокал мартини? Ну и так далее… И тут из тьмы на балконе выплывает Алан, как тень отца Гамлета. И с тем же выражением на лице, которое я охарактеризовала бы как… беспокойное.
Джессика искренне засмеялась, с легкостью представив эту сцену во всех подробностях.
— Я их знакомлю, оба слегка напрягаются — особенно этот бедолага, который явно не ожидал появления законного мужа… Собственно говоря, тут история с ним закончилась. А мы с Аланом — по его настоятельной просьбе — отбыли домой. Алан в очередной раз начал доводить меня своими придирками, и я в сердцах брякнула: «А что такого особенного случилось бы, даже если бы я тебе изменила?»
— Разве можно говорить такие вещи мужчине?
— Конечно, нельзя. Моему мужу в особенности. Тем более, я так не думала. Наиглупейшая глупость. Но я завелась плюс ко всему выпила на этом чертовом приеме… О боже, как он разъярился… Подскочил и ударил меня по лицу, причем с такой силой, что я отлетела к противоположной стене.
— Правда? Мой дядюшка тебя треснул?!
— Правда, правда. Еще как. Тебя это воодушевило?
— Просто я вспомнила одну сцену, в которой снимался Том. Значит, буйные страсти бывают не только в кино?
— Не только. Но я умоляю, Джесси, Алан не должен знать, что я тебе это рассказывала. Хорошо?
— Буду молчать до гробовой доски. А дальше?
— Дальше я испугалась по-настоящему, бросилась в спальню и заперла дверь. И тут же услышала звон и треск: как выяснилось позже, это взбесившийся супруг швырнул на пол мою обожаемую глиняную статуэтку, которую мы купили в одном приозерном городке. Представляешь?
Джессика покачала головой. Проще было представить воспламенившуюся от любовного жара бормашину. А уж образ сумрачного дяди Алана, крушащего все подряд от ревности, вообще не укладывался в ее сознании.
— Потом мы некоторое время спали в разных комнатах и не разговаривали. Я была вне себя: как он посмел поднять на меня руку? Был, правда, до этого один случай, когда он силой отволок меня на второй этаж, но тогда это больше походило на игру — хотя вопила я и брыкалась непритворно. Но чтобы ударить, с размаху… Я даже прикинула насчет развода. И знаешь, хотя мы безумно обиделись друг на друга, вскоре это вновь стало игрой: на работе-то мы общались! Просить прощения Алан и не думал, но через несколько дней встал в четыре утра и куда-то исчез, хотя в тот день дождь лил как из ведра. Оказалось, он поехал покупать такую же статуэтку. Как тебе? Дальше больше: с машиной Алана что-то случилось прямо на шоссе, а он не мог вызвать службу помощи, потому что забыл дома телефон. Химик он, конечно, замечательный, но с автомобилем ему не сладить. Битый час под потоками холодной воды ковырялся в его внутренностях, пока господь не послал на ту же трассу тяжелый фургон с ангелом-спасителем за рулем. Этот парень за пять минут все исправил… Ну вот, Алан вернулся, молча поставил статуэтку на место и, не глядя на меня, ушел в другую комнату. А уже через час его начало трясти, температура поднялась почти до сорока, голос пропал без следа. Ну и… пришлось мне забыть о нашей игре в молчанку. Я бегала, поила его чаем, водила в туалет. А потом, когда Алану назначили курс антибиотиков, еще делала уколы. А он капризничал, как младенец, сопротивлялся… И если разобраться, Джесси, я ухаживала за ним не из одного чувства долга, а потому, что искренне его жалела. Так что вывод простой: я его люблю… — Неожиданно сбившись с тона, Дорис хихикнула и метнула на Джессику бесовский взгляд. — Правда, со шприцем я действительно управляюсь неважно. Но уж пришлось ему потерпеть.
Джессика на минуту задумалась, представив, как Делает Тому уколы, а потом коротко вздохнула.
— Что ж, похоже, мой дядюшка в надежных руках.
— В надежных, в надежных. Из моих рук так просто не вырвешься.
Это я сразу поняла. Знаешь, Дорис, не так уж и плохо, что мы стали родственницами. Главное, с тобой можно говорить о чем угодно. Вот встретимся еще через годик, поднакопим за это время разных историй и поболтаем… Всласть.
— С удовольствием. Думаю, нам будет что рассказать друг другу.


После возвращения Джессики жизнь покатилась по привычным рельсам: она работала, Том бездельничал. Однако было видно, что длительный простой все больше угнетает его: он реже рассказывал про своих бесчисленных знакомых и подолгу висел на телефоне, ведя с невидимыми собеседниками долгие обстоятельные разговоры на околокинематографические темы. Цель этих многочасовых бесед была проста — получить либо полезную информацию, либо предложение. В случае продолжения работы над «Мэддингтон-колледжем» занятость была бы ему гарантирована: вампир Отто стал не просто одним из центральных, но и самым колоритным персонажем сериала; однако телевизионные боссы почему-то не спешили возобновлять съемки.
Том мрачнел и развлекал себя лишь тем, что почти каждый вечер ходил в расположенный неподалеку великолепный спортивный комплекс, нижний уровень которого представлял собой огромный ледовый каток. Раза три Джессика составила ему компанию, и походы эти оказались на удивление приятными. Поскольку каталась она еле-еле, Том возил ее от бортика к бортику и очень веселился, то разгоняясь (тогда она начинала истошно вопить, требуя затормозить), то неожиданно отпуская ее руки и отъезжая подальше (тогда Джессика останавливалась и жалобно звала его, боясь самостоятельно двинуться с места).
Впрочем, это веселье стремительно улетучивалось, едва лишь Том оказывался дома. Пока Джессика занималась своими делами, он приземлялся на излюбленный диван и принимался отсматривать один за другим без разбору фильмы самых разных лет и самого разного качества. Или вновь набирал чей-то номер и в фальшиво-жизнерадостных тонах заводил очередной бесконечный разговор.
Ситуация резко изменилась в самом конце января. Том позвонил около пяти часов вечера.
— Джесси, где ты сейчас?
— Еще на студии, но уже одеваюсь. Выйду минут через пять. А что?
— Слушай, остановись на бульваре — на углу у «Бургер-Кинга» — и подхвати меня. Я должен сообщить одну вещь… — На этих словах Том, голос которого и так звенел от волнения, буквально захлебнулся. — Очень важную!
— Только не пугай меня. Хорошую или плохую?
— Хорошую, хорошую.
— А сейчас сказать не можешь?
— Лучше при встрече.
— Ты откуда звонишь?
— С катка. Я добегу до «Бургер-Кинга», посижу там, а через полчаса выйду к перекрестку. Ты к этому времени подъедешь?
— Откуда же я знаю? Если не проторчу в пробках, то да.
Когда Джессика появилась на углу, Том уже дожидался ее, приплясывая от холода. Он рыбкой нырнул в машину, зашвырнул сумку с коньками на заднее сиденье, обхватил Джессику обеими руками и прижался губами к ее щеке.
— Том, что за щенячьи нежности? Ну, поехали? Выкладывай, что случилось. Ты встретил на катке Стивена Спилберга? Том уселся поровнее и вперился в Джессику прежним сияющим взглядом:
— Почти. Скажу тебе одно слово: роль. Мне предложена роль.
— Когда? Какая?
— Только что. Я катался, и тут позвонил мой телефончик. Женский голос: «Мистер Андерсон?» — «Да». — «С вами хотел бы поговорить Шон Маккрэйн». Знаешь, кто это? Я снимался у него два года назад в «Мстителе из Черного замка». Ты не видела? Жаль. Классный фильм, и я там был вполне на месте, хотя роль небольшая. Дальше слышу его голос: «Том, привет, как жизнь, не надоело еще изображать вампиров?» И выдает мне предложение: он в марте приступает к съемкам огромного фильма «Похищенный, или Катриона» по Стивенсону. Так вот, он хотел бы видеть меня в главной роли — этого парня, как бишь его? Дэвида Бэлфура. Ты же знаешь, я необразованный, читал только «Остров сокровищ». Маккрэйн мне коротко объяснил суть событий, что дело происходит в Шотландии, в восемнадцатом веке и все такое. Экранизация будет дорогая, совместная с американцами — на высшем уровне. Потом переходит на очень деловой тон и выдает: «Твоя кандидатура — мой выбор». И вроде бы других реальных претендентов нет. Но завтра в час дня он ждет меня в офисе, где сразу три продюсера будут со мной беседовать, выворачивать мне кишки и решать вопрос о моем утверждении. Если я их устрою — все, дальше конкретный разговор о подписании контракта. Я пока его слушал, у меня колени стали трястись. Я даже подъехал к бортику и ухватился за него. А уже в конце Шон сказал: «Я тебя очень хорошо рекомендовал, парень, ты уж меня не подведи». Вот так, Джесси. Это удача. То, чего я ждал. Это не «Мэддингтон-колледж», а костюмная экранизация, штучный товар. И главная роль! Главная! О черт, Джесс, это прорыв, дальше все покатится само, я уверен! Вот увидишь, через несколько лет сценарии будут писать конкретно под меня.
— Том, милый, погоди радоваться, тебя еще не утвердили. Не спугни удачу. Слушай, а ведь у меня есть эта книга. Думаю, к утру ты должен ее прочесть, чтобы завтра явиться к этим трем шакалам во всеоружии.
— Ладно… А роман толстый?
— Это два романа: «Похищенный» и «Катриона». Вероятно, их хотят объединить. В сумме потянут страниц на четыреста.
— Четыреста?! Я не прочту столько за одну ночь. Мне что, вообще сегодня не спать? Тогда я завтра буду плохо соображать.
— Ничего, малыш, придется мобилизовать все свои силы. Скучные куски будешь пропускать или мельком проглядывать. Ради большой цели надо идти на небольшие жертвы. А я поддержу тебя морально.
Том действительно предпринял героическую попытку одним махом одолеть толстенную книгу, в поисках которой Джессика провела настоящие археологические раскопки. Сначала он читал сидя, потом полулежа, а в час ночи жалобно заявил, что продолжит в постели. И вообще, он уже запутался в сюжете, в многочисленных персонажах, единственное развлечение — представлять, как все это будет выглядеть на экране. Джессика старалась бодрствовать вместе с ним, чтобы бедняжке было не так тяжело, но в какой-то момент все же не выдержала и отключилась. Она проснулась в шесть утра и обнаружила, что свет по-прежнему горит, а Том спит сном праведника, подложив палец под страницу, которую так и не успел перевернуть. Джессика вытащила книгу из его рук и выключила свет.
Наутро лицо Тома отливало такой нездоровой бледностью, что он мог бы сыграть своего Отто без всякого грима. Проглотив с видимым усилием несколько кусков омлета, он уставился в стену и принялся постукивать вилкой по краю тарелки. Поскольку Том никогда не страдал от отсутствия аппетита, Джессика заключила, что он не просто нервничает, а места себе не находит.
— Томми, ты бы надел другой свитер — белый тебя убивает.
— Это же ты мне его подарила. Он красивый.
— Да, но сейчас тебе нужно надеть что-то поярче.
— Я говорил: надо выспаться. А теперь у меня такой вид, словно я всю ночь предавался разнузданным страстям.
— Да, немножко зеленоват. Тебе бы капельку затонировать щеки или блики под глаза наложить…
— Ну да, еще губы мне накрась. Насколько я понял, Дэвид Бэлфур не был геем.
— А кстати, любовная линия там есть?
— Есть, с этой самой Катрионой. Но любовные похождения описаны во второй части — я заснул, не очень въехав, что там между ними происходило. То ли они от кого-то прятались, то ли друг от друга скрывали свои чувства. Бедолаги изъяснялись таким стилем — не разберешься: «Ах, леди, дайте мне понять своей улыбкой, что вы не рассердились на меня за то, что я осмелился коснуться цветка, приколотого к „вашему платью“. „Ах, сэр, вы поразили меня в самое сердце, и если вы не назовете меня своей, улыбка не коснется больше моих губ“. Ф-фу!
— Ах, даже так? А кто будет играть Катриону?
— Понятия не имею. Джесс, дай мне руку. Джессика сжала его пальцы, холодные как лед.
— В чем дело, малыш?
— Что-то я начал психовать.
— Перестань. Просто будь естественным и обаятельным, как всегда. Ты обязательно очаруешь их, Томми. Ну хочешь, я поеду с тобой?
— Нет. Ты ведь сегодня не работаешь? Тогда, пожалуйста, не уходи никуда, ладно? Я хочу, чтобы ты была дома, когда я вернусь. Пожелай мне удачи.
— Все будет хорошо. Да пребудет с тобой сила, юный Скайуокер.
Не зная, чем себя занять, и тоже изрядно волнуясь, Джессика решила ознакомиться с содержанием многострадальных романов, но начала сразу со второй части: собственно говоря, ее больше всего интересовала динамика развития отношений главного героя с избранницей. Она внимательно прочла несколько все же обнаружившихся любовных сцен — довольно целомудренных, дальше украдкой сорванных поцелуев и словно случайных объятий дело не шло. Увы, активная мозговая деятельность сценаристов запросто могла привести к их мощной трансформации и максимальной приближенности к сегодняшней действительности. Джессика попыталась представить, как будут выглядеть на экране особо откровенные эпизоды в исполнении Тома на пару с какой-нибудь прелестной девой, пришла к выводу, что лучше не расстраивать себя заранее, и отправилась готовить салат.
Около четырех часов она услышала щелчок отпираемой двери и уже хотела выйти в прихожую, но не успела: Том вихрем влетел на кухню, схватил ее в охапку и принялся выделывать совершенно невообразимые танцевальные па.
— Да! — вопил он, прыгая из стороны в сторону. — Да, да, да!
— Том! — завопила в свою очередь Джессика. — У меня нож в руках! Прекрати, ты меня уронишь! Осторожнее!
Том опустил ее на пол, отшвырнул куртку и в полном изнеможении плюхнулся рядом со столом.
— Ну, Томми? Триумф?
Том молча кивнул, вытащил из груды нарезанных овощей кусок яблока, закинул в рот и принялся жевать.
— Рассказывай, не тяни!
— Значит, так. Пока я приехал, пока добрался до их чертова офиса, уже перевалило за час дня. А знаешь, как эти ребята бесятся, если кто-то опаздывает? Наконец прихожу — там секретарша под дверью, выясняет, кто я… И так было скверно, а тут уж я начал трястись крупной дрожью. Она сверяется с какими-то списками и елейным голоском изрекает: «Прошу вас, заходите». Я вхожу, Маккрэйн поднимает голову, улыбается мне, как родному племяннику, и говорит:
«Прилетел наконец в наши края, Томми?» Вероятно, хотел сгладить впечатление от моего опоздания. А я как ляпну в ответ: «Да. Решил в ваших краях осмотреть древние достопримечательности и в первую очередь захотел повидать вас, дядюшка». Он даже рот открыл, а те трое переглянулись и зафыркали. Наверное, решили, что мы разыгрываем домашнюю заготовку, хотя это была чистой воды импровизация. И все, лед сломался: они заулыбались, начался нормальный разговор, и все мои страхи вообще исчезли. Не могу сказать, чтобы я из кожи вылез, но… скажем так: позволил себя оценить. Ну вот. В итоге мне сказали: «Да». И как я подозреваю, они все решили еще до моего прихода, а эта беседа была устроена лишь для того, чтобы они убедились: не ошиблись. Джесси, я умираю от голода. Дашь мне поесть?
— Да. Только вымой руки.
— Съемки начнутся в марте сначала в Галифаксе, потом в Стеллартоне, — рассказывал Том с набитым ртом: жевать и говорить одновременно ему удавалось с необычайной легкостью. — Надо будет отснять там все зимние сцены — лондонские и голландские. В апреле переберемся на Кейп-Бретон, где и останемся до июня. Всю натуру будут снимать там: вроде бы на этом острове местность соответствует шотландским пейзажам: холмы без конца и края, вересковые пустоши — только без вереска, — а с трех сторон океан. А в июле мы вернемся, и весь месяц пойдет под павильонные съемки: сцены в замке и на корабле.
— Значит, — сказала Джессика, произведя несложный подсчет, — ты уедешь на целых четыре месяца? Как же мне обходиться без маленького хвастливого трепача?
Том улыбнулся и накрыл ладонью ее руку.
— Всего на четыре месяца. И ведь не на край света. Я засыплю тебя сувенирами. И буду звонить каждый день. По три раза. После завтрака, обеда и ужина. И потом, есть еще один немаловажный момент: сумма контракта. На личный самолет, конечно, не хватит, но для начала… Думаю, после окончания съемок мы купим машину побольше и снимем квартиру получше.
— Мы? Это твои деньги. Меня вполне устраивает эта квартира.
— Ой, Джесси, не начинай. Знаешь, одного моего знакомого спросили: «Вы прожили в этом доме всю жизнь?» А он ответил: «Еще нет»… Мне надо будет отрастить волосы. И немножко подкачаться.
— А фехтовать тебе придется? Том энергично кивнул:
— На шпагах. Нам преподавали фехтование в школе драматического искусства. Какие-то навыки наверняка сохранились, не надо учиться с нуля. Еще планируется несколько драк, и пару раз придется прокатиться на лошади. Вот этого я больше всего боюсь. Надеюсь, лошадка окажется смирной.
— А что у нас с любовными сценами? Том замялся:
— Присутствуют. Такая, знаешь ли, легкая эротика: в постель меня не уложат. Но детально я пока не разбирался и сценария не видел. Ну а что тут такого? Я актер. Знаешь, сколько мне еще придется переиграть любовных сцен?
Джессика перегнулась к нему через стол:
— Играй сколько угодно. Главное, чтобы подобная перспектива не вызывала у тебя столько воодушевления, как сейчас. Актер… Ты пока малыш. Мой славный голубоглазый малыш.


До отъезда Тома оставалось пять недель, потом четыре, потом три… Джессика с ужасом следила, как мелькают вторники и пятницы, и поначалу панически боялась того дня, когда ей придется выпустить Тома на волю волн. Она чувствовала, что мысленно он уже оторвался от нее и постепенно перемещается из принадлежащей им обоим реальности в сугубо свою личную, куда ей не проникнуть. Теперь целыми днями он носился по делам, а вечерами читал и перечитывал убийственных размеров сценарий. Время от времени он отрывался от текста и начинал расхаживать по комнате, чуть слышно шепча слова и вполсилы разыгрывая за себя и за других персонажей целые эпизоды. Порой он увлекался, и тогда Джессика с любопытством наблюдала, как он со стонами скребет ногтями обшивку дивана, изображая муки голода на необитаемом острове, или, держа в руке воображаемую шляпу, отвешивает воображаемым дамам изящные поклоны по всем правилам галантного искусства двухсотлетней давности.
Раньше он безраздельно принадлежал ей двадцать четыре часа в сутки, а теперь она чувствовала его отклик лишь в те минуты, когда он выныривал из шотландской старины и вспоминал о дне сегодняшнем. Но даже в его объятиях Джессика не могла теперь избавиться от чувства страха: она не понимала, почему жизнелюб Том, всегда так легко и беспечно относившийся к актерству, вдруг поставил работу во главу угла и отодвинул Джессику куда-то на задворки своего существования. Когда ей в первый раз пришла в голову мысль, что дело вовсе не в новой роли, а просто его страсть поостыла и он уже не жаждет ее круглосуточно, Джессика безумно испугалась, ибо знала по собственному опыту: за охлаждением рано или поздно следует расставание. Ей доводилось расставаться с мужчинами при разных обстоятельствах — иногда это вызывало отчаяние, иногда оставляло ее равнодушной, но ни один из них не вызывал у нее такой безоглядной «животной» привязанности.
Затем начался принципиально новый этап: Джессика окрестила его ледниковым периодом. Она вспоминала слова Дорис, что обожание мужа подпитывает ее ответную реакцию. Здесь ситуация была прямо противоположной: Джессика словно заледенела и принимала отстраненность Тома с мрачным торжеством. Теперь ей даже хотелось, чтобы он поскорее уехал. Она подолгу сидела на студии, не торопилась домой, уверяя себя, что своим присутствием только надоедает Тому, и испытывала прямо-таки мазохистское удовлетворение, когда он почти не реагировал на ее появление, продолжая изучать разбросанные повсюду сценарные листы. Джессика постоянно повторяла вычитанную где-то фразу «холод сковал ее тело и парализовал чувства», все больше убеждаясь, что эти высокопарные слова идеально подходят к ее нынешнему душевному состоянию. Она была просто потрясена, когда вечером, дней за десять до своего отъезда, Том вдруг спросил:
— Джесси, я тебе надоел?
Джессика даже вздрогнула, настолько этот вопрос резонировал с ее собственными невеселыми размышлениями, — точно Том прочел ее мысли.
— С чего ты взял?
— Я знаю, ты считаешь меня самодовольным поленом, но все же я не могу не замечать некоторых вещей.
— Каких?
Том поерзал на диване, словно не решаясь развить тему.
— Ну, ты изменилась в последнее время. Раньше заводилась с пол-оборота, а теперь тебя не расшевелишь. И иногда ты так смотришь на меня, будто думаешь: «Когда же ты уберешься из моего дома?» Вот и спрашиваю: я тебе надоел?
Джессика почувствовала, что ей физически становится плохо — до тошноты и головной боли. Она всегда ненавидела выяснение отношений, а сейчас просто не знала, как ответить: то ли обратить все в шутку, то ли предъявить все претензии разом. Она присела рядом с Томом.
— А мне кажется, я тебе надоела.
— Что за бредовая идея? У меня больше никого нет.
— Я не об этом. Мне кажется, ты потихоньку уплываешь — все дальше, дальше. Теперь тебя интересуют только исписанные листочки, которые ты раскидал по всему дому. Эти придуманные ребята стали для тебя уже более живыми, чем я. Ты уделяешь им слишком много времени, а я остаюсь одна.
— О господи, ну что за ерунда! Просто я по-настоящему увлекся — хочу блеснуть, хочу выстрелить в этой роли. Там есть где развернуться. Меня должны признать, понимаешь, должны! Признать именно в новом амплуа: героя. И еще я не хочу, чтобы Эдваль, который будет наизнанку выворачиваться в роли Алана Стюарта, перетянул одеяло на себя. Я обязан его переиграть или хотя бы не опуститься ниже его уровня — среднего, но крепко профессионального. Как это касается наших с тобой отношений?
— Никак. Том помолчал.
— Знаешь, Джесси, а я рассказал папе про тебя, когда ездил к нему на Рождество.
— Рассказал что?
— Что я уже полгода живу с женщиной, которую люблю. Что она умная и красивая. Что я от нее просто теряю голову.
— Правда теряешь? И что ответил твой папа?
— Ну… Он как-то сник и сказал, что очень надеялся еще лет пять не беспокоиться по этому поводу. Я ему ответил: «Ну и не беспокойся». А он сказал, что я еще слишком молодой.
— Это точно. Опять я выступаю в качестве какой-то хищницы.
Нет! Папа ничего такого не имел в виду: я описал тебя, и он вроде даже остался доволен. Просто понимаешь… Он всегда старался меня защитить. Когда я был ребенком, он боялся, что я чувствую себя неполноценным, переживаю, что у других детей есть мамы, а у меня нет, и это перерастет в какой-то комплекс, и тогда каждый сможет меня обидеть — просто ткнуть в больную точку.
Джессика затаила дыхание: Том в первый раз заговорил на эту тему.
— Когда меня утвердили не на роль лорда Фаунтлероя, а на роль его плохого кузена, папа даже пытался объясняться с ассистентом режиссера по работе с детьми. Он твердил ей, что мне обязательно надо сыграть хорошего мальчика — которого все любят, а не плохого, которого все ненавидят. Что это только усугубит мои комплексы. Папа не понимал и не понимает, что нет у меня никаких комплексов, что я с детства закрылся актерством, как щитом, и способен держать любой удар. Конечно, я смертельно завидовал другим детям, которые сидели у своих мамочек на коленях, а те гладили их по головке и запихивали в ротик конфеты. Но это вовсе не значило, что им будет легче меня обидеть — наоборот, если ко мне лезли, я давал такой отпор, что пропадала всякая охота со мной связываться. Вот папа и сейчас переживает, только изменил приоритеты: теперь ему кажется, что я — беспомощный кролик, за которым гоняются с сетями толпы коварных женщин.
Джессике показалось, что Том сам себе противоречит: вряд ли его отец остался доволен услышанным, скорее, он и ее отнес к разряду коварных женщин. Потом она вспомнила, как Том заплакал из-за того злополучного интервью, и подумала, что не так уж хорошо он держит удар; возможно, его папа прав, беспокоясь за него. Кто может подсчитать, сколько тепла он недополучил? А она? Придумала очередную теорию о его охлаждении и свято ее придерживается, выдавая ему от щедрот своих какие-то урезанные порции нежных чувств. На что она надеялась? Что он всю оставшуюся жизнь будет плясать вокруг нее фламенко с розой в зубах? Просто эмоции утихают и переходят в более спокойное русло. Ощутив нисходящее на нее, согревающее душу умиротворение, Джессика легла рядом с Томом и подсунула руку ему под голову.
— А разве это не так, малыш? Может, ты и хитрый братец кролик, но охота на тебя точно ведется: многочисленных охотниц я видела собственными глазами.
— Ну и хорошо, так занятнее… Джесси, ты стопроцентная женщина: стоило мне разделить внимание между тобой и сугубо профессиональными интересами, и ты уже воспринимаешь это как личное оскорбление.
— Вот когда ты, Томми, начинаешь изображать умудренного опытом специалиста по женской психологии, то действительно превращаешься в самодовольное полено. Откуда тебе все про нас знать?
— Я всегда был любознательным.
— Я в твои годы не стала бы утверждать, что знаю про мужчин все. Я и сейчас не устаю вам удивляться.
— Может, еще скажешь, что в мои годы была девственницей?
— Не наглей.
— Поцелуй меня, Джесси…
— Кстати, гномик, я давно не говорила, что люблю тебя?
— Давно. Во всяком случае, по собственной инициативе. Чаще ты говоришь: «И я тоже». А это правда?
— Да. Знаешь, почему ты лучше всех?
— Почему?
Прижавшись губами к уху Тома, Джессика дала ему настолько обстоятельную и восхитительную характеристику, насколько хватило ее фантазии, и сочла, что этим полностью искупила свою вину за период сумрачной бесчувственности.


В последний вечер перед его отъездом, когда Джессика вошла в квартиру, ей показалось, что здесь побывали грабители — все было перевернуто вверх дном, а посреди горы разбросанных вещей обретался покрасневший и взмокший Том, лихорадочно собиравший сумки.
— Я говорила, не надо оставлять сборы на последний момент, — сдержанно произнесла Джессика, окидывая взглядом разгромленную комнату.
— Оставь свои нравоучения при себе, — яростно огрызнулся Том, отбрасывая со лба отросшие волосы. — Лучше помоги!
Выразив всем своим видом покорность судьбе, Джессика взяла стопку рубашек и уже собралась уложить их в одну из сумок, но остановилась. На дне сумки покоилась хорошо знакомая ей кожаная куртка — та самая, которую у Тома бессовестно украли в день его первого визита. Джессика попыталась увязать увиденное сейчас с услышанным тогда, но оно как-то не увязывалось. Она вытащила куртку и встряхнула ее у Тома перед носом:
— Что это, Том?
— Как что?! Моя куртка! Зачем ты ее вытащила?
— Ее же у тебя украли, малыш! Банда хулиганов, напавшая на тебя в сквере около моего дома. Помнишь?
Том на секунду замер, открыл рот, что-то припоминая, а потом уселся на стул и ударил себя по лбу:
— Ах, черт… Совсем забыл. Надо было прикрыть ее чем-то сверху.
— Интересно, молодой человек, очень интересно. Я бы не отказалась послушать новую версию тех событий. Так что было на самом деле?
— О боже, ничего не было. Никто у меня ничего не крал, никто не кидал меня в лужу. В тот вечер была такая погодка… Неужели ты думаешь, что целой компании кретинов пришло бы в голову поджидать жертву под убийственной грозой с градом?
— Ты все придумал, змееныш?
— А как еще было тебя разжалобить? Я отдал куртку приятелю, усадил его в такси и отправил домой. А потом немножко помок под дождичком.
— Ты и приятеля с собой притащил?!
— Вообще-то… Он меня и надоумил — ну, мой сосед-фотограф. Он все смотрел, как я маюсь, а потом сказал: это может тянуться слишком долго, надо форсировать события. Изложил примерный план, а я его доработал. Правда, он еще настаивал, чтобы я явился к тебе избитым — для полноты впечатления, даже предлагал свои услуги. Но я вежливо отказался.
— Какой заботливый друг… В лужу тоже он тебя уложил? Или ты сам искупался?
— Ты же говорила: ради большой цели надо идти на небольшие жертвы. Ну, не искупался, а слегка перемазался…
— Значит, вы, два малолетних негодяя, сочинили такую трагическую историю, а я, дура, поверила…
— Сочинить — полдела, Джесси. А вот правдоподобно сыграть… Но в тот вечер у меня был прилив вдохновения. Честно говоря, это неудивительно, я же тогда просто из штанов выпрыгивал… Знаешь, я с первой минуты был убежден, что ты не устоишь. Видел по глазам. Но все, что я говорил тебе про свои чувства, я говорил искренне.
— Ты же просил у меня денег на обратную дорогу?
— Я блефовал.
— Все рассчитал, да?
— Видишь ли, Джесс, — Том прокашлялся, заложил руки за голову и откинулся на спинку стула, — я убежден, что любой мужчина может соблазнить любую женщину — это всего лишь вопрос времени и стратегии. Если у него достаточно ума и он достаточно изучил… м-м-м… желаемый объект, то должен повести себя так, чтобы женщина почувствовала себя… как это сказать поточнее… обреченной на связь с ним…
Джессика огляделась. На столе лежала связка только что купленных бананов. Принесенные с мороза, они были холодны, как могильные камни. Она очистила один и подошла к Тому сзади, перекидывая липкую мякоть с ладони на ладонь.
— …Разумеется, я не рассматриваю те случаи, когда женщина сама вешается тебе на шею, — продолжал Том тоном профессора, читающего лекцию перед многолюдной аудиторией, — здесь тактика должна быть прямо противоположной…
— О боже, что это?! — воскликнула Джессика, указывая пальцем в пол.
Том в два счета оторвался от спинки стула и наклонился. В тот же момент она молниеносным движением засунула ледяной банан ему за воротник рубашки и с силой раздавила. Следующие пять минут она стояла, прижавшись к стене, и удовлетворенно наблюдала, как Том беснуется, расшвыривая уже собранные вещи. Когда он стих, Джессика спокойно заметила, поднимая опрокинутый стул:
— Сколько ты, оказывается, знаешь ругательств! Где ты им научился — в школе драматического искусства? На твоем месте, малыш, я бы запомнила, как ты сейчас орал. Когда в будущем тебе понадобится сыграть очень сильное чувство, не важно какое, просто издай несколько таких воплей — и все будут сражены силой твоего актерского дарования.
— Джесси, ты не просто стерва, ты злобная садистка! Какие же вы мстительные и пакостные существа!
— Кто мы? Желаемые объекты? А вы спесивые и упрямые, как ослы.
— Если бы не мы, у вас не было бы детей.
— Если бы не мы, не было бы вас. Предлагаю закрыть дискуссию. Иди сюда, гномик, я тебя оботру.
Не пойду! Могу и сама подойти, маленький упрямец. О, твоя спина пахнет бананом. Потрясающе… И вкусно… М-м-м… Слушай, очень вкусно. Наверное, в прошлой жизни я была кошкой — ты видел, как они слизывают сметану с творога? Не шевелись, вот еще кусочек под лопаткой…
— Джесси… Может, в следующий раз… ты всего меня обмажешь бананами?..
— Когда он будет, этот следующий раз? Через четыре месяца?
— У нас еще целая ночь впереди… Всего одна, правда. Но бананов должно хватить.


Жизнь без Тома сначала оглушила Джессику. Ее словно окунули головой в воду — когда не можешь вдохнуть, перед глазами колышется голубое марево, а в ушах стоит равномерный гул. Она привыкла засыпать, уткнувшись лицом в его спину, и теперь ночью не находила себе места, тупо глядя в темноту и не слыша его дыхания. Но потихоньку все стало возвращаться на круги своя. Том честно звонил ей — хотя и не по три раза в день. Ее лишь удивляло, что он не проявлял обычной для него словоохотливости. Она ждала, что Том засыплет ее подробностями съемочного процесса и уморительными рассказами о партнерах, но он на удивление скупо сообщал основные новости прошедшего дня, интересовался ее состоянием и ловко закруглял беседу, неизменной скороговоркой добавляя в конце, что любит ее, скучает и ждет встречи. Немного обеспокоенной Джессике пришлось уверить себя: Том слишком поглощен работой — как ребенок новой игрушкой! — и попросту не желает тратить времени на пустые описания.
Она рассказала о своих умозаключениях Кайли, и ту потрясла ее недальновидность.
— Джесси, почему ты раньше молчала? Я знаю о съемках «Похищенного», но тот факт, что там снимается твой Том, как-то прошел мимо моего сознания. Ты в курсе, кто у них командует костюмной частью? Моя двоюродная сестра. Давай я позвоню ей? Она станет нашим внедренным агентом под прикрытием и будет хоть каждый день сообщать, что там творится и как себя ведет твой гномик. Джессика замялась:
— Я не уверена, что хочу это знать. Мало ли что там происходит… Зачем мне неприятные подробности? Все равно через четыре месяца он вернется, так уж лучше оставаться в неведении.
Кайли пожала плечами:
— Дело твое. Но я все-таки позвоню ей. Если вдруг ты захочешь узнать что да как, обращайся.
У опасений Джессики имелось имя: Виржиния Коул, смазливенькая восходящая звездочка, которой досталась роль Катрионы. Джессика долго взглядом профессионала рассматривала ее крупную фотографию в одном из популярных журналов и пришла к выводу, что вздернутый носик и смеющиеся ореховые глаза Вирджинии способны вдохновить многих. Ее округлая мордочка и выдающиеся скулы напоминали об идеале 30-40-х годов, но с образом «наивной, порядочной девушки» той поры (непременно платиновой блондинки) диссонировали каштановые локоны с рыжеватым оттенком, настраивающие на игривый лад.
Между тем март постепенно сходил на нет: невероятной высоты, буйно расцвеченное закатное небо, еще холодный, но уже дурманящий воздух, в котором ощущалось нервное предчувствие чего-то упоительного, заставляли Джессику чувствовать себя трясущейся кошкой, сходящей с ума от одиночества. Она очень хорошо понимала, что заставляет тех шататься по крышам ночи напролет: дело было не только в зове плоти, но и в какой-то непостижимой первобытной тоске, неотступном стремлении прочувствовать нечто неуловимое. По вечерам у нее тоже появлялось желание бесцельно бродить по улицам и просто вдыхать будоражащую неотвратимость апреля. Но больше всего в эти сине-багровые вечера ее пьянили мысли о Томе.
Она сидела на кровати, подтянув колени к подбородку, и корила себя, что все эти месяцы снисходительно принимала его любовь как данность вместо того, чтобы самой окутывать его постоянной нежностью. Вот теперь, когда его не было, ей хотелось бесконечно ласкать и целовать своего ясноглазого малыша — она погружалась в сладкие грезы и выходила из оцепенения, только когда замечала, что уже совсем стемнело, и комната погрузилась во мрак.
В начале апреля Джессика поняла: с Томом творится неладное. В его голосе слышались вымученные интонации, словно он принуждал себя звонить ей ценой невероятных усилий и к тому же явно что-то скрывал. После очередного разговора, проходившего вообще в крайне нервозной обстановке (Том через каждые два слова брал длинные паузы, бросал непонятные реплики в сторону, а потом и вовсе скомкал беседу на середине фразы), Джессика решила, что пришло время обратиться к услугам лазутчицы. Кайли с восторгом приняла посредническую миссию, а уже через час перезвонила со свежей информацией.
— Джесси, если ты по-прежнему не хочешь узнавать ничего неприятного, то лучше мне и не начинать.
Этой фразы было достаточно, чтобы Джессика почувствовала себя близкой к обмороку.
— Нет уж, говори. Я готова выслушать.
— Ну… Ничего серьезного, насколько я поняла. Просто у твоего Тома появилось увлечение. Только не паникуй. Хочу сразу сказать: вряд ли оно продлится долго.
— Милашка Вирджиния?
— Разумеется. Слушай, не она играла подружку героини в этой дурацкой комедии «Кто украл Бетти?». Ты не помнишь?
Джессика помотала головой, не вполне отдавая себе отчет, что Кайли ее не видит. Не дождавшись ответа, та продолжала:
— Девочка напористая. Сестра сказала, что инициатива полностью исходит от нее — так, во всяком случае, кажется всем окружающим. Когда он что-то рассказывает, она слушает с горящими глазами, смотрит ему в рот и хохочет как безумная. Где бы он ни появился, она тут как тут. Все время лезет к нему: «Том, пойдем туда, Том, пойдем сюда»… Это, знаешь, такой тип женщины-паучихи — и обматывает, и обклеивает, и не отпускает… Куда ему, бедняжке, деваться?
— Я знала, что все так и будет…
— Не бери в голову. Это ненадолго. Уверяю тебя, разрыв тоже произойдет по ее инициативе. Она немножко поиграет с ним и бросит. Характер у нее вздорный, она безумно капризная. Сестра говорит, что все платья ей не нравятся, а из-за одного она вообще истерику закатила. С Томом, конечно, она как шелковая, но вечно сдерживаться просто не сможет. Она вообще заводит интрижки со всеми партнерами… И кстати, не исключено, что она вцепилась в твоего Тома, просто чтобы позлить Эдваля. Говорят, у них был роман и она надеялась на продолжение, но он теперь таскает с собой ревнивую беременную жену и полуторагодовалых близнецов… Ну а на что ты надеялась, Джесси? Это издержки профессии. Они все утверждают, что эти связи ничего не значат, зато помогают в работе. Позволяют поддерживать душевный настрой в режиме слабого, но постоянного кипения. Надо просто перетерпеть и подождать.
Перетерпеть и подождать… Джессика лежала неподвижно и смотрела, как изменяется цвет неба за окном. Все естественно — воистину было бы невероятно, если бы Том стал противиться искушению. Это же не просто случайный роман с симпатичной девушкой. Вирджиния уже популярна, чертовски хороша собой, за ней тянется шлейф скандальных слухов — можно только догадываться, как это льстит его самолюбию. А дивная природа вокруг, а шум океанского прибоя, а три месяца на далеком острове? Джессика чувствовала, что буквально разрывается надвое: одна часть ее сознания твердила: все в порядке вещей, не стоит брать в голову, вторая заставляла детально представлять, как ее малыш проводит время с другой. Это было невыносимо, и простить его променад налево она не могла.
И все же, коль скоро на кон было поставлено его возвращение, следовало держать себя в руках: разговаривать с Томом как ни в чем не бывало, тщательно скрывать осведомленность и не проявлять лишних эмоций. Джессике удавалось придерживаться правильной линии поведения в течение пары недель, тем более что Том звонил все реже и реже. Все рухнуло в тот день, когда Том (вероятно, ненадолго брошенный подружкой) неожиданно разговорился. Том сетовал на жуткие условия съемок, плохую погоду, непомерные физические нагрузки и постоянное нервное напряжение, которое, по его словам, измотало его донельзя. Наконец он жалобно произнес:
— Ты даже не представляешь, до какой степени я выбился из сил.
— Ну, в какой-то степени представляю. Джессика не сдержалась и произнесла последнюю фразу слишком многозначительно. Том на секунду сбился с мысли — похоже, он понял ее намек, но не подал виду.
— Я все время мерзну, здесь такой ветер… Эти многочасовые походы по холмам просто убивают: костюмы тонкие, продуваются насквозь… Бесконечные дубли под дождем — один за другим, в перерывах не успеваешь ни подсохнуть, ни отогреться. Кошмар… Еще хорошо, что я немного защищен шляпой и шейным платком — мне же надо беречь горло. Вирджинии еще тяжелее в ее легких платьях. И плечи замерзают, и руки…
— Будь добр, избавь меня от этих подробностей.
— Что?
— Том, может, у тебя хватит ума хотя бы не упоминать о ней?
— Я не понимаю…
— Да все ты понимаешь. Какого дьявола я должна это слушать?
— Ты не хочешь меня слушать? Я все-таки не понимаю. Я говорил про погоду, про свой костюм… Почему ты вдруг взбесилась? Мне что, больше не звонить?
— Знаешь, а я тоже не понимаю, зачем ты регулярно звонишь мне теперь, когда тебе вполне хватает общества Вирджинии?
— Погоди, погоди, Джесси, тебе что-то наболтали, да? Твои мерзостные трепливые подружки? Она классная девушка, она замечательная партнерша, и мы просто…
— Остановись, ради бога! Я рада, что у нее столько достоинств. Да, меня просветили на ваш счет, поэтому не надо врать, что вы просто вместе ходите покупать сувениры. Противно, ей-богу. Том, официально нас ничто не связывает — ты волен заниматься чем угодно и спать с кем угодно. Но ты можешь, по крайней мере, не рассказывать мне об этом?
— А я и не собирался ничего тебе рассказывать! Ты сама все портишь! Сидишь там в своей теплой квартирке или в комфортной гримерной на студии, а я вкалываю от рассвета до заката на этом богом забытом острове так, как тебе и не снилось. Если в таких условиях вообще не расслабляться, с ума сойдешь. А с ней легко расслабиться, легко перевести дух. Это ничего не значит.
Я все ждала, когда ты это скажешь. Ты в самом деле так думаешь? Для меня это, по-твоему, тоже ничего не значит? Сколько раз за последние полгода ты говорил, что, кроме меня, никого на свете нет? А стоило тебе на минуту вырваться, как ты мигом спутался с первой девицей, подвернувшейся под руку. И что в сто раз хуже — не скрываясь, на глазах у всех! Неужели тебе наплевать, что я обо всем узнаю?!
— Не ори, у меня ухо отвалится! Интересно, какая тварь не поленилась дотащить эти сплетни на другой конец страны?.. Думаешь, я полгода врал? Ты обо всем берешься судить, а сама ничего не понимаешь, ничего! Только знаешь что? Я действительно могу спать с кем угодно. Черт, ты сама заставила меня это сказать!
— Да хоть женись на ней, если тебе так приятно с ней развлекаться!
— Вот именно, Джесси, с ней приятно развлекаться! Точно! С ней здорово веселиться! А с тобой не валяешь дурака! С тобой можно вести только правильный образ жизни! Это делай, то не делай… Ты похожа на сборник диетических вегетарианских рецептов. Ты зануда! Мнительная зануда!
Это были чудовищно несправедливые слова — с точки зрения Джессики. Предъявлять ей претензии, обвинять ее в какой-то… несостоятельности? Она ощутила такую острую, по-детски незамутненную обиду, такое отчаяние, что уже не могла больше сдерживать слезы.
— А-а-а, конечно… Значит, со мной нельзя развлекаться? Надо же, какая новость! Ты позвонил мне, чтобы пожаловаться на погоду и свое горло? Я тебе кто, мамочка?! Ты ничего не перепутал? Значит, ты будешь трахать всех подряд, а я, зануда, должна кормить тебя с ложки, вытирать нос, укрывать одеяльцем и делать вид, что ничего не замечаю? Очень удобно! Легко и приятно! Ты… Ты просто дрянь, Том! Пошел ты к черту вместе со своей потаскухой!
Джессика швырнула трубку, прижала к вискам кулаки и тихо заскулила — без всякого выражения, на одной ноте. Слезы стекали по щекам, по носу и капали ей на колени. Но ни ручьи слез, ни этот жалостный вой не приносили никакого облегчения — лучше ей не становилось.


Больше ни одного звонка с Кейп-Бретона не последовало. Джессика проклинала себя за то, что полезла к Кайли с расспросами, — уж лучше бы продолжала терзаться подозрениями. Разве стоило оно того, чтобы все разрушить и впасть в беспросветную депрессию? Она просто не могла находиться дома: здесь все напоминало ей о Томе, и избавиться от наваждения было не так-то легко. Натыкаясь на его вещи, Джессика плакала; в ванной по-прежнему обретался его гель для бритья, в шкафу еще висели его рубашки, повсюду валялись дурацкие детективы. Она попыталась хотя-бы убрать подальше его добро. Но и это оказалось нелегким испытанием, особенно когда Джессика обнаружила ботинки с коньками. Она уселась на пол с коньками в руках и в очередной раз залилась слезами, казня себя воспоминаниями, как славно они проводили время на катке. Теперь ей оставалось одно: мужественно дожидаться того момента, когда воспоминания перестанут гореть мучительным огнем и подернутся флером легкой меланхолии. Но это был вопрос не одного месяца, так что следовало набраться терпения.
В последнее воскресенье апреля Кайли предложила ей прогуляться по магазинам и обновить весенний гардероб. Джессика отказалась таким похоронным голосом, что Кайли отменила шопинг и примчалась к ней с букетиком фиалок для поднятия настроения. Правда, посидев полчаса за чашкой кофе и выкурив на пару с Джессикой чуть не десяток сигарет, она заявила, что бедные цветочки все равно не выживут в таком дыму. — Что ты наслаждаешься собственным горем? — допытывалась Кайли, — Плаваешь в нем, как маслинка в масле? Переключись на кого-нибудь, соберись с силами, соблазни недоступного парня — знаешь, как тонизирует… И зря ты отказалась от шопинга. Новые тряпки нейтрализуют любое несчастье. Ну почему ты так сникла? Ты же не первый год крутишься среди этой публики. Неужели до сих пор не научилась в них разбираться?
Джессика хмыкнула, возя сигаретой по краю пепельницы.
— Знаешь, я купила диск с комедией «Кто украл Бетти?». Подружку героини действительно играет Вирджиния Коул. Она очень ничего — особенно в бежевой вельветовой кепочке. Прямо светится. Роль маленькая, но, обрати внимание, вся построена на крупных планах. Камера ею просто любуется.
— Джесси, что за мазохизм? Какого черта? Шмякни этот диск об стену и спляши нагишом на осколках. Ты уверена, что вы не помиритесь?
— Я наговорила ему гадостей…
— Почему?
— Потому что он наговорил мне гадостей. В общем, побеседовали. Он так меня обидел… — У Джессики задрожали губы. — Я бы пережила все его развлечения на стороне, черт с ним! Не он первый… Но он обвинил меня в таких вещах… Будто я какая-то… холодная рыба! Я за эти дни плакала столько, сколько за всю жизнь не плакала. Я не могу…
— Вот поганый мальчишка! Неужели он этого стоит?
— Мой дом забит его вещами, — сообщила Джессика, не слыша вопроса Кайли, и залилась слезами так внезапно, словно демонстрировала актерский этюд. Она привычным жестом вытащила из уже заготовленной упаковки бумажный платочек и промокнула щеки. — А у него есть ключ. Он может заявиться, чтобы их забрать. Как я это выдержу?
— Выкинь к черту все его барахло и смени замок, — спокойно посоветовала Кайли, затягиваясь. — Прямо сейчас. Пусть ничто не напоминает о том, что он вообще был в твоей жизни. Тебе сразу полегчает, вот увидишь.
— Я думала… Я думала, следующей зимой мы опять будем ходить на каток, — проговорила Джессика, давясь очередным приступом рыданий. — С ним было так легко… И он все время рассказывал всякие истории. И сидел там, где сейчас сидишь ты. А как же теперь?.. Как?
— Да-а-а, это уже клиника. — Кайли вытащила из пальцев Джессики догоревшую до фильтра сигарету и ткнула в пепельницу. — Где логика? Пропей какой-нибудь антидепрессант. Ох, Джесси, ведь я просила, не связывайся ты с красавчиком! Хотя… Иногда и уроды преподносят неприятные сюрпризы. Бедняжка… Ладно, все уляжется. Так всегда бывает.
Когда непроглядная тоска уже засасывала ее с головой, Джессике выпала возможность встряхнуться и снова заняться наводящими ужас монстрами. В создание очередного мистического триллера «Серендипити» вкладывала большие деньги — ожидалось, что картину обильно приправят спецэффектами, а на роли чертей, ведьм и прочего потустороннего сброда были привлечены актеры если не первого, то уж точно второго эшелона. Джессика порой сама поражалась, почему всякая дьявольщина пользуется таким успехом, однако здравомыслящая Кайли посоветовала ей не удивляться, а радоваться. К тому же, как добавила Кайли, все ее приятельницы просто обожают смотреть подобные фильмы — особенно перед сном. Среди многочисленных приятельниц Кайли имелись особы в интересном положении и молодые матери: Джессика изумилась еще больше, когда выяснила, что именно они и являются самыми страстными потребителями душераздирающих страшилок.
Впрочем, это были чужие проблемы: Джессика кинулась в работу, как в омут. Студийная суета немного отвлекла ее от череды минорных мыслей, вернула к привычному режиму жизни, а тот комок слез, который постоянно стоял у нее в горле, не позволяя толком ни есть, ни говорить, немного рассосался из-за вынужденного общения с огромным количеством людей. Правда, у себя Джессике по-прежнему было тяжко, но она старалась возвращаться домой попозже, а уезжать на студию пораньше. Через какое-то время она уже могла спокойно выслушивать свежие сплетни и смеяться над шуточками коллег.
Вот уже двадцать минут Джессика трудилась над лицом героини, которую полоснула когтем злобная ведьма-оборотень. Она методично оформляла восковую рану шпателем, разглаживая ее края так, чтобы они слились с кожей. В этот момент в гримерную заглянула одна из гримерш:
— Джесси! Ты не можешь отвлечься?
— Сейчас нет, — пробормотала Джессика, нанося поверх раны слой фиксатора, — воск высохнет… Что такое?
— У нас беда с Патриком. Я пыталась вставить ему линзы, но он орет и брыкается. Говорит, что у него и так проблемы с глазами от яркого света и он не даст пихать в них всякую дрянь. Потом еще Эми подошла — у нее вроде легкая рука, — но опять ничего не получилось. Он просто зажмуривается, мерзавец. Может, ты попробуешь?
— Ладно, — отозвалась Джессика, аккуратно проходясь по воску губкой, — а он только прибыл?
— Ну да. Сегодня должны снимать его первую сцену. Ты скоро?
— Еще пара минут. Видишь, уже крашу. Сейчас обработаю кровью и подойду к вам.
Плоским концом кисточки она сделала на затонированной под цвет кожи ране глубокую борозду, припудрила и осторожно выдавила на нее из пакетика с дозатором струю имитированной крови.
— Ну вот, — произнесла она удовлетворенно, любуясь жутким кровоточащим разрезом, — эта жидкость не стечет и не соберется каплями, даже если вы встанете на голову. Готово!
Шагая к соседней гримерной и на ходу натягивая почти неощутимые перчатки, Джессика восстанавливала в памяти недавний фильм с участием Патрика Леспера, которому сейчас предстояло отметиться в роли черного колдуна. Это была заунывная драма из жизни слуг правосудия. Леспер, игравший импозантного адвоката лет сорока (что соответствовало реальности), произносил патетическую речь в зале суда. Помогло ли его красноречие обвиняемому, Джессика так и не узнала — она заснула от скуки, не досмотрев картину до конца. Правда, если бы она со своей колокольни предъявляла претензии, то уж не сценаристам, а костюмерам: костюм, рубашка и галстук Леспера были полосатыми, причем все полосочки шли в разные стороны и под разным углом, так что адвокат напоминал какой-то геометрический ребус.
Когда Джессика вошла, ей хватило одного взгляда, чтобы определить: главный злодей будущего киношедевра близок к истерике. Патрик сидел в кресле, вцепившись в подлокотники, и затравленно смотрел в сторону двери, явно ожидая вооруженного нападения. Он уже был полностью загримирован, и на темном хищном лице с длинным крючковатым носом из пенистого латекса очень странно выделялись глаза цвета некрепкого чая с молоком. Порядочному колдуну следовало иметь агатовые зрачки.
— Номер три, — мрачно констатировал Патрик при виде Джессики, — теперь вы будете меня мучить?
— Ну что вы, нет, — ответила она улыбаясь. — Хотя, уверена, многие женщины мечтали бы помучить такого мужчину.
Он соблаговолил ответить довольно кислой улыбкой. Джессика подошла поближе и уклонилась над его лицом.
— Помните «Криминальное чтиво», Патрик? Я сейчас выступаю в качестве мистера Вольфа, которого всегда звали, когда надо было решить проблему. Давайте попробуем решить ваши проблемы. Для начала я просто посмотрю, не бойтесь. — Джессика большим и средним пальцами левой руки слегка растянула его веки. — Вы говорили, что ваши глаза страдают от яркого света? Тогда это просто героизм — выходить каждый день на площадку… Не бойтесь! Я только проверю реакцию вашего зрачка. Посмотрите, пожалуйста, в сторону. Хорошо. А теперь прямо в потолок. Оп!
Патрик несколько раз моргнул, осторожно потрогал нижнее, а потом верхнее веко.
— Эта штука уже там? Как вам это удалось? Я ничего не почувствовал.
Джессика засмеялась.
— Ловкость рук! Вот одну проблему мы и решили. Если вы полностью мне доверитесь, то и со вторым глазом разберемся.
Патрик покачал головой:
— Ну хорошо… Давайте попробуем.
— Только спокойно. Посмотрите в сторону… А теперь наверх… Все. Конец вашим мучениям.
— Поразительно… Я думал, эти девочки меня доконают. Почему вы раньше не приходили?
— Ну… Я выполняю работы определенного рода, а первичный грим по готовым эскизам накладывают другие. Просто за каждым из нас закреплены свои обязанности. Вы же понимаете, исполнителей много, мы переделываем лица десятки раз на дню…
— Работы определенного рода — это, наверное, самые трудные?
— Можно сказать и так.
— А если я попрошу, чтобы мной занимались именно вы? Поймите, это не каприз, но ежедневно терпеть такие мытарства…
— Я буду вами заниматься в конкретные моменты съемок. Что касается линз… Хорошо. Я попрошу девочек каждый раз звать меня.
— Спасибо! Большое спасибо. Как вас зовут?
— Джессика. Джессика Блайт.


Джессике хватило нескольких дней, чтобы сделать однозначный вывод: скучающий Патрик решил слегка приударить за ней, а степень безобидности этой банальнейшей, давно надоевшей ей игры во многом зависела от ее ответной реакции. Все его уловки и приемы были известны, как семь цветов солнечного спектра, — в конце концов, Кайли верно заметила: Джессика не первый год крутилась в этом мире и уж заведомое притворство могла распознать без труда. Другое дело, что сейчас, наверное, и стоило мобилизовать душевные силы, затеять легкий флирт. Он отвлек бы ее от навязчивых мыслей, приободрил, а возможно — с помощью внедренного агента — и дошел бы до ушей Тома. Интересно, что бы малыш сказал по этому поводу?
По большому счету, Патрик был ничем не лучше и не хуже других, и когда он вел себя нормально, то казался вполне симпатичным. Джессику бесила одна его идиотская черта: время от времени он начинал изъясняться в невыносимо-приторной манере, и тогда у нее появлялось желание стукнуть его по голове. Вероятно, опыт подсказывал Патрику, что выспренный слог больше впечатляет «девушек из обслуги». Но Джессика знала себе цену и порой даже жалела беднягу, наивно полагавшего, что вызывает у нее благоговейный восторг.
Когда она поочередно припудривала и подкрашивала латексный ожог (от раскаленной кочерги) на Щеке Патрика, он шепнул, что хотел бы раствориться в этих сладостных прикосновениях. Джессика сдержанно приняла это к сведению, тогда она, низко склонившись, тонировала его височные впадины, создавая эффект «изможденного лица», он заявил, что счастлив наслаждаться созерцанием ее изумительных глаз. Тут Джессика задумалась, где она все Это уже слышала, и вспомнила: подобным образом вещал Том в пресловутом газетном интервью. Впрочем, следовало отдать должное профессионализму Патрика: даже самые витиеватые фразы он произносил прочувствованно и естественно. Коль скоро других явных недостатков — помимо сахарного словоблудия — у него не наблюдалось, этот можно было и простить.
В ночь с субботы на воскресенье ее разбудил телефонный звонок. Она несколько раз повторила «алло», однако ответа не последовало. Джессика отчетливо слышала очень далекие голоса, смех и приглушенные звуки музыки, но сам позвонивший молчал. Она почувствовала, как ее сердце прыгнуло куда-то в горло.
— Том, — сказала она тихо, — это ты? Том!
Раздался какой-то шорох, скрип, и связь прервалась — все звуки исчезли. Джессика положила трубку, упала навзничь на подушку и медленно произнесла, глядя в черноту:
— Это был ты. Не нашел что сказать? Язык отсох? Ну и черт с тобой. Жаль, твои няньки не прикончили тебя еще в детстве. Воду ему на голову вылили… Лучше бы на твою тупоумную голову прожектор уронили. А еще лучше не на голову, а на другое место. Ненавижу тебя.
Спустя пару дней Кайли все же вытащила Джессику за покупками. По дороге она болтала без умолку, перемежая очередные киносплетни информацией о тех восхитительных вещичках, которые она присмотрела.
— …Коротенькая мягчайшая кожаная юбка с широким поясом, а к ней то ли туфельки, то ли ботиночки с перепонкой — нечто среднее, на плоской подошве. Джесси, вот увидишь, словно специально для тебя делали. Эта кожа подчеркнет индейские нюансы твоей внешности — особенно если сверху надеть что-то пестрое, яркое.
— Может, еще орлиные перья в волосы воткнуть?
— Перестань! Почему ты всегда ходишь в джинсах? Твои ноги надо показывать — они такие стройные.
— Они худые, как у цыпленка.
— Они именно такие, как надо! Узкие бедра — ух, как я тебе завидую! Взгляни на мои. Согласна, сейчас они пикантные, но, если я когда-нибудь решусь родить — что весьма сомнительно, — меня так раздует, что я не пролезу ни в одну дверь. У меня перед глазами пример моей мамочки. Знаешь, сколько она весит? И потом, я очень люблю сладкое и очень не люблю себя ограничивать… Посмотри на любую фотомодель, у них вообще нет бедер. Примерно как у тебя.
— Эти вешалки начисто лишены всякой женственности — какие-то киборги на ходулях. А уж я на фотомодель никак не тяну.
— Сколько можно повторять: ты очень оригинальна, Джесси, и зря ленишься это подчеркивать. По мне, так тебе грех не носить крупные украшения из бисера, дерева и кожи.
— Ничего я не должна подчеркивать. Я должна быть бесцветной и незаметной, чтобы не бередить самолюбие ребят, с которыми работаю.
— Не получится. Посмотри в зеркало! Зачем ты все время себя принижаешь? Разве ты обделена мужским вниманием?
— Мужчинам нравится только заурядность.
— Не скромничай, бесцветная и незаметная Джесси! Кстати, верные ли слухи до меня дошли? Вроде бы на тебя положил глаз сам Патрик Леспер?
Джессика на секунду остановилась.
— Надо же… Об этом уже заговорили?
— Так это правда?
— Ерунда. Он поет мне цветистые дифирамбы — тем и ограничивается.
— Ну и отлично! Вот тебе замечательная возможность переключиться. Это знак судьбы. Не теряйся, Дорогая, действуй!
— Он не в моем вкусе.
— А я и не предлагаю тебе выйти за него замуж и завести десяток детей. Просто развейся. Не привередничай, он очень привлекателен, и у него такой приятный баритон…
— Да уж, я наслушалась. Только, Кайли, не надо пока сообщать об этом твоей двоюродной сестре.
— Ладно… Между прочим, она звонила на днях. Тебе интересно, что она рассказала?
Джессика замялась. Ей было очень интересно, и она панически боялась услышать что-нибудь плохое. Наконец она неуверенно кивнула.
— Собственно говоря, этим новостям уже сто лет. Все началось с того, что один из близнецов Эдваля подцепил какую-то инфекцию, и его женушка со своим выводком срочно отбыла в неизвестном направлении. Стоило парню освободиться, как он тотчас стал проявлять интерес к Вирджинии. Девчонка растерялась: то ли броситься в объятия бывшего любовника — безо всякой перспективы на будущее, — то ли продолжать окучивать Тома — уже безо всякого энтузиазма.
— Чего же теряться? Надо было прибирать к рукам обоих. Думаю, у этой сучки хватило бы пороху на целый батальон.
— Не надо сгущать краски. Она, конечно, прожженная штучка, но не такое уж бесценное сокровище, чтобы за ней исступленно гонялись сразу двое не самых последних мужчин. До Клеопатры ей не дотянуться. Но самое интересное не это, Джесси. Отношения с твоим Томом…
— Он уже не мой.
…у нее стали стремительно портиться, а потом произошла неприятная сцена. К сожалению, свидетелей было мало, и сестра могла пересказать ее только с чужих слов. Вирджиния нахамила какой-то молоденькой гримерше, а Том в резких тонах велел ей разговаривать повежливее и сам — сам! — извинился за ее грубость перед безответной девочкой. Народ был в отпаде. Чуешь, откуда ветер дует? После этого они совсем охладели друг к другу, а вскоре Вирджиния вообще уехала — все сцены с ней отсняли.
— Погоди… Так ее там уже нет?
— Да. Уже недели две.
Значит, размышляла Джессика, примеряя хорошенькую, до неприличия короткую юбку, Том уже две недели как свободен, но даже не подумал ей позвонить, объясниться, попросить прощения. Если не считать того ночного звонка, но… Это мог быть и не Том. Конечно, извиняться за чужое хамство легче, чем за свое собственное. А может, он не ограничился словами и до сих пор утешает эту безответную обиженную девочку-гримершу? Если она не одноглазая, хромая и горбатая, то почему бы и нет? Что время зря терять? Вот мерзавец! Какой же мерзавец… Последовал вывод: купить юбочку, ботинки, наложить легкий макияж и держаться поласковее с медоточивым Патриком. В конце концов, он ничем не хуже других.


Лето наступило бесславно: погода стояла отвратительная, все время моросили заунывные, почти сентябрьские дожди, настоящего тепла не было и в помине. Джессика выходила на улицу только в осеннем полупальто с капюшоном и никак не могла поверить, что первые дни июня уже миновали. На пятое число были намечены довольно сложные съемки поединка черного колдуна и его вечной соперницы-ведьмы, ведущих борьбу за обладание волшебным золотым браслетом. Собственно, большую часть их баталии с полетами по воздуху, пируэтами на полу, подбрасыванием и последующей ловлей магических артефактов создадут компьютерным путем, но, поскольку лица и тела героев претерпевали значительные изменения (вследствие попадания в них различных предметов и заклятий), Джессике предстояло много работы.
Теперь Патрик уже не дергался в конвульсиях и не сжимался, когда она прикасалась к его векам. Однако сегодня линзы следовало менять несколько раз: черные глаза колдуна должны были постепенно приобретать багровый оттенок, а белки — покрываться сетью кровавых жилок. Он воспринял эту информацию с видом мученика, идущего на костер, и Джессике стало его жалко. Обычно она работала молча, но сейчас решила немного развлечь Патрика маленькой познавательной лекцией:
— Знаете, Патрик, я на днях пролистала целую пачку дурацких детективов — перед тем, как выбросить их в мусорное ведро. И в каждом мне раз по десять встретились фразы, «его глаза блеснули торжеством, яростью, ненавистью, коварством»… Как я поняла, конкуренцию этому выражению составляет только «Она мертвенно побледнела». Но в жизни не увидишь, чтобы глаза загорались и гасли, как светофор, согласитесь? — Джессика на секунду запнулась, вспомнив вечно сияющие глаза Тома (господи, когда же она их забудет?!). Пожалуй, ее малыш был тем самым исключением, которое только подтверждает правила. — Эти новые линзы — просто спасение. Они без всяких дополнительных затрат — в том числе эмоциональных — и без всякой компьютерной дорисовки создают отличный эффект мерцающих глаз… или наполненных слезами. Вот скажите, Патрик, вам случалось встречать красивых девушек, у которых глаза искрились и переливались, как елочные шарики?
— Вообще-то… Да, пару раз.
— И вы, конечно, восхитились?
— Ну…
Так вот, голову даю на отсечение, дело было в таких же цветных линзах, очень своеобразно преломляющих свет. А если еще луч направить под определенным углом… Готовьтесь: через несколько минут ваши глаза сами собой засверкают и блеском торжества, и блеском злобы — уж как подсветят. Я веду к тому, что ваши мучения окупятся. Сегодня наверняка отснимут кучу кадров, которые пойдут на постеры и рекламные фото. Единственный недостаток: не исключено, что вами будут пугать озорных детей.
Патрик улыбнулся, вытянул руку из-под накидки и осторожно взял Джессику за запястье.
— Ты удивительная девушка. Просто удивительная. — Он начал перебирать ее пальцы. — У тебя редкостная способность успокаивать, повышать настроение. Порой мне кажется, я приезжаю на съемки, только чтобы послушать твой негромкий умиротворяющий голосок, посмотреть на тебя…
«А гонорар не в счет?» — скептически подумала Джессика. Она позволила ему еще немного поиграть ее пальцами и ненавязчиво их высвободила.
— Это очень приятно слышать, но я еще не закончила с вашим лицом. И спрячьте руку — мы можем ненароком испортить костюм.
Патрик продолжал улыбаться, но чертовы линзы не позволяли Джессике понять истинное выражение его глаз.
— Знаешь, Джессика, после того как твои коллеги пару часов обрабатывают мою партнершу Кейт, она и впрямь походит на ведьму. Но это наносное, нарисованное, годится только для экрана. В ней нет той истинной бесовщины, которая должна и пугать, и притягивать. Из тебя получилась бы куда более роскошная ведьма.
— Я так страшна?
— Ну что ты, это комплимент. Ты всегда так выдержанна, так спокойна, но в тебе ощущается какая-то потусторонняя энергетика… Сам не знаю, почему мне так кажется. Думаю, лет пятьсот назад любой добропорядочный мужчина при встрече с тобой обязательно бы перекрестился.
Эта мысль понравилась Джессике, и она не смогла удержать улыбку.
— Вставайте, Патрик, готово.
Он поднялся, резко раскрутив кресло, и оказался вплотную к ней. Джессика застыла на месте, но Патрик ничего не предпринял.
— А ты знаешь, Джессика, что это мой последний съемочный день?
— Неужели?
— Да. Честно говоря, я уже сыт по горло этим полоумным колдуном, но если бы ты только знала, до какой степени мне не хочется расставаться с тобой… Ты настоящее чудо. Обидно остаться в твоей памяти капризным неженкой, который боялся подпустить к себе прелестную девушку. Сегодня я еще много раз окажусь во власти твоих бархатных ручек?
— Достаточно.
— Тогда у меня есть шанс изменить представление о себе.
Пора проанализировать обстановку, резюмировала Джессика, пока съемочный процесс шел своим чередом. Очевидно, наступил решающий этап: сегодня Патрик перейдет в наступление, и ей пора определиться со своим поведением. Он не вызывал у нее никаких эмоций, ни симпатии, ни отвращения, и каждое его слово было враньем. Тем не менее, она благосклонно принимала его заигрывания. И в тот момент, когда он заявит о своих намерениях, она должна либо сразу согласиться, либо сразу отказать, потому что это не та ситуация, чтобы мычать нечто неопределенное и ломаться.
С отказом все ясно — «нет», и история закрывается. А если соглашаться, то во имя чего? Отомстить Тому? Глупо, это она уже пережила. Переключить на Патрика свои душевные силы? Еще глупее: он просто удовлетворяет охотничий инстинкт, и их связь наверняка будет одноразовой, хотя ей от этой мысли ни жарко, ни холодно. Попытаться развлечься? Без всяких чувств, надежд, последующих рефлексий… Право слово, она может обойтись без этого. Просто проверить, в состоянии ли она заниматься сексом с другим мужчиной? Пожалуй, это единственный довод в пользу того, чтобы сказать «да». Джессика поддела носком туфли один из тянущихся по полу электрокабелей и откинула его в сторону. А-а-а… Она согласится. Не носить же всю оставшуюся жизнь траур по гномику! Пора возвращать чувство уверенности в себе.
У Патрика уже не оставалось времени на то, чтобы его терять. Когда после очередной кровавой доработки его лица они вместе вышли из гримерной, он вдруг остановился и ухватил Джессику чуть повыше локтя фиолетовыми когтями.
— Джессика, — пробормотал он, предварительно бросив быстрые взгляды направо и налево, — я хочу тебя поцеловать.
— Не надо, — ответила она шепотом, — вы испортите нос.
Он еще несколько секунд удерживал ее у стенки, не разжимая когтей. Потом круговым движением с силой провел ладонью по ее руке, плечу, груди, кинул еще один прочувствованный взгляд, развернулся и как ни в чем не бывало направился на площадку. «Черт тебя возьми! — подумала Джессика. — Вообще-то так оглаживают кобыл. Подзарядился, чтобы войти в тонус и сыграть заключительную сцену поярче? А я своим молчанием фактически уже согласилась. Ладно, доиграем до конца. Интересно, почему он тянул до последнего дня? Вероятно, чтобы уже не сталкиваться со мной. А что, это удобно и для него, и для меня: никаких выяснений отношений, неловкой натянутости в последующие дни совместной работы… Он делает свое дело, а потом просто исчезает».
То ли Патрик действительно был в ударе, то ли так складывались обстоятельства, но уже к шести вечера эпизод (на который готовились потратить двое суток) был отснят. Стащив парик, Патрик в последний раз уселся в ее кресло. Пока Джессика удаляла с его лица излишки латекса и соскабливала многочисленные раны, он молча смотрел на нее, покачивая ногой.
— Устала? — спросил он наконец участливо.
— Немного. А вы?
— И я немного. Но все же славно, что мы уложились в один день, верно?
— Да, очень хорошо… Ну вот и все. Остальное можно смыть.
Джессика отвернулась, чтобы положить шпатель на столик под зеркалом, и почти сразу ощутила руки Патрика на своих плечах. Он развернул ее лицом к себе так стремительно, что она даже взвизгнула.
— Джесси… — зашептал он, торопливо целуя ее как и куда придется, — Джесси… Я умоляю тебя, поедем ко мне… Наверное, нельзя так торопить события, мне следовало бы поухаживать за тобой, ты чудесная девушка, ты этого заслуживаешь… Но все закончилось слишком быстро — мы можем больше не увидеться… А завтра я должен уехать… Я умоляю тебя…
Джессика не могла вымолвить ни слова и машинально все отпихивала и отпихивала его от себя.
— Патрик, ради бога… Вы перемазали меня красками… Я прошу вас, перестаньте, сюда могут войти!
— Джесси… Мы поедем ко мне?
— Я не… Я… Ну хорошо, поедем.


По прошествии получаса Джессика подошла к огороженному выезду с территории студии. Синий «форд» дважды мигнул ей фарами: Патрик предпочел дожидаться ее уже за рулем. Она уселась рядом с ним и с тоской проводила глазами затерявшийся вдалеке свой миленький зеленый автомобильчик, на котором могла бы сейчас спокойно катить домой, если бы сама не затеяла это идиотское приключение. Патрик проследил за ее взглядом, но истолковал его неверно.
— Это твоя машина? Не волнуйся, если хочешь, я сам завтра утром привезу тебя сюда.
— Завтра утром? — слабым голосом переспросила Джессика. Сегодняшняя перспектива обрисовывалась все четче и четче. — Нет, спасибо. Я сама доберусь.
Да, строить отвлеченные умозаключения в стенах полутемного надежного павильона было просто. А вот теперь, оказавшись с Патриком в автомобиле, она моментально протрезвела от окружающей ее реальности — яркого солнечного света, уличного шума. Зачем только она согласилась, зачем втянула себя в эту авантюру? Впрочем, еще не поздно. Может, попросить его остановиться? Сказать, что ей стало плохо, что она отравилась, и ее сейчас вырвет…
— Включить музыку? — вкрадчиво спросил Патрик.
Джессика повернулась к нему и… не решилась озвучить мысли об отравлении.
— Музыку?
— Что ты все время меня переспрашиваешь? Неужели боишься? Ну что ты, Джесси… Поверь, мне вовсе не хочется, чтобы ты считала меня каким-то пошлым волокитой. Я очарован тобой — это чистая правда. Ты похожа на фарфоровую статуэтку — такая же тоненькая, хрупкая, нежная… Я понимаю, все должно было быть по-другому, но жизнь складывается так несуразно, что мы комкаем самые лучшие ее мгновения, которые следовало бы растягивать…
«Хоть бы ты заткнулся, — тоскливо подумала Джессика, глядя в окно. — Наверное, уверен в своей неотразимости: только свистнул, и я потрусила за тобой… Фарфоровая статуэтка… Кто-то говорил мне про статуэтку… А-а, это Дорис рассказывала, как Алан расколотил ее любимую глиняную статуэтку. Приревновал… А почему я не сделала ничего подобного? Серый костюм Тома — очень дорогой! — надо было облить чернилами, диски с его любимыми фильмами исцарапать ножницами, а коньки… Что же можно сделать с коньками? Распилить? Нет, для этого нужен подходящий инструмент… Может, окунуть их в какую-нибудь отраву, чтобы они заржавели? Но они сделаны из нержавеющей стали. Неужели ее ничего не берет? Надо спросить у папы…»
— …Так мне включить музыку? Джессика!
— Включи. Только что-нибудь хорошее. Классику.
— Я не сомневался в твоем выборе. Такая девушка, как ты, непременно должна слушать классическую музыку. Каждому человеку соответствует определенный тип музыки — невозможно представить, чтобы ты слушала рок…
«И я еще называла Тома трепачом. Он просто милый разговорчивый мальчик, который рассказывал свои байки так смешно, так виртуозно… А как он здорово меня передразнивал. Вот Патрик настоящий трепач — пустой, легковесный… Мыльный пузырь. А я овца. Тупая овца. Сама себя отправила на заклание. Какое солнце… Наконец-то погода стала улучшаться, вроде бы потеплело. Самые длинные дни, сегодня будет светло еще часа два-три. Надеюсь, у этого пустозвона плотные шторы. Отдаваться ему при ярком свете — сомнительное удовольствие. А в темноте лучше?.. Ну хватит, поздно посыпать голову пеплом. Что сделано, то сделано…»
— Приехали! — провозгласил Патрик, и Джессика очнулась от своих мыслей.
Не говоря ни слова, она выбралась из машины и, прищурившись, окинула взглядом роскошный дом. Наверное, примерно в таком Том собирался снять для них квартиру. Что ж, теперь он сможет комфортно и со вкусом пожить один. Черт, почему именно сейчас ей лезут в голову мысли о Томе? Джессика посмотрела на Патрика и заставила себя улыбнуться.
— Здесь очень красиво.
— Я рад, что тебе нравится. Идем. Он взял ее за руку и подтащил к себе.
— Милая девочка… У тебя глаза как у растерянного олененка. Все будет замечательно, поверь. Ты такая прелесть, тебя просто невозможно обидеть…
— Да ну? — спросила Джессика и только потом поняла, что сказала это вслух. К счастью, ее сарказм остался незамеченным.
— Конечно… Сюда. Вот сюда.
Квартира Патрика соответствовала хозяину: вся обстановка казалась чересчур блестящей и претенциозной. Джессика, осматриваясь, позволила снять с себя пальто.
«Растерянный олененок… Неужели я действительно выгляжу так беспомощно? Надо держаться поувереннее. В конце концов, я всего лишь снисходительно согласилась. Я абсолютно самодостаточна. А если он сейчас скажет: „Ванная здесь“, — я залеплю ему по физиономии и уйду».
— Проходи сюда.
Следовало отдать Патрику должное: пока он держался по-джентльменски. Джессика не смогла точно определить функциональное назначение комнаты, в которую они вошли: вероятно, гостиная. Она скользнула взглядом по изящным ножкам мебели, дико уродливым (наверняка безумно модным и дорогим) картинам на стенах, каким-то подушкам и вазам. Неужели он намерен предаться страсти в этой кунсткамере? Может, прямо на полу, на ковре? Единственный имеющийся здесь диван слишком уж роскошен. Или они переберутся в более подходящее помещение?
— Присаживайся, дорогая.
Не рискнув приблизиться к дивану, Джессика опустилась в ближайшее кресло, оказавшееся таким мягким и глубоким, что покинуть его можно было только путем долгого выскальзывания.
— Хочешь что-нибудь выпить?
— Нет, совсем не хочу. — Джессика посмотрела на Патрика и улыбнулась нежно и светло — во всяком случае, так ей показалось.
Он радостно ответил на ее улыбку и осторожно примостился рядом.
— Ну вот, наконец ты начинаешь оттаивать. Я же все понимаю, девочка… Только не думай обо мне плохо. Право, все это чересчур быстро даже для меня. Но было бы ужасно тяжело, ответь ты мне отказом. Как же ты соблазнительна, Джесси…
Хотя кресло и было довольно широким, оно все же предназначалось для одного человека. Когда Патрик придвинулся к Джессике еще ближе и буквально навалился на нее, она почувствовала себя размазанной по спинке. Он снова — теперь уже неспешно — начал ее целовать, одновременно расстегивая пуговицы на ее кофточке, и Джессика прислушалась к себе, пытаясь определить, не отзовется ли на ласки какая-то часть ее существа. Прийти к сколько-нибудь определенному заключению она не успела.
— Что здесь происходит?!
Если Джессика и не упала от неожиданности, то только потому, что выпасть из кресла-ловушки было невозможно. Патрик в секунду оторвался от нее и буквально взлетел на воздух, освободив Джессике пространство для обзора. В дверях стояла довольно молодая, шикарно одетая женщина с красивым, очень злым лицом. Она так хищно поигрывала краем длинного прозрачного шарфа, словно собиралась передушить им всех присутствующих. Джессика мгновенно осознала: расстегнутая кофточка выносит ей смертный приговор, но не смогла пошевелиться — сновидческая абсурдность создавшейся ситуации заставила ее оцепенеть от ужаса.
— Та-а-ак… — выдохнула вошедшая, — стоило мне на пару дней оставить тебя одного, как ты уже приволок домой новую шлюху!
— Да откуда ты взялась, черт тебя возьми?! — заревел Патрик с такой яростью, какой позавидовал бы самый могущественный из всех черных колдунов.
— Вернулась на день раньше! Решила сделать тебе сюрприз! Ах ты, подлец! У тебя еще хватило наглости привести ее сюда!
— Это мой дом!
— Да здесь все куплено на деньги моего отца, мерзавец! Проклятый бабник! Где ты выкопал эту уродину?
— У тебя нет права мне указывать! Я делаю, что хочу!
— Ах, что хочешь? Ну, погоди… Посмотрим, как ты запоешь, если я уйду!
— Запугать меня вздумала? Убирайся хоть прямо сейчас! Ты мне не жена!
— О-о-о, не волнуйся… Мой адвокат не даром ест свой хлеб. Делать такие заявления после семи совместных лет? Да я обдеру тебя как липку! Я тебя голым оставлю!
«Боже, боже, боже… — думала Джессика, самоотверженно выползая из кресла. — Бежать, бежать, и как можно быстрее… Но эта Медея торчит прямо в дверях. Она меня убьет…» Страшась выпрямиться в полный рост, Джессика боком заскользила вдоль стены, и тут Медея поворотила к ней царственную головку:
— Ты еще здесь?! Вон отсюда!
Джессика метнулась мимо пламенеющей от гнева дамы, схватила пальто с сумкой, не помня себя вылетела из квартиры, пробежала по каким-то ступенькам и оказалась на улице. Теперь ее затрясло: вот-вот начнется истерика. Джессика широкими шагами двинулась вперед, не понимая, куда и зачем идет.
«Какой кошмар, какой ужас, какой бред, — повторяла она про себя, чуть не плача и морщась от пережитого унижения. — И ведь сама виновата! А эти вазочки и атласные подушки! Я должна была понять, что в доме обитает женщина! Какая отвратительная сцена, бог мой! Наверное, когда я выясняла отношения с Томом, это было так же отвратительно. Все вернулось ко мне, как бумеранг. Теперь меня обозвали шлюхой. А я и есть шлюха! — Джессика громко всхлипнула, вытерла нос и направилась дальше. — Она назвала меня уродиной… Богатенькая сучка! Теперь понятно, почему он тянул с обольщением: ждал, пока его красотка освободит плацдарм. Ну зачем, зачем я поехала к этому приторному хлыщу? Что я пыталась доказать? Кому? Кретинка! Какая же мерзость…»
Она притормозила, поймав удивленно-насмешливый взгляд проходившего парня, посмотрела на себя и пришла в еще большее отчаяние. Оказывается, она так и брела по улице, не удосужившись застегнуть пуговицы на груди. Джессика была готова завыть от злости. Еще и это… Сегодняшний день можно было назвать худшим в ее жизни — во всяком случае, самым позорным. Она запахнула пальто, огляделась и призвала себя успокоиться. Куда она идет? Надо возвращаться к себе. Джессика остановила такси, но почему-то назвала не свой адрес, а попросила отвезти ее на «Серендипити»: ей хотелось поехать домой в собственном автомобильчике и почувствовать, что за последние часы мир не так уж сильно изменился.
У нее так дрожали руки, что она с трудом повернула ключ зажигания. Но когда машина тронулась с места, Джессике действительно стало легче: сам процесс вождения успокаивал. Более того, вскоре она почувствовала, что умирает от голода. Она посмотрела на часы: как оказалось, уже перевалило за восемь часов вечера, а она ничего не ела с полудня. Поскольку в этот момент Джессика подъезжала к столь любимому Томом заведению на бульваре, она решила наплевать на все свои правила: если ее малыш так обожал гамбургеры и картошку с беконом, почему она не может разок-другой слопать то же самое? Джессика решила считать это своеобразным — пусть заочным и символическим — актом примирения с Томом. Удивительное дело: вся та мерзость, в которой она сегодня извалялась, почему-то очистила ее отношение к Тому, и она прямо здесь и сейчас, на углу у «Бургер-Кинга», простила его полностью и безоговорочно.
Горячий гамбургер оказался довольно вкусным. Джессика жевала, заставив себя на время выбросить из головы убийственные воспоминания о пережитых злоключениях. Услышав чириканье телефона, она поднесла трубку к уху и услышала приглушенный расстоянием, но, как всегда, бодрый голос отца:
— Джесси! Привет, милая. Как жизнь?
— Лучше не бывает, — отозвалась Джессика, откусывая еще кусок гамбургера. — Моя жизнь просто бурлит от всевозможных событий.
— Да? Знаешь, хотел тебе сказать: завтра день рождения у Дорис — ну, жены Алана. Ты бы позвонила и поздравила ее. Ей будет приятно.
— Непременно, — глухо произнесла Джессика, продолжая жевать, — поздравлю. Она еще не собралась завести ребеночка?
— Вроде нет. Делает карьеру. А что с твоим голосом? Ничего не случилось?
— Ровным счетом ничего. Просто я немножко выдохлась — много работы в последнее время…
Джессика мучительно вспоминала, что она собиралась спросить у отца. Дорис, статуэтка… А-а, чем можно испортить коньки Тома. Нет, больше ее это не интересует. Вдруг Джессику озарило другое воспоминание:
— Папа, помнишь, когда я была маленькая, ты показывал фокус со свечками? Подносил их одну к другой, и они сами загорались. Как ты это делал?
— Надо фитиль одной свечи обработать марганцем, а другой глицерином. А что? Хочешь повторить этот фокус? Не получится, милая. Технология изготовления свечей за последние годы изменилась — соотношение стеарина и парафина Другое… Так ты не забудешь позвонить Дорис?
— Позвоню, позвоню, — устало заверила Джессика, комкая измазанную соусом бумажную упаковку. — Ладно, папа, мне пора.
«Не получится, — сказала она себе, останавливаясь на перекрестке, — ничего не получится. Свечи больше не зажгутся, как по волшебству. Да и другого волшебства ждать не приходится».
Она опустила на глаза темные очки и жестом показала молодому человеку, который сидел за рулем соседнего «бьюика», что пропускает его.


Как ни странно, позорная история не стала достоянием общественности: про нее вообще никто не узнал, и Джессике оставалось только благодарить небеса за такое чудо. Когда ее душевные переживания немного улеглись, она запоздало поняла, что все закончилось наилучшим для нее образом, если у нее и есть ангел-хранитель, то он в тот вечер не бездельничал. Правда, для спасения своей подопечной он избрал шоковый метод, но, может быть, это было сделано в воспитательных целях.
Джессика ничего не рассказала даже Кайли, ограничившись коротким сообщением, что эпизод с участием Патрика Леспера в ее личной жизни можно считать завершенным и ее это нисколько не огорчает. Та в свою очередь сообщила последнюю сводку из вражеского лагеря: съемки на Кейп-Бретоне сворачиваются, вскоре вся группа вернется. Разумеется, Джессика не могла об этом не думать. Однако, наученная горьким опытом, решила ничего больше не планировать.
По прошествии двух недель на город обрушилась жара. В пятницу Джессика мечтала лишь об одном: поскорее закончить работу, добраться до дому и устроиться на диване с порцией вишневого мороженого, которое уже дожидалось ее в холодильнике. Предвкушение этой невинной радости и выходных дней заметно повысило ее настроение, когда она наконец вышла из остужаемой кондиционерами сети коридоров в жгучее уличное пекло и направилась к студийной автостоянке.
Том стоял, привалившись к ее машине, и похлопывал себя по ноге свежесломанной буйно-зеленой веткой. Он очень загорел, светлые волосы совершенно выцвели: он был вопиюще хорош собой. У Джессики чуть колени не подломились, но она взяла себя в руки и спокойно двинулась к нему, успев, однако, краем сознания отметить тот отрадный факт, что сегодня на ней незнакомая Тому кожаная мини-юбка — малыш успеет ее оценить. Тем временем Том отклеился от машины, перебросил ветку из руки в руку и улыбнулся в четверть обычной силы.
— Приветик. Я хотел купить тебе цветы…
— …Но решил, что это банально, — закончила за него Джессика.
Том несколько раз кивнул и окинул ее беглым взглядом с головы до пят:
— Классно выглядишь. Знаешь, одного моего знакомого спросили: «Ваша жена такая же хорошенькая, как и раньше?» Он ответил: «Да, но теперь у нее это занимает на полтора часа больше». Как живешь?
— Твоими молитвами. Ты проявился, чтобы порадовать меня очередным анекдотом?
Том потер кончик носа и снова переложил ветку в другую руку.
— Джесс… Я тут подумал… Может, сделаем вид, что ничего не произошло? Честно говоря, без тебя мне скверно. Не могу избавиться от ощущения, что мне чего-то не хватает. Все время ловлю себя на одном и том же: надо с тобой что-то обсудить, что-то тебе рассказать — а рассказывать некому. Четыре месяца прошло — я приехал, а куда? В другую жизнь? Где тебя нет? А кто же теперь будет меня шпынять, объяснять мне двадцать четыре часа в сутки, что хорошо, а что плохо, что можно, а что нельзя? Кто будет направлять меня по верному пути?
Джессика почувствовала, как ее кольнуло разочарование: конечно, порой ей нравилось читать Тому нотации и поучать, как неразумного младенца, но неужели ему не хватает лишь этого?
— Ты уверен, что тебе это необходимо? Живи себе беззаботно и радостно. Зачем тебе и дальше мучиться с мнительной занудой?
— Да уж, Джесси, славно мы тогда поговорили… Не знаю, что на меня нашло, все получилось само собой. Я почему-то взбесился оттого, что тебе больно, и захотел сделать еще больнее. Вообще, повел себя как осел. Ты правильно назвала меня дрянью. Я ведь сказал то, чего у меня и в мыслях не было… Ты супер, ты самая классная девочка на свете. Во всяком случае, таково мое мнение.
Джессика не могла сурово смотреть на кающегося Тома — это было выше ее сил.
— Сейчас ты говоришь правду? А почему ты не позвонил мне… потом?
А разве ты выслушала бы меня по телефону? Ведь ты просто швырнула бы трубку. Я ошибался? Ну, извини. Но я и так распсиховался, а мне надо было как-то держать себя в рабочем режиме. Боялся совсем слететь с катушек. Я действительно очень измотался. Ох, если бы только знала, каково это: три месяца просидеть на продуваемом всеми ветрами острове и каждый день вкалывать по двенадцать часов. Живешь как в кошмарном сне. Океан ревет круглосуточно: его не выключишь, звук не убавишь. Ночью лежишь и только слушаешь волны: ш-ш-ш, ш-ш-ш… Ноги болят, спина болит, перед глазами плавают разноцветные огоньки, в голове крутятся реплики… Безостановочно… А утром весь марафон заново. Когда снимали драку с матросами, мне со всего маху залепили доской по локтю — боль такая, что вообще все слова из головы вылетели. Кроме одного. Думаешь, мне дали прийти в себя? Упаковали руку в какой-то прорезиненный бандаж и сказали: «Перелома нет, давай, вперед»… Господи, а сколько ж раз приходилось падать: то на землю, то на камни, то на какие-то колючки… Я уже стал забывать, как меня зовут: даже Маккрэйн пару раз назвал меня Дэвидом… И потом, однажды я тебе позвонил. У одного парня был день рождения, наши устроили маленькую вечеринку. Я посидел, посидел, через час почему-то стало тошно, и я решился. Услышал только, как ты сняла трубку, и сразу же отключился. Я не знал, что говорить, — все мысли ветром выдуло.
— Томми, бедняжка, бедняжка… Я никогда не забуду: тебя зовут Томми…
Том коротко вздохнул.
— Я столько раз мысленно проигрывал сцену, в которой ты голосом моих вредных нянек заявляла, что говорить нам больше не о чем и я пожизненно могу быть свободен… Уже сам в нее поверил. А теперь эта идея кажется мне бредовой. Джесси, я неправильно начал этот разговор. Не туда поплыл — понес какую-то околесицу. Просто я слишком давно тебя не видел. А сейчас я смотрю, и мне кажется, что мы только вчера расстались. Помнишь, как ты раскрасила мне физиономию своей косметикой, и я разыграл сцену из «Молчания ягнят»? Как ты смеялась? А бананы помнишь? Джесси, можно к тебе вернуться? Пожалуйста… Знаешь, мне недавно приснилось, что я сижу в кресле у тебя в гримерной, а ты улыбаешься и говоришь мне: «Сиди тихо, малыш»… И я во сне догадался, что это не наяву. И если я дотронусь до тебя, то проснусь. Я сидел тихо-тихо, но все равно проснулся. И стало так паршиво… Я понял, что скоро начну выть и кусаться. И что я как любил тебя, так и люблю — ничего не изменилось. Никуда мне от тебя не деться. Просто есть ты и есть все остальные. Ты прости меня, если можешь. Я, конечно, этого не заслуживаю, но я так хочу все вернуть, так хочу снова тебя почувствовать… Очень хочу, Джесси…
Джессика молча взяла Тома за пуговицу, подтянула к себе и уткнулась в его щеку. Раздуваемые ветерком светлые волосы щекотали ее лицо, и она ощутила, как черная щель во времени сдвинулась и исчезла без следа — просто вернулся прошлый июнь, скрывшийся было за поворотом, а теперь снова вылетевший в порывах теплого ветра и в запахе только что распустившихся листьев. И еще она поняла, что лето не всегда сначала манит, а потом разочаровывает — иногда оно позволяет сорвать банк.
— Знаешь, Джесс, — пробормотал Том, гладя ее по спине, — я предлагаю перебраться в машину. И вообще, может, поедем домой? У меня есть подозрение, что мы сейчас похожи на парочку застенчивых идиотов. Обниматься, прикрываясь этой дурацкой веткой, как-то глупо.
Джессика слегка отстранилась и посмотрела в его глаза, замечательно гармонировавшие с цветом неба.
— Гадкий, гадкий мальчик, — проворковала она, преисполняясь самозабвенным ликующим блаженством, — ну зачем ты ломаешь деревья?




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Методика обольщения - Габбер Холли

Разделы:
АналитикМалышФлегматик

Ваши комментарии
к роману Методика обольщения - Габбер Холли



Nu, i gde zhe metodika?
Методика обольщения - Габбер Холлиoksana
25.04.2011, 1.51





так себе. ерунда.
Методика обольщения - Габбер Холлилюдмила
7.10.2013, 14.35








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100