Читать онлайн Почти невинна, автора - Фэйзер Джейн, Раздел - Глава 10 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Почти невинна - Фэйзер Джейн бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.52 (Голосов: 46)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Почти невинна - Фэйзер Джейн - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Почти невинна - Фэйзер Джейн - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Фэйзер Джейн

Почти невинна

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 10

Брат Феликс должен скоро вернуться, отец настоятель.
— И надеюсь, с новостями, которые успокоят душу нашего несчастного сына.
Аббат возобновил свое размеренное хождение по вымощенной плитами террасе, нависавшей над огородом аббатства.
— Похоже, его силы возвращаются с каждой минутой.
Он показал на фигуру в простой шерстяной сутане послушника. Неизвестный усердно трудился на земле, ритмично, с видимой легкостью взмахивая мотыгой.
— Он настоящий воин, молодой и могучий, — ответил монах. — Такие легко исцеляются даже от самых ужасных ран, подобных тем, которые были нанесены нашему брату.
— Да, если Господу будет угодно, брат Арман, если Господу будет угодно, — мягко заметил настоятель. — Сомневаюсь, что юность и силы помогли бы ему без своевременной помощи вашего искусства целителя и того углежога, что привез его к нам.
Брат Арман, как и ожидалось, не возгордился.
— То умение, которым я обладаю, дал мне Господь.
— Конечно… конечно, — послушно согласился настоятель. — Но что бы там ни было, а наш сын должен быть благодарен вам.
Он повернулся к большому каменному зданию аббатства. Неяркие солнечные лучи освещали изящные аркады и квадратные башни без контрфорсов, стоявшие по всем четырем углам.
Это зрелище неизменно поднимало настроение отца настоятеля, и он позволил себе полюбоваться им несколько минут, прежде чем покрепче закутаться в плащ.
— Я должен поговорить с братом Гаретом насчет паломников, прибывших из Кентербери. Наш брат-гостинник сомневается, вместит ли всех странноприимный дом и сможем ли мы устроить их с удобствами. — Он улыбнулся. Улыбка казалась чересчур проницательной для человека, жившего вдали от грешного мира. — Брата Гарета всегда волнует присутствие женщин-паломниц. По-моему, он боится, что не уследит за какими-либо тайными перемещениями между женскими и мужскими спальнями. Я должен уверить его, что силы молитвы будет достаточно для духовного здравия наших гостей.
Он кивнул на прощание и отошел. Сутана развевалась на февральском ветру, все крепчавшем по мере того, как бледное солнце клонилось к закату. Брат Арман остался на месте, наблюдая за садовником, придирчиво оценивая каждое его движение, отмечая некоторую скованность. К тому же молодой человек часто останавливался, опираясь на лопату, чтобы перевести дыхание.
Прошло семь месяцев с тех пор, как местный углежог притащил тележку с недвижным телом к задним воротам аббатства и попросил у монахов помощи для умирающего. Неизвестный был в таком состоянии, что счастливый исход казался невозможным.
Установить, кто это, так и не удалось. Незнакомца явно раздели, оставив только шоссы и рубашку. Даже сапоги украли. Брат Арман сразу заметил бугры мускулов, особенно на правой руке, и покрытые мозолями ладони: верные признаки человека, неразлучного с мечом. Его рубашка, разорванная и окровавленная, была, однако, сшита из тончайшего полотна, а ворот и рукава украшала изящная вышивка. Было вполне естественно предположить, что раненый — человек благородного происхождения, которого подстерегли разбойники.
Никто не верил, что он выживет, но несчастный цеплялся за жизнь с поразительной стойкостью и, хотя почти не приходил в себя, все же с доверчивостью ребенка подчинялся всем лечебным процедурам: глотал отвары и настои, терпел боль от перевязок со стоическим мужеством воина, привыкшего к тяжким испытаниям.
Становилось темно. Скоро колокол позовет в церковь обитателей аббатства, как монахов, так и паломников и случайных путешественников. Вечерний холод вреден для человека, только что вставшего с одра болезни. Брат Арман окликнул человека в саду.
Эдмунд де Брессе поднял голову и приветственно помахал рукой. Однако ему не хотелось входить в здание. Он наслаждался тяжелым трудом простолюдина. Его тело, так долго лишенное движения и упражнений, казалось, крепло от одного удовольствия снова жить полной жизнью, напрягать мышцы и сухожилия, заставлять кровь быстрее течь по венам. Для того, кто почти пересек границу между тем и этим светом, кто много недель пребывал в серых сумерках чистилища, ощущение собственной плоти, пусть даже боли и скованности, приносило чистейшую радость.
Он почти ничего не помнил из того рокового дня. Осталось смутное воспоминание о том, как он медленно тащился по траве, подальше от того места, где разбойники оставили его, посчитав мертвым. Эдмунду хотелось лечь и умереть: смерть неумолимо манила его, предлагая избавление от мук, но какая-то упрямая жажда жизни заставляла отползти на четвереньках от пропитанной кровью земли, на которой он лежал. Потом была поляна… гора хвороста у покосившейся хижины, странный туман, через который он вдруг увидел бородатое лицо, наклонившееся над ним. И все исчезло, кроме боли и боязни выжить, но остаться калекой.
Он не знал, почему этот страх должен быть таким всеобъемлющим, заполнявшим все редкие моменты бодрствования, но так было, пока он как-то не открыл глаза и не обнаружил, что туман развеялся. Боль все еще оставалась, но уже не властвовала над всем и была просто дополнением к его существованию, не более того. Первая его мысль была о жене. Жене, которая не должна иметь мужа-калеку.
Он согнул пальцы рук и ног, провел рукой по своему телу и потребовал подтверждения от сидевшего у постели смиренного монаха.
Он провел много ночей в полусне-полубреду, думая о Магдалене, видя перед собой ясные серые глаза, водопад темных волос, губы, обещающие так много наслаждения. Он был даже рад лежать в лекарне, грезя о ней наяву и во сне. По правде говоря, оба эти состояния для него мало чем отличались, потому что брат Арман поил его сонными зельями, позволявшими выносить долгие пытки выздоровления. Но по мере того как его собственные силы возвращались, действие снадобий заметно уменьшалось, зато пришло сознание того, что окружающий мир по-прежнему продолжает бурлить кипением жизни, но уже без него, и что следует приложить немало усилий, дабы вновь вернуться к своему делу. И вместе с пониманием этого пришла тревога, которая сейчас неотступно терзала Эдмунда. Если его считают мертвым, что стало с Магдаленой? Неужели Ланкастер отдал ее другому рыцарю из политических соображений или чтобы приобрести нового союзника, пока он лежит тут, бессильный и беспомощный, в некоем подобии летаргического сна?
Отец настоятель сочувствовал ему, но твердил, что пациент не сможет вынести тягот пути и не обойдется без ухода брата Армана. Один из монахов через три дня собрался ехать в Суиндонское аббатство. Он-то и пообещал на обратном пути заехать в Вестминстер и передать герцогу известие о чудесном спасении Эдмунда де Брессе.
Эдмунд поднял глаза к темнеющему небу, где галдели грачи на голых верхушках деревьев: стая собиралась на ночь. Брат Феликс отсутствовал три недели. Если он не вернется к завтрашнему дню, Эдмунд все равно уйдет. У него достаточно сил, чтобы одолеть двухдневный путь в Вестминстер, даже если идти не спеша, как и подобает человеку, еще не совсем оправившемуся после тяжких испытаний.
Аббатство находилось в безлюдной местности, в стороне от наезженных дорог. Братия старалась больше молиться, размышлять о бренности всего земного и изучать богословие, а следовательно, сторонилась грешного мира. Правда, монахи довольно гостеприимно встречали путников и пилигримов, готовых углубиться в лес ради того, чтобы получить ночлег и скудный ужин, но больше всего старались заниматься книгами, а главное, кропотливо трудились над иллюстрациями, уделяя весьма мало внимания спасению грешных душ. Настойчивость Эдмунда не трогала их. В конце концов, он был для них чужаком. Но теперь для него настала пора снова взять свою судьбу в собственные руки.
В церкви зазвонил колокол к вечерне. Эдмунд неохотно покинул капустные грядки, вернул мотыгу в маленький сарай и направился к церкви, ощущая запах доброй земли, забившейся под ногти, шершавую, колючую шерсть одежды, щекочущей кожу, первобытную радость бытия. И он снова поблагодарил Бога за дар жизни.
Отец Феликс появился в церкви с последним ударом колокола. Эдмунд со своей скамьи для послушников заметил его, и сердце радостно затрепетало. Он никак не мог сосредоточиться на молитве, хотя слышал ее с детства и губы механически шептали нужные слова.
Когда служба кончилась и все вышли из церкви, отец настоятель махнул рукой Эдмунду.
— Брат Феликс вернулся, сын мой. Он привез тебе письмо от герцога Ланкастерского.
Улыбнувшись нетерпению молодого человека, он отступил. Эдмунд мгновенно очутился возле принесшего послание монаха. Все обитатели монастыря слышали бред раненого, метавшегося в жару, и знали о некоей Магдалене, занимавшей каждый уголок, каждую частичку воспаленного мозга. Теперь стало понятно, что речь шла о жене, беременной жене, которую он, похоже, безумно любил. Находились такие, которые считали, что подобная большая любовь должна быть скорее направлена к Богу, но аббат, ставший монахом только на склоне лет, знавал радости и горести плоти и сочувствовал любви молодого человека.
Эдмунд взял пергаментный свиток, увешанный тяжелыми печатями Ланкастеров, слегка дрожащими пальцами сломал печать и развернул свиток. Послание герцога было кратким. Он выражал удовлетворение тем, что зятю удалось выжить, и требовал его присутствия в Савойском дворце, как только состояние здоровья позволит ему путешествовать. Оказалось, что жена Эдмунда отправилась в Пикардию вскоре после исчезновения мужа, чтобы в его отсутствие закрепить права Ланкастеров и де Брессе на тамошние владения. Кроме того, герцог считал, что Эдмунду было бы неплохо как можно скорее отправиться следом за ней, чтобы развеять неприятные слухи о своей гибели. Послание кончалось пожеланием всех благ и милостей Господних.
— Хорошие новости, сын мой? — спросил аббат, наблюдавший за Эдмундом.
— Неплохие, отец настоятель, — кивнул тот, сворачивая пергамент. — Но я должен немедленно отправиться в Вестминстер. Герцог требует моего присутствия.
— Но прежде вы должны спросить разрешения у брата Армана, — с улыбкой напомнил аббат. — Он наверняка не пожелает, чтобы результаты его упорного труда были испорчены молодым человеком, переоценившим свои силы. Я прошу вас уважать его желания.
— Я был бы неблагодарным негодяем, отец мой, если бы поступил иначе, — заверил Эдмунд галантно, но совершенно искренне. — Однако я считаю, что вполне окреп для долгого путешествия.
— Давайте сначала поужинаем и только потом поговорим с аптекарем.
Аббат направился к трапезной. Сгоравший от нетерпения Эдмунд шагал рядом. Но он постарался взять себя в руки, чтобы, как подобает послушникам, услужить старшим монахам, прежде чем занять место за длинным столом. Он просил позволения служить аббатству и братии во время выздоровления, с радостью приветствуя самый унизительный труд, в благодарность за заботу и милость Господню. В этой службе он обрел мир и удовлетворенность, неизвестные и непонятные рыцарю-воину, но теперь был готов снова взять меч и шпоры, искать славы и чести во имя Англии и святого Георгия и следовать за женой хоть на край света во имя любви и вожделения.
Наутро, все еще в одежде послушника, с деревянными сандалиями монаха на ногах, в простом плаще — единственной защите от февральского холода и с тяжелым посохом — единственной защитой от разбойников, — Эдмунд отправился в Вестминстер. Его путь лежал через лес, но теперь он не представлял опасности для путника, одетого почти что в лохмотья. И даже если его замечали отвергнутые законами и людьми обитатели леса, сидевшие в засадах на верхушках деревьев и в кустах, никто ни разу не причинил ему ни малейших неприятностей.
Он прибыл в Савойский дворец во время ужина и был немедленно встречен камергером герцога, который с низкими поклонами сообщил, что его светлость примет гостя, как только тот умоется и переоденется. Его покои убраны, а оруженосца и пажей немедленно оторвут от ужина и призовут к господину.
Эдмунд понятия не имел, что все эти распоряжения были отданы заранее, дабы подтвердить сочиненную герцогом историю о том, что сьер де Брессе испросил дозволения отлучиться от двора. Но сейчас он едва держался на ногах и не обратил внимания на такое гостеприимство. Немедленно призвали парикмахера, чтобы коротко подстричь отросшие за время болезни волосы и бороду, к которой он так привык, что не мог себя представить без нее. Эдмунд надел тунику и шоссы, накинул поверх темно-красное бархатное сюрко, препоясал чресла серебряным поясом, повесил у бедра кинжал с двумя лезвиями и почувствовал себя заново родившимся, словно чудесная энергия наполнила его мускулы и руки.
Джон Гонт принял его во внутренней комнате, за приемной. Худой бледный мужчина мало напоминал молодого, пышущего здоровьем рыцаря, отважно сражавшегося на ристалище в Вестминстере в тот жаркий августовский полдень. Так выглядят люди, перенесшие глубокие страдания. Люди, навсегда распростившиеся с юностью.
Эдмунд встал на колени в знак повиновения сюзерену и тестю, ощущая пристальный, оценивающий взгляд герцога, сидевшего в массивном резном кресле у стола и рассеянно игравшего огромным рубином на среднем пальце.
— Опиши разбойников, ранивших тебя, — без лишних слов велел Ланкастер, знаком приказывая Эдмунду подняться. Потом велел пажу налить вина и уходить.
Эдмунд медленно, с запинкой, перечислял подробности того дня, гадая, почему тестя интересуют детали предательского нападения. В конце концов такие случаи были нередки.
Живые голубые глаза герцога не отрывались от лица собеседника. Он задумчиво гладил остроконечную бородку, не пытаясь перебить Эдмунда. Даже когда тот рассказал об уходе и лечении в аббатстве Святого Иуды и рассыпался в похвалах монахам, Джон Гонт продолжал молчать. В похожей на пещеру комнате стояла невыносимая жара, и у Эдмунда внезапно закружилась голова. Он почти ничего не ел и сразу опьянел от вина.
— Садись же, парень! — воскликнул герцог, видя, что Эдмунд пошатнулся и схватился за край резного дубового стола. — Кровь Христова, да ты едва оправился!
Эдмунд бессильно рухнул на стул, слишком слабый и больной, чтобы заботиться о столь непростительном нарушении этикета. Ланкастер собственноручно наполнил драгоценные кубки и подтолкнул один Эдмунду.
— Пей, а то у тебя кровь совсем жидкой стала. — Он подождал, пока Эдмунд осушит кубок и на впалые щеки вернется легкий румянец, и только потом заметил: — Пора узнать об опасности, грозящей тебе и моей дочери. Мы с лордом Жерве думали отвести беду без вашего ведома, но, похоже, этому не суждено было сбыться.
Эдмунд, не перебивая, слушал, как Джон Гонт рассказывал о миссии де Борегаров, по доброй воле ставших шпионами французского короля, об их намерении вырвать владения де Брессе из-под влияния Англии и вернуть Франции. Но ни слова не было сказано о неудавшемся покушении, кровавой сцене в крепости Каркасон и обстоятельствах рождения девочки, от чьей жизни зависела преданность де Брессе английскому королю. Эдмунду стало известно только о семье, безусловно преданной Франции, глава которой пришел в ярость, узнав, что одну из них, Магдалену Ланкастер, можно использовать против Франции, и о решимости Борегаров разрушить планы герцога любыми, по большей части нечестными, средствами.
— Так что ты должен быть настороже, — заключил Ланкастер, вставая. — Поедешь во Францию — возьми отряд побольше для защиты от возможного нападения, открытого или из засады. Сейчас лорд де Жерве охраняет Магдалену и твои владения. Когда ты окажешься там, он сможет вернуться ко мне на службу.
Герцог снова дернул себя за бороду.
— Я нуждаюсь в нем и его советах. Крестьяне становятся непокорными, а проклятые лолларды (Последователи религиозного реформатора Джона Уиклифа, активно выступавшие против папства, церковного землевладения и социального неравенства. Подвергались жестоким преследованиям.) пользуются любой возможностью, чтобы затеять смуту. Дошло до того, что король и его министры не имеют ни минуты покоя из-за воя наглой черни.
— Я немедленно соберу войско, господин мой герцог, — пообещал Эдмунд, тоже поднимаясь. Но ноги по-прежнему дрожали, а глаза заволокло дымкой. — Из своих вассалов.
— И реквизируй моим именем все корабли, которые тебе понадобятся, — велел Ланкастер, отмахиваясь с беспечностью принца от всех возможных претензий владельцев торговых судов. — Надеюсь уже через три недели проводить тебя в путь.
Но утром Эдмунд проснулся, снедаемый лихорадкой, той, которая терзала его в первые дни выздоровления. Он провалялся на одре болезни еще месяц, а когда наконец оправился, оказалось, что началась весна, а вместе с ней частые для этого сезона штормы и наводнения, державшие все корабли в гавани. Только в конце апреля удалось собрать силы, достаточные для путешествия во Францию.


Теплым апрельским утром полуодетая Магдалена стояла у окна спальни, рассеянно гладя твердую округлость живота. Сегодня ребенок отчего-то притих по сравнению со вчерашним днем, и она еще удивлялась этому обстоятельству, когда из нее с легким шумом исторгся поток воды.
Магдалена, не веря глазам, уставилась на лужу у своих ног.
— Эрин! Эрин!!! — почти взвизгнула она.
— Что случилось, госпожа? — спросила служанка, выбегая из гардеробной, где раскладывала груды белья, только что принесенные из прачечной.
— Смотри! — вскрикнула побелевшая Магдалена, показывая на пол. — Это вылилось из меня!
— Ничего страшного, госпожа, — спокойно ответствовала служанка. — Дитя просится на свет.
— Слишком рано! И откуда эта вода?
— Восьмимесячный ребенок. Ничего особенного. Обычно такие выживают. А схватки начались?
Магдалена, все еще ошеломленная, но несколько ободренная объяснениями Эрин, покачала
головой:
— Только вода.
— Рано или поздно это должно было случиться. Иначе ребенок просто не сможет родиться.
— Но почему?
Эрин пожала плечами. Причин она не знала. Так бывает. Вот и все. Она так часто помогала при родах, что могла заменить даже повивальную бабку, если, разумеется, все шло как полагается. Кроме того, в замке были и другие, куда более опытные женщины.
— Я все же пришлю повитуху, госпожа, — решила она. — А вам лучше лечь. Я принесу полотенца, чтобы было удобнее.
Магдалена неохотно легла, отдавшись в руки Эрин. Что поделать, служанка по крайней мере знает, как поступить. Сама она, воспитанная старой девой леди Элинор, была совершенно невежественна в подобных вопросах, если не считать ничтожных сведений о родах и связанных с ними трудностях. Леди Элинор в этом мало чем отличалась от подопечной, а другой женщины ее положения в замке не было.
Только сейчас она сообразила, что, вместо того чтобы все восемь месяцев витать в облаках грез и любовных фантазий, следовало подробнее расспросить Эрин и Марджери, которые куда лучше ее разбирались в таких вещах.
— Расскажи, что будет, — потребовала она, подкладывая под спину подушки, поскольку лечь казалось невозможным.
Эрин озадаченно потерла нос.
— Ну… начинаются боли, госпожа, а потом появляется ребенок.
— Сильные боли?
Эрин не хотела пугать госпожу, но и лгать не было смысла.
— У некоторых женщин сильнее, чем у остальных.
— Намного? — допрашивала Магдалена.
— Кажется, да, госпожа.
— Хотела бы я, чтобы господин был здесь.
— Роды — работа женская, госпожа, — возразила Эрин, направляясь к двери. — Схожу-ка я за повитухой.
Дверь за ней закрылась, и Магдалена, глядя на пляшущий на одеяле солнечный зайчик, снова коснулась живота, гадая, что происходит внутри. Может, роды и женская работа, но ее утешала бы мысль о присутствии Гая в замке. Он вместе со своими рыцарями отправился на турнир в Компьене, устраиваемый под покровительством герцога Бургундского. Прежде она сопровождала бы его в предвкушении трехдневного веселья и пиров, но в ее состоянии путешествовать было невозможно. Обоим даже в голову не пришло, что время вот-вот настанет, а следовательно, и ему вряд ли стоило уезжать.
Эрин и Марджери привели повитуху, старую женщину с узловатыми пальцами, седеющими волосами, небрежно прикрытыми грязным платком, и противным визгливо-ноющим голосом. Магдалена невзлюбила ее с первого взгляда.
— Я бы хотела, чтобы остались только Эрин и Марджери, — прошептала она, сжимаясь. — В ваших заботах нет нужды, милая дама.
— Не стоит бояться, госпожа, — проныла старуха, откидывая покрывало. — Я приводила многих детей в этот мир… и провожала в иной. Да и матерей тоже, — добавила она, ощупывая живот Магдалены, прежде чем перейти к более тщательному обследованию.
Застывшая Магдалена лежала неподвижно, окаменев от брезгливости и страха, убежденная, что эта женщина не принесет ничего, кроме несчастья.
Первая схватка пришла так внезапно и резко, что она вскрикнула, одновременно удивленно и негодующе.
— Начнете вопить сейчас, госпожа, и неизвестно, что выкинете позже, — объявила повитуха, кладя руку на тугой живот. Но Магдалена с неожиданной силой оттолкнула ее.
— Я не желаю видеть здесь эту женщину. Немедленно убирайтесь!
Эрин и Марджери, пораженные неожиданным взрывом, попросили что-то бормочущую себе под нос ведьму покинуть спальню.
— Ей много известно, госпожа, — заметила Марджери, возвращаясь.
— У нее черный глаз, — возразила Магдалена. — Из-за нее ребенок родится либо кривым, либо горбатым. Не позволю, чтобы она была рядом!
Женщины, не сговариваясь, пожали плечами. Беременные и роженицы славились своим непредсказуемым поведением. Скоро леди Магдалена будет слишком поглощена собственными страданиями, чтобы обращать внимание на тех, кто хлопочет рядом.
К середине дня измученная Магдалена впала в некое оцепенение, пока тело отдыхало от изнурительной боли. Когда способность мыслить ненадолго возвращалась, она поражалась лишь тому, что кому-то вообще приходится переносить эти незаслуженные страдания. Почему ее не предупредили? И что происходит с ней? Чем она так согрешила, чтобы заслужить подобное? Или это действительно плата за прелюбодеяние? Прелюбодеяние, плодом которого явилась новая жизнь, так настойчиво стремящаяся к свету? Так дерзко вступившая в поединок с собственной матерью? Но ведь они должны были стать союзниками и сражаться заодно! Неужели такое творится со всеми, или наказана только она одна?
Мысли лихорадочно метались в возбужденном, затуманенном мозгу. В уголках глаз блестели слезы. Отчаяние вновь охватило ее, когда боли начались вновь: неумолимые, вечные, невыносимые… и все же приходилось их выносить.
Эрин поднесла смоченную водой тряпочку к губам роженицы, и та, слишком слабая, чтобы пить из чаши, принялась жадно сосать. День перетек в вечер. Усталые, бледные женщины опустили руки, когда боль опять утихла и истерзанная роженица впала в состояние, более напоминавшее транс, чем сон.
— Нужно позвать повитуху, — настаивала Эрин. — Пусть вынет ребенка из тела госпожи.
Марджери вздрогнула. Они обе знали, что это такое: разрубленное на куски тельце младенца, разорванная, истекающая кровью мать, умирающая если не сразу, то потом, от родильной горячки.
— Может, ей стоит отдохнуть, и тогда мы сумеем помочь ей, — неловко пробормотала она. — Гнев господина будет страшен, если случится то, что можно было предотвратить.
Эрин кивнула. Обе служанки еще помнили страшную ночь на корабле и радость Гая, обнаружившего, что леди Магдалена будет жить.
Эрин снова намочила тряпочку и осторожно вытерла лицо Магдалены. Ее веки чуть поднялись, а глаза на какой-то миг прояснились.
— Госпожа, нужно послать за повитухой, — настойчиво предложила Эрин, — иначе ребенок не родится.
Магдалена покачала головой:
— Я не хочу… пока есть силы терпеть…
На глазах у изумленных женщин она словно собралась для последнего усилия. Но лицо вновь исказила гримаса боли. Тяжело дыша, Магдалена упала на подушки, стараясь противостоять пытке.
В темном небе поднялась луна: тонкий полумесяц на бархатном покрывале. Женщины принялись перебирать четки в страстной молитве.


Гай де Жерве снимал доспехи в своем шатре, неподалеку от ристалища, устроенного на равнине, за замком Компьен. Солнце только что спустилось за горизонт.
— Вина, господин, — сказал Джеффри, протягивая чашу. — Вы храбро сражались.
— Угу, — рассеянно промычал Гай, подходя к входному отверстию и потягивая вино. Свежий ветерок приятно овевал лицо, принося прохладу после стольких часов, проведенных в душном шлеме с опущенным забралом. Тело, освобожденное от тяжелых лат, было гибким и ловким. Сама усталость казалась приятной, как и ожидание пиршества, которым обычно кончались турниры. А потом сладкий сон в постели…
Но почему он не чувствует ожидаемой благодати?
Гай нахмурился и поднял глаза к вечерней звезде, засверкавшей на темном небе, и неожиданно подумал, что уже через два часа он может оказаться в замке де Брессе. Вот только к чему пускаться в путь ночью?
Вряд ли его спутникам придется по душе такой приказ. Да и кому понравится остаться без роскошного ужина и подвергнуться опасности нападения? Но если он решит уехать, они будут обязаны последовать за ним. И что за вздорная идея, когда впереди ждут пир, хорошая компания, удобная постель и спокойная поездка домой с самого утра?
Гай резко отвернулся от входного отверстия.
— Мы возвращаемся в Брессе, Джеффри. Сообщи рыцарям и слугам. Выезжаем немедленно.
Вскоре всадники полетели по направлению к замку Брессе. Никто не посмел оспорить странный каприз лорда де Жерве, но все пришпоривали коней, потому что, оставшись голодными, измученные после целого дня схваток, стремились поскорее оказаться в стенах замка. Если кто-то и жаловался, то шепот не достигал ушей их мрачного, угрюмого сюзерена.
Он и сам не знал, почему принял такое решение. Но знал, что иначе он не мог.
Было только десять вечера, когда они прибыли в замок. Магдалена не слышала повелительного сигнала герольда, требующего опустить подъемный мост и открыть ворота перед господином. Однако до служанок донеслись знакомые звуки, отдавшиеся эхом в спальне, где было открыто окно, чтобы впустить немного свежего воздуха в застоявшуюся душную атмосферу.
— Это господин, — сообщила Эрин, наклоняясь к Магдалене и вытирая ей лоб. — Господин приехал, госпожа!
Она не знала, слышит ли ее слова несчастная и понимает ли, но продолжала их повторять, в надежде, что они принесут ей утешение.
— Она вот-вот отойдет, — пробормотала повитуха, осторожно подкрадываясь к кровати. Магдалена по-прежнему не позволяла старухе прикасаться к себе, хотя не имела силы выгнать из комнаты. — Она и дитя погибнут уже через час, если я не вытащу из нее ребенка.
— Нет!
Каким-то образом эта фраза проникла в угасающее сознание роженицы.
— Не смей дотрагиваться до меня!
Ведьма, неодобрительно качая головой, снова спряталась в тени. Она предложила свою помощь, и, если ее отвергли, пусть сами расхлебывают последствия.
— Но, госпожа… — начала Эрин и тут же осеклась: дверь спальни со стуком распахнулась. Порог переступил Гай де Жерве, стягивая на ходу перчатки. Лицо, несмотря на загар, казалось серым от страха. Привратник сообщил, что леди де Брессе уже давно старается привести в мир своего младенца, а напряженная тишина в замке без слов сказала все, что ему следовало знать. На пути то и дело встречались хмурые люди со скорбными лицами, явно ожидавшие худшего.
— Как она?
— Плохо, господин, — откровенно призналась Эрин. — Ребенок не идет… а у госпожи кончаются силы.
Гай приблизился к постели и, не веря своим глазам, увидел страшно изменившееся лицо любимой. Глубоко запавшие глаза, окруженные фиолетовыми тенями, туго натянувшаяся на скулах кожа, словно вся плоть уже растаяла, оставив один лишь череп. Ее губы, чудесные, полные, зовущие губы сейчас истончились, превратившись в бескровные, истощенные страданиями ниточки.
— Она не подпускает меня к себе, господин, — взвизгнула повитуха. — Я бы вытащила ребенка: это единственный способ ее спасти. Но она не позволяет подойти к себе!
— Гай, — едва слышно выдохнула Магдалена, и он нагнулся еще ниже.
— Я здесь.
— Прогони ее. Не дай ей дотронуться до меня!
Гай нерешительно замялся, зная, что если велит повитухе сделать все возможное, та немедленно повинуется. Но поскольку Магдалена даже в этом состоянии умоляла избавиться от ведьмы, значит, так тому и быть.
— Священник, господин, — тихо подсказала Эрин. — Нужно послать за отцом Вивьеном, чтобы тот исповедал госпожу.
— Я не умираю, — снова донесся шепот с кровати. — И не умру…
— Пошлите за отцом Вивьеном. Пусть подождет в коридоре, на случай если возникнет необходимость. А ты, повитуха, уходи.
Гай сам не знал, что заставило его так сказать. Просто ощущал, что поступает правильно. Но теперь немного растерялся. Магдалена снова погрузилась в свой сумеречный мир. Его руки дрожали от потребности помочь ей, а душа холодела в тоске при виде искаженного лица, из которого, казалось, ушла вся жизнь.
— Я иду в церковь! — неожиданно воскликнул он. Там, у алтаря, он на коленях переждет эти страшные часы. — Пошлите за мной немедленно, если…
Он не договорил. Не мог высказать вслух то, что сковало льдом его сердце. То, что казалось неизбежным. Это любящее, страстное, своевольное создание скоро покинет мир живых, оставив Гая одного в безбрежной пустыне скорби, как уже было однажды.
Он уже подошел к двери, когда за спиной началась какая-то странная суета. Все еще держась за ручку, он обернулся. Эрин и Марджери наклонились над изножьем кровати.
— Что там?
Его голос прозвучал неестественно тонко и хрипло в комнате, где напряженное ожидание сменило унылую безнадежность бездействия.
— Ребенок… головка показалась, господин. Но госпожа не может ему помочь. Она ушла от нас.
— Нет!
Он ринулся обратно, бросился на колени у изголовья и коснулся холодного неподвижного лица.
— Этого не может быть!
Его пальцы провели по ее губам, замерли… Он не ошибся. Кожи коснулось легчайшее дыхание.
— Она не умерла, — тихо сказал он и смолк, услышав слабый, прерывистый крик. Глаза Магдалены открылись, и Гай, к своей радости, заметил искорку сознания в исполненных боли глубинах.
— Кончилось… — все, что сумела выдавить она.
— Девочка, господин, — сообщила Эрин, держа что-то на руках. — Маленькая, но, похоже, выживет, даже после таких тяжелых родов.
Гай встал и воззрился на свою голенькую, лежавшую на одеяле дочь. Такое жалкое, окровавленное, сморщенное создание причинило Магдалене несказанные муки!
Покачав головой, он осторожно прикрыл ребенка, прежде чем забрать у Эрин.
— Магдалена, вот твоя дочь. Он снова стал на колени и положил сверток ей на грудь.
— Здоровенькая? — Ее глаза опять открылись. С трудом приподняв руку, она дотронулась до малышки. — Она ведь восьмимесячная.
— Ты тоже родилась восьмимесячной, — вспомнил он, улыбаясь и придвигая ребенка к ее груди. — Так твой отец говорил.
Глаза слегка блеснули, словно это вроде бы неуместное откровение странным образом утешило ее, связав с младенцем, лежавшим на ее груди. Потом тонкие веки с голубыми жилками устало опустились, обмякшая рука сползла вниз. Зато щеки едва заметно порозовели. Собственно говоря, это трудно было назвать румянцем. Так, налет, преобразующий былой сероватый оттенок смерти в сладкий сон выздоровления.
— Господь милостив, — прошептала Эрин. — Если не начнется лихорадка, думаю, она поднимется… и ребенок тоже выживет.
— Мы должны умыть и переодеть ее, господин, — вмешалась Марджери, поднимая ребенка.
Гай словно впервые заметил, что женщины едва держатся на ногах. Обе провели у постели роженицы восемнадцать часов.
— За сегодняшний тяжкий труд я дам вам приданое, — пообещал он. — И за нежную заботу о госпоже… за вашу преданность.
Он говорил тихо, но с таким чувством, что обе чуть не прослезились.
— Нашу преданность нет нужды покупать, господин, — заметила Эрин.
— Верно, зато ее необходимо вознаградить, — возразил он, направляясь к двери. — Пошлите за мной, когда госпожа придет в себя и наберется сил.
Магдалена проспала много часов. Она не почувствовала, когда ее обтирали теплой водой, смывая родильную кровь, когда на постели меняли простыни, когда открывали окно пошире, избавляясь от неприятных запахов, не слышала плача ребенка и едва осознала, что девочку прикладывают к ее груди и белая, дающая жизнь жидкость потекла в жадный голодный, усердно тянувший за сосок ротик.
Она проснулась, когда уже садилось солнце. В комнате царили тишина и покой. Магдалена лениво повернула голову на подушке. Эрин и Марджери дружно посапывали, лежа на соломенных тюфяках у кровати. Рядом стояла деревянная колыбель, и рука Эрин бессильно лежала на перильцах, свидетельствуя о том, что служанка честно укачивала новорожденную, прежде чем сон ее одолел. Магдалена не видела, что творится в колыбели, но, к собственному удивлению, без всяких усилий повернулась на бок и, опершись на локоть, подняла голову с подушки. Ее глазам предстал маленький холмик под белым покрывалом, но, перегнувшись через край кровати, она заметила крохотную макушку, поросшую легким светлым пушком.
Мгновенно устав, она снова упала на подушки и улыбнулась. Если лежать очень смирно, она услышит дыхание младенца, прерываемое, правда, негромкими всхлипами и сопением, что поначалу встревожило Магдалену. Однако вскоре она успокоилась, уловив некий странный, непонятный, но все же определенный ритм. Ей хотелось взять малышку на руки, но недоставало сил. Как ни удивительно, но ужас недавних родов померк. О, она помнила бесконечное отчаяние нестерпимой боли, беспомощности, но это скорее была память разума, а не плоти.
Шум, доносившийся из колыбели, изменился, сопение превратилось в почмокиванье. Тонкий крик пронесся по комнате. Незнакомая до сих пор тревога стиснула сердце Магдалены. А жалобный крик все усиливался. Она попыталась встать, мучимая порывом дотянуться до ребенка, сделать все, чтобы его успокоить. Но Эрин, заспанно моргая, уже поднималась с пола.
— Тише, милая, — пробормотала она, принимаясь раскачивать колыбель.
— Дай ее мне, Эрин.
— А, вы проснулись, госпожа. Она проголодалась. — Эрин вынула девочку из колыбели. — И обмочилась. Давайте я сначала сменю пеленку.
— Не стоит, — ответила Магдалена, протягивая руки. — Не могу вынести ее плача.
Эрин наспех завернула мокрого младенца в простыню и протянула матери. Магдалена вложила сосок в крохотный открытый ротик, потрясенно глядя на ту, которой дала жизнь. Сжатый кулачок упирался в ее набухшую грудь. Крошка тянула губками сосок, хлюпала и, нечаянно выпустив, сразу закричала. Потом снова уткнулась в источник теплого молока и успокоилась. Щечки довольно раздувались.
— Где господин? — спросила Магдалена, отрывая взгляд от завораживающего зрелища. Она помнила, что он пришел в самый последний, самый страшный час ее мук, но память сохранила только смутное ощущение решимости, словно кто-то влил в нее силы, отогнав стоявшую у изголовья смерть. — Он видел своего ребенка?
— Да, госпожа. Послать за ним? Он велел позвать его, как только вы придете в себя.
— Так и сделай, но не прежде, чем мы с девочкой снова будем свежими и благоухающими. От меня плохо пахнет, Эрин, а волосы растрепаны. И малышка насквозь мокра. Нельзя же показывать ее отцу в таком состоянии.
Эрин ткнула ногой спящую Марджери, и та со стоном повернулась на бок.
— Просыпайся, лентяйка! Госпоже нужны горячая вода и овсяная каша с пряностями. Да и ребенка надо искупать перед приходом господина!
Марджери энергично потерла глаза и, оглядев мать и ребенка, удовлетворенно кивнула, несмотря на усталость.
— Сейчас пойду на кухню. Господин не велел звонить в колокола, чтобы возвестить о благополучном рождении ребенка. Не хотел будить леди. Но теперь пусть звонят.
Она поспешила к двери, и уже через полчаса колокола всех четырех башен разнесли по всей округе радостную весть о рождении наследницы владений де Брессе. Конечно, мальчик был бы предпочтительнее, но и эта малышка поможет сохранить владения де Брессе под властью герцога Ланкастера.
Гай услышал торжественный перезвон, выходя из казарм. Он пытался провести часы, оставшиеся до свидания с Магдаленой, занимаясь обычными делами, старался вести себя так, словно жизни матери и ребенка были важны для него только как для верного слуги своего господина. И таил в душе сладостно-горькую радость, мучительное счастье отцовства, которое не мог признать открыто, а также невыразимую благодарность Богу за то, что пощадил и не отнял у него Магдалену.
Повинуясь странному порыву, он свернул в сад, где под деревьями буйно цвели колокольчики и нарциссы, нарвал охапку. Пальцы стали липкими от вытекавшего из толстых стеблей сока, неожиданно напомнившего о соках любви, с таким восторгом изливавшихся в ее лоно. Гай глубоко вдохнул терпкий весенний, круживший голову аромат. Аромат Магдалены.
Собрав букет, он вышел из сада, поднялся по внешней лестнице и направился к покоям Магдалены. Дверь была приоткрыта. Он толкнул ее. Эрин и Марджери не было. Магдалена сидела на большой кровати, все еще бледная, но улыбающаяся, и, завидев его, протянула руки.
Гай осторожно прикрыл дверь и шагнул к Магдалене.
— Тебе уже лучше, любимая?
— Несравненно. Что за чудесные цветы! Она подняла ребенка, спящего на сгибе ее руки, и протянула ему.
— Ваша дочь, господин.
Гай рассыпал цветы по одеялу. Желтые, голубые и белые мазки живописно перемешались на постели. Он взял ребенка. Магдалена тем временем сгребла цветы и зарылась носом в душистые лепестки, улыбаясь глазами, когда заметила, как смягчилось суровое лицо и пальцы, привыкшие к мечу и стали, осторожно обводят розовую щечку.
— Зои, — объявила она. — Я назову ее Зои, милорд. Дар жизни.
— Зои, — повторил он, коснувшись крохотного курносого носика. — Вряд ли это имя подходит для Плантагенетов, милая.
Лицо Магдалены словно отвердело.
— Она не обязана называться в угоду Плантагенетам! Это наше дитя, Гай, и будет носить то имя, которое мы для нее выберем. Имя для любви. Не для династии.
Гай поднял девочку повыше и, словно благословляя, поцеловал сморщенный лобик.
— Значит, Зои, — мягко сказал он. — В подтверждение жизни и любви.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Почти невинна - Фэйзер Джейн



Ооо. Это просто нечто. Такого суперского романа еще не читала. Такой накал. Столько любви и сколько всего пришлось вынести гл.героям. самый лучший роман что читала. Столько страданий и боли но любовь всегда победит. Читать всем. Стиль похож на стиль симоны вилар макнот линдсей всесте взятых
Почти невинна - Фэйзер Джейннекая
13.10.2013, 15.27





нелепый сюжет, какая-то санта-барбара
Почти невинна - Фэйзер Джейннадежда
16.02.2014, 18.55





Интересный роман, чувственный, страстный, немного порочный. Отличается мрачными тайнами, интригами, своеобразной изощрённостью, но ... любовь торжествует вопреки всему!
Почти невинна - Фэйзер ДжейнAlina
15.03.2014, 19.17





Прекрасный роман. один из лучших у автора. Все ГГ хорошие и порядочные люди,поэтому грусть вызывает и гибель некоторых, но любовь дожидается своего часа, когда всё разрешается именно так, как должно было случиться сразу. Огромная страстная любовь и немного грусти. Сложные перепетии судьбы описаны на фоне событий 100-летней войны с исторической достоверностью.Обязательно читайте. Не понимаю, почему рейтинг не 10.
Почти невинна - Фэйзер ДжейнИрина
9.05.2015, 21.34





Роман хороший. Читать!rnВесьма симпатичны все главные герои
Почти невинна - Фэйзер ДжейнСофия
13.07.2015, 17.21








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100