Читать онлайн Вот тако-о-ой!, автора - Фербер Эдна, Раздел - Глава восьмая в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Вот тако-о-ой! - Фербер Эдна бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.33 (Голосов: 6)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Вот тако-о-ой! - Фербер Эдна - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Вот тако-о-ой! - Фербер Эдна - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Фербер Эдна

Вот тако-о-ой!

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава восьмая

В октябре женщины в Ай-Прери передавали друг другу новость, что миссис де Ионг находится «в ожидании». Дирк де Ионг родился в спальне над столовой в пятнадцатый день марта, нервничавшая, мятущаяся мать его почувствовала себя с его рождением глубоко счастливой. Отец же был так горд, имел такой тщеславный и сияющий вид, словно главная заслуга в этом деле принадлежала ему. Имя Дирк казалось Селине жестким, ей представлялся при этом кто-то высокий, прямой и тощий. Но его выбрал Первус. Это имя носил его дед.
В долгие месяцы, прошедшие с ее свадьбы до рождения сына, Селина иной раз возвращалась мыслью к первой зиме, проведенной ею в Ай-Прери. Вспоминала ледяную постель, черный «барабан», печь в школе, отмороженные руки и ноги, ненавистную ей свинину за ужином, завтраком и обедом – все это ей казалось теперь сладостным сном; то была пора беспечности, свободы, беззаботного счастья. Эта холодная комнатка была ее собственной комнатой, длинная дорога в школу в жестокий мороз казалась ей теперь просто веселой прогулкой, а возня с печью – игрой; все вспоминалось с таким теплым чувством.
Первус де Ионг любил свою красивую молодую жену, и она любила его. Но молодая любовь, чтобы расти и крепнуть, нуждается в теплоте, красоте, красках. Она превращается в прозу и выдыхается, когда встаешь в четыре часа утра с тем, чтобы начинать трудовой день, а кончаешь его в девять, после семнадцати часов физического труда, с онемевшими членами и головой, отупевшей от усталости.
Было сырое лето. Саженцы помидоров, заботливо подготовленные Первусом в расчете на сухую погоду, погибли. Кормовые травы взошли тоже не особенно хорошо. Чтобы добиться улучшения положения, надо было работать, попросту надрываясь. Первус и наемный его работник Ян Стин пользовались ручной сеялкой и ручным культиватором. Селине они оба представлялись рабами всех этих всходов, корней, почек, которые кричали им на тысячу голосов: «Выпустите нас, дайте нам вырасти». Селина за зиму, проведенную на ферме Пулей, слышала не раз, что Клаас, Ральф, Якоб работали в летние месяцы с утра до ночи, но те месяцы, когда она жила с ними, как раз были периодом отдыха и бездействия для земледельцев. Она приехала в ноябре. Вышла замуж в мае. С мая же по октябрь самая страдная пора для фермеров. Земля требует работы, работы до изнеможения. Селине и не снилось никогда, что людям приходится так тяжело трудиться ради куска хлеба. До приезда в Ай-Прери она ничего не знала об этой стороне жизни деревни. Теперь она видела каждый день, как муж ее своими мускулами, потом, трудом, который был так тяжел, что становился не радостью, а страданием, заставлял землю давать ему пропитание. Весь июнь, июль, август и сентябрь прекрасная черная земля прерии на много миль вокруг рожала изо всех сил, дышала изобилием. В это время в Селине выросло чувство к земле, которое она сохранила на всю остальную жизнь. Ребенок, которого она носила в своем чреве в это лето, как-то сближал ее с этой землей, этой матерью, такой ласковой и щедрой, когда она, оплодотворенная и удобренная людским потом, сыплет обильные дары своим рабам. Часто в разгаре работы по дому или на кухне Селина останавливалась в дверях, задумчиво глядя в сторону полей. Там колыхались зеленые волны, набегали одна на другую – и вся земля вокруг походила на сплошное безбрежное зеленое море.
Как для Клааса капуста оставалась только капустой и ничем больше, так и Первус, глядя на свои редис, морковь, свеклу, лук или турнепс, видел в них только продукты, которые надо было отвоевать у земли в возможно большем количестве, потом собрать и продать на рынке. Для Селины же эти продукты земли были такой же частью огромного организма живого мира, как и Первус, земля, солнце, дождь. Маленький жалкий клочок распаханной земли превращался в храм; флегматичные голландско-американские фермеры – в жрецов, служивших у алтаря Божественной Земли. Селина думала о детях в больших городах. Если они сохраняют свои розовые щечки, свои ясные глазки, если нормально растут и развиваются, то обязаны они этим таким, как Первус и его товарищи-фермеры, доставляющие им продукты своего труда. На десятки миль вокруг в полях Верхней Прерии гнули над землей спины эти терпеливые, истомленные трудом люди, и никто из них не задавался мыслями о значении его труда, о роли, какую он играет в мире.
Селина пыталась поделиться с мужем этими думами. Он только молча смотрел на нее своими большими синими глазами, но она не могла прочесть в них, чувствует ли он то же, что она. Впрочем, как-то раз он разразился следующей гневной тирадой:
– Работа фермера! Ты видишь в ней какое-то величие?! Это труд раба. Вчера я за воз моркови не выручил в городе достаточно для того, чтобы привезти тебе все необходимое для ребенка. И может случиться, что у тебя не будет одежды и пеленок для него, когда он родится. Лучше бы я, кажется, скоту скормил все свои овощи, чем снабжал ими Чикаго!
Первус ездил в Чикаго на базар аккуратно через день. В течение всего июля и августа он неделями не раздевался, спал, где приткнется, урывками. После трудового дня оба они с Яном Стином нагружали телегу собранными за день овощами. В четыре часа надо было отправляться в постылое путешествие в город.
Исторический старинный Сенной рынок (Хай-Маркет) на Рандольф-стрит в Чикаго превратился постепенно в сборный пункт всех огородников из окрестностей города. Кто приезжал раньше, захватывал место получше. Первус старался попадать на рынок к девяти часам вечера накануне базара. Часто плохая дорога была причиной того, что он опаздывал и торговал на следующее утро не очень успешно. Ночью площадь Хай-Маркета представляла собой интересное зрелище. Она вся бывала запружена телегами с овощами. Собственники их большей частью спали наверху, на груде товара, или прикорнув на переднем сиденье, или растянувшись на земле на мешках. Лошади, выпряженные, отдыхали или жевали сено в стороне, пожалуй, с большим комфортом, нежели люди. Вблизи рыночной площади было много постоялых дворов и меблирашек, где за двадцать пять центов можно было получить комнату для ночлега. Но комнаты были маленькие, душные, не особенно опрятные, постели там немногим удобнее телеги и мешка. Кроме того, двадцать пять центов, а это цена целого бочонка помидоров, за двадцать пять центов продавался мешок картофеля. Капуста, каждый кочан которой весил фунтов пять, шла по два доллара сотня. Если вы возвращались домой с десятью долларами в кармане, это означало, что вы ничего не заработали. Это была только себестоимость товара. Нет, нельзя было платить двадцать пять центов за привилегию проспать в кровати ночь – это было фермерам не по карману.
В один июньский день, примерно через месяц после их свадьбы, Селина захотела сопровождать Первуса в Чикаго. Они выехали тотчас же после обеда, в четвертом часу дня, и добрались до города рано, хотя дорога была еще размыта поздними майскими ливнями. Это было вроде свадебного путешествия, потому что Селина никуда еще не выезжала со дня их свадьбы. Солнце пекло сильно. Селина выглядывая каждую минуту из-под зонта, веселая и оживленная, болтала без умолку, сыпала вопросами и восклицаниями, вертела головой во все стороны. Временами ей хотелось, чтобы Первус несколько охотнее и быстрее откликался на ее настроение. Эта живая маленькая женщина походила на дружелюбного резвого терьера, прыгавшего и увивавшегося вокруг солидного, тяжеловесного сенбернара.
Всю дорогу она развивала чудесные планы, родившиеся в ее голове за последний месяц. Ей не понадобилось целого месяца для того, чтобы открыть, что этот широкоплечий великан, который стал ее мужем, – попросту большое дитя, доброе и мягкое, но не отличавшееся избытком ума и инициативы. И ему никогда не понять было того огня, той сложности душевных движений, того – от отца – авантюризма, какие были свойственны Селине.
Как все юные новобрачные, Селина храбро решила переделать своего супруга. Он ведь был хорош собой силен, кроток, но флегматичен, консервативен, угрюм. Ей следовало сделать его смелым, бодрым, всегда добивающимся успеха, легким на подъем.
И пока телега подпрыгивала по Гельстедской дороге, она в длинных и пламенных тирадах излагала мужу некоторые из своих планов.
– Первус, нам надо выкрасить дом в октябре, до наступления морозов, когда окончатся полевые работы. В белое с зеленым, будет премило. Или пожалуй, белый цвет непрактичен? Так, может быть, сделаем зеленый с темно-зеленой отделкой? Будет прекрасный фон для мальв у стены (те мальвы, что они с Ральфом посадили, пока не показывались из земли). Да, а потом еще – этот западный участок Мы его будет тренировать?
– Гм, дренировать, – пробурчал Первус. – Это – глинистая почва. Дренируй не дренируй, глина глиной останется. Твердая глина.
У Селины ответ был наготове:
– Я знаю, но у тебя был до сих пор худой дренаж. И – погоди, погоди! – нужен чернозем. Я знаю, что такое чернозем. Это – сгнившие овощи. Их целая куча всегда за нашим хлевом, и ты удобрял ими хорошие участки. Ведь не весь же западный участок – глина, часть – болотистая. Тут дренаж поможет. И удобрение. Поташ и фосфориты.
Первус залился смехом, сильно удивив и оскорбив этим свою ученую супругу. Заметив это, он покровительственно погладил своей большой загорелой рукой ее щеку, покрасневшую от обиды, потом ласково ущипнул ее.
– Не тронь, – сказала Селина и откинулась назад. Она впервые отстранила его ласку.
Первус снова засмеялся:
Ладно, ладно. Школьная учительница, превратившаяся в фермера. Я думаю, даже вдова Парленберг не знает столько, сколько моя маленькая фермерша (он снова захохотал) о поташе и… о чем еще? Скажи мне, Лина, откуда ты это выудила, все эти вещи насчет обработки земли?
– Читала в книге, – сказала Селина почти сварливо. – Посылала за ней в Чикаго.
– Книга, книга! – Он хлопнул себя по колену. – Фермер-огородник с книгой. Ха-ха-ха!
– Но отчего же нет? Тот, кто написал эту книгу, смыслит в сельском хозяйстве больше, чем все в Ай-Прери. Ему известны все новые методы. А вы работаете в точности так, как работали ваши отцы, деды.
– Что годилось для моего отца, годится и для меня.
– Нет, не годится, – восклицала Селина. – В книге говорится, что глина хороша для капусты, гороха, бобов. Там учат вас, как ее использовать. Вот что. – Раз начав, она уже не могла остановиться. – И нам надо завести двух лошадей, чтобы возить телегу на базар. Это сбережет время, ты не будешь опаздывать на базар. Две лошади и новая телега, зеленая с красным, как у Клааса Пуля, вот бы хорошо.
Первус уставился прямо перед собой на уши лошади совершенно так же, как когда-то Клаас Пуль во время первого путешествия Селины по этой дороге.
– Недурные разговоры. Недурно.
– Это не разговоры. Это – планы. Отчего ты не хочешь строить их?
Селина ударила бессильным кулачком по колену. Это была уже серьезная ссора. Дальше не шло никогда. Но Первус вел свою линию: прошло два года, а западный участок все еще представлял собой глинистое, неплодоносящее место. А старый дом стоял такой же облезлый, некрашеный.
В ту ночь в Чикаго они ночевали в одной из двадцатипятицентовых комнат гостиницы у рынка. Спал собственно один только Первус. Жена его лежала без сна, прислушиваясь к шуму большого города, от которого совсем отвыкла, и глядя в синюю мглу за окном, пока эта мгла не начала сереть. Она, быть может, немного и поплакала. Но утром Первус, если бы он был человеком наблюдательным, мог бы заметить одно: что линия рта на лице его жены стала особенно четкой и твердой, а это означало, что не забыто ничто – ни окраска дома, ни дренаж, ни удобрение поташем и фосфоритом, ни вторая лошадь и новая телега.
Селина поднялась еще до четырех, в одно время с мужем, довольная, что может уйти из душной комнатушки с грязными зелеными обоями. В ресторанчике первого этажа они позавтракали кофе и хлебом. Первус пошел за лошадью. Ночной сторож получил вторые двадцать пять центов за то, что стерег ночью нагруженную овощами телегу. Заря еще только занималась, когда базар начался. Селина, наблюдавшая с телеги, подумала, вспоминая свои мысли там, в поле Ай-Прери, что продукты, ради которых Первус трудится, пока не заболит спина и не устанут до изнеможения руки, распределяются здесь до смешного случайным, рискованным, пожалуй, даже гибельным образом. Но не сказала ничего.
Так прошел год, за ним другой. Первус ни за что не хотел, чтобы его жена работала в поле, как жены и дочери остальных фермеров. Наличных денег у них почти никогда не имелось. Первусу было очень трудно даже выплачивать Яну Стину его месячное жалованье в мае, июне, июле и августе, хотя Стин получал гроши, так как считался дурачком и неумехой.
Селина многому научилась за этот первый и второй годы, но говорила она теперь мало. Она хозяйничала в доме – тяжелая, грязная и бесконечная работа – и старалась сохранять свежий и щеголеватый вид, насколько это было возможно. Теперь она поняла, отчего у Марты Пуль в ее 28 лет изможденное лицо, небрежные, некрасиво сшитые платья, тяжелая походка.
Ральф часто навещал ее. Он находил в их доме тишину и покой, которых не знали на ферме Пулей, где всегда стояли шум и суета. Чтобы сделать дом уютным и привлекательным, Селина решилась пустить в ход свой маленький капитал – четыреста девяносто семь долларов, оставленных ей отцом, и последний из тех чудных бриллиантов, который еще оставался у нее. Она зашила его в рубец старой фланелевой кофточки. Как-то она показала его Первусу.
– Если это продать, мы могли бы, пожалуй, выручить столько, что хватило бы и на дренаж и на многое другое.
Первус взял камень, взвесил его на своей широкой ладони, сощурился, как он всегда делал, когда обсуждался вопрос, в котором он ничего не смыслил.
– Сколько ты могла бы получить за него? Пятьдесят долларов, быть может. А мне надо не пятьдесят, а пятьсот.
– У меня есть пятьсот. У меня ведь есть в банке.
– Ну что ж, пожалуй, подумаем об этом будущей весной. Нынче у меня дела и без того по горло.
Селине этот аргумент казался неубедительным и близоруким. Но она была так недавно замужем и не умела еще отстаивать свое мнение. Она была слишком влюблена, слишком еще несведуща в вопросах фермерского хозяйства.
Зато мечту о беленькой лейке и о щетке она осуществила. Неделями все мылось, чистилось, терлось в доме де Ионгов. Кажется, не вмешайся Первус, Селина бы со своей лейкой и трехдюймовой щеткой принялась и за наружные стены дома. На окнах появились канифасные гардины, безобразный диван в гостиной покрылся самодельным ковриком. Ральф с увлечением помогал ей устраиваться, оба с восхищением рассматривали иллюстрированные каталоги магазинов и журнал «Дом и сад». Террасы, пруды с лилиями, кретон, камины, трельяжи, фонтаны – все вызывало восхищение, восклицания, иногда критическое обсуждение. Селина колебалась между английским коттеджем с зеленеющей аркой, выступающим окном и итальянской виллой с просторной террасой, где она будет гулять вся в белом с большой собакой – русской лайкой. Если бы обитатели Ай-Прери услыхали когда-нибудь один из этих разговоров между женой фермера, которая все еще оставалась юной девушкой, и мальчиком – сыном фермера, который никогда не был вполне ребенком, они развели бы руками от изумления и ужаса. Но Ай-Прери ничего не слышало и вряд ли поняло бы что-нибудь в этих беседах, оставшихся только беседами.
У Селины были пока две красивые вещи: сделанный Ральфом сундук и неполный прелестный сервиз, принадлежавший еще матери Первуса и его бабке. Она всегда поила Дирка молоком из одной из этих изящных и хрупких чашечек ей хотелось окружить своего мальчика красивыми вещами. Первус пытался протестовать, называя это сумасшедшими фантазиями, но потом оставил ее в покое.
Селина вставала всегда в четыре часа утра. Наскоро, механически одевалась. Надо было успеть приготовить завтрак к тому времени, когда Первус и Ян придут из конюшни, запрягши лошадь. Потом надо было убрать дом, почистить овощи и приготовить все к обеду, надо было шить, стирать, гладить, потом стряпать. Она придумывала способы, как бы поскорее все проделать, как бы сэкономить время, даже движение, и видела ясно, как нелепо, нерационально все было устроено и распределена работа на маленькой ферме. Во всем чувствовался недостаток предусмотрительности, недальновидность, граничившая с тупостью, наконец, отсутствие воображения. Селина была привязана к этому большому, неразвитому мальчику, который был ее мужем. Но, несмотря на розовые очки любви, она ясно видела, что он собой представляет. И в том, что она начала усердно накапливать знания по сельскому хозяйству, по культуре растений, по вопросам сбыта продуктов, – в этом сказался как будто дар предвидения. Вслушиваясь, всматриваясь, она узнавала многое о свойствах почвы, посадок, погоды, спроса на базаре. Только об этом ведь и говорили дома и в поле изо дня в день. Этот маленький, в двадцать пять акров, участок огорода был не то, что обширные, богатые фермы Иллинойса и Канзаса с их бесконечными просторами, засеянными пшеницей и рожью, рисом и ячменем. Здесь все было таких скромных размеров: акр того, два акра этого. Одна корова, один-два десятка цыплят, одна лошадь, две свиньи. В этих хозяйствах была налицо вся оборотная сторона сельской жизни и ничего – из его положительных сторон. Селина жаждала довести до совершенства обработку каждой пяди земли на их маленькой ферме. Вот западный участок был бесплоден большую часть года. И не было средств на то, чтобы дренировать и удобрить его. Не было денег на приобретение доходного соседнего клочка земли. Она ничего еще не знала о так называемом интенсивном хозяйстве, но именно это рисовалось ей в мечтах.
Хозяйству Первуса не хватало искусственной защиты против предательского климата области Великих озер. Здесь то держалась истомляющая влажная тропически-жаркая погода, во время которой от земли подымались сильные испарения и все росло быстро, просто на глазах, то вдруг налетал с озера Мичиган ледяной ветер, губя нежные всходы. В таком климате нужны многочисленные и различные приспособления, чтобы защищать посевы и посадки от резких колебаний погоды. Но здесь не имелось почти ничего.
Селина смутно разбиралась во всем этом. Она бродила по дому, работая по хозяйству, то веселая, то задумчивая, в зависимости от своего физического состояния. Беременность ее протекала довольно тяжело.
Иногда ранней осенью, когда дни стали прохладнее и ей легче было ходить и работать, она отправлялась туда, где муж и Ян Стин собирали овощи, чтобы отвезти их ночью на базар. Здесь она любила стоять с шитьем в руках, а ветер ласково шевелил ее волосы, развевал платье; иногда она присаживалась на кучу пустых мешков и шила, ожидая, когда мужчины закончат работу. В эти часы она была спокойнее и счастливее, чем когда-либо. Только иногда в глазах ее мелькало что-то очень похожее на тоску, когда она глядела на большие темные пятна пота на голубой рубахе Первуса.
Так приходила он сюда по вечерам всю осень. Как-то в один из редко выпадавших на его долю свободных часов Ральф Пуль пришел помочь при посадке пионов, которые Первус привез ей в подарок из Чикаго. Ральф выкопал широкую и глубокую борозду, унавозил ее, грядки с пионами, по замыслу Селины, должны были двойным полукругом расположиться перед фасадом дома. Она уже мысленно видела, как они зацветут будущей весной, нарядные, ярко-розовые. Наконец пионы были высажены и Ральф принялся помогать Первусу и Яну, не разгибавшим спины над поздним редисом и свеклой. День был весь – золото, лазурь и пурпур. Мягкий, ласкающий теплый воздух, который смакуешь как золотистый шартрез.
Связки овощей, уже приготовленные для укладки в корзины, были разбросаны повсюду. Редис краснел, как коралл на черной блестящей земле. Селина вдруг сорвала одну такую красную и зеленую головку и воткнула ее себе в прическу над ухом, как цветок.
Это была глупая детская выходка, но она почему-то не показалась такой никому. Щеки Селины алели, все лицо потеряло свою прежнюю прозрачность и было позолочено солнцем; темные волосы рассыпались завитками вокруг лба, и ветер играл ими. Она несколько располнела, так как была уже на четвертом месяце беременности, грудь развилась, нежная шея выступала из раскрытого ворота.
Смеющаяся, сразу помолодевшая, она была так хороша в эти минуты, что Ральф не мог удержаться от восклицания, а Первус и Ян подняли глаза от земли и загляделись тоже. Селина закинула руки за голову, вся охваченная приливом радости жизни, и сделала несколько шагов, словно в танце.
Первус де Ионг вдруг вышел из своей обычной сдержанности и уравновешенности. Такие взрывы бывали у него очень редко, Селина с той ночи – много месяцев назад в кухне Пулей – не видала этого синего пламени в его глазах. Но тот пламень был горячим, греющим и нежащим, подобно сегодняшнему дню. А этот блеск походил на блеск льда или стали в лучах солнца, этот блеск замораживал.
– Выбрось это из волос. Постыдилась бы. – Он шагнул к жене, вынул редиску из ее волос, бросил ее на землю и придавил тяжелым каблуком. Длинная прядь волос, упавшая с головы от движения его руки, спустилась ей на плечо, но она не поправляла ее. Она стояла, точно застыв, побледневшая, с неподвижными, расширенными глазами.
Гнев де Ионга объяснялся свойственным узкому мещанскому уму страхом сплетен и пересудов. Он знал, что Ян Стин будет рассказывать всем в Ай-Прери, как жена Первуса де Ионга воткнула в волосы красные редиски и танцевала в поле, словно падшая женщина.
Селина поспешила уйти в дом. Это была серьезная размолвка. Много дней она ходила, словно раненная в самое сердце, пристыженная, расстроенная. В конце концов они, разумеется, помирились. Но что-то, еще оставшееся в ней от ее девичества, покинуло ее теперь навсегда.
За эту зиму она так часто чувствовала себя ужасно одинокой. Она никогда не могла избавиться от своей тоски по общению с людьми, по их дружбе. Она была дочерью города, эта общительная, жаждущая впечатлений и веселья маленькая женщина, погребенная на глухой ферме среди снежной прерии.
Иллинойса в обществе одного только мужа, который на разговоры смотрел как на тяжелую необходимость и одно из неудобств жизни.
Селина редко виделась с Пулями, она вообще очень редко выбиралась за пределы своего маленького хозяйства. Передняя комната – гостиная – была ужасно холодной, но Селина иногда спускалась туда с шалью на плечах и подолгу просиживала у замерзшего окна, высматривая какую-нибудь проезжающую повозку или случайного прохожего. Она не жалела себя, не раскаивалась, что вышла замуж. Она испытывала, несмотря ни на что, внутреннюю удовлетворенность женщины, готовящейся стать матерью. И Первус, хоть иногда и не понимал ее, был нежен, предупредителен.
Два года, последовавшие за рождением Дирка, Селина вспоминала как-то смутно, как вспоминается сон, в котором нераздельно смешались ужас и счастье. Мальчик унаследовал живость матери, но был блондин, как его отец, и больше походил на последнего. Это был довольно неуклюжий и крепкий ребенок, веселый и предприимчивый, почти никогда не плакавший и не капризничавший. Когда ему минул год, у Селины родился второй ребенок – девочка, которая умерла тотчас же по рождении.
За эти два года Первус два раза болел серьезно. Это были так называемые приступы ревматизма, скручивавшие его обычно после посадок ранней весной, когда часто приходилось работать по щиколотку в воде. Он сильно страдал от боли во время этих приступов и бывал тогда похож на разъяренного быка. Половина жителей Ай-Прери была согнута и скрючена ревматизмом. Они передавали его в наследство своим детям вместе с этими сырыми полями, отнявшими у них здоровье и силы и все-таки благословенными в их глазах.
Соседи были очень внимательны к заболевшему де Ионгу. Женщины присылали разные голландские лакомства. Мужчины предлагали свою помощь в поле, хотя у них было своего дела выше крыши. Новый щегольской шарабан вдовы Парленберг часто можно было видеть под ивами во дворе де Ионгов. Вдова Парленберг, все еще не вышедшая замуж, привозила супы, цыплят, печенье, которые Селина упорно отказывалась пробовать. Вдова занималась благотворительностью. Чем несчастнее бывали ее ближние, тем больше душевного удовлетворения они доставляли ей, давая возможность проявить свою доброту и щедрость. Стоило ей услышать о чьей-нибудь болезни или о катастрофе, как она устремлялась к месту действия с подкрепляющим бульоном. И она любила, чтобы результаты ее благотворительности сказывались тут же, на глазах. Если она приносила свой бульон рано утром, то настаивала, чтобы пациент съел его тотчас же, хотя бы он и не был голоден.
– Съешьте все. Ешьте, пока он горячий. Вот вы уже лучше выглядите. Ну, еще ложку.
В бедственном положении де Ионгов она находила мелочное удовлетворение, маскируемое соболезнованием. Селина, слабая и измученная тяжелой второй беременностью, находила однако в себе силы отклонять попытки вдовы облагодетельствовать их. Вдова, шурша шелковыми юбками в убогой спаленке, где лежал Первус, сверлила Селину глазами, в которых жалость боролась с триумфом. В глазах же Селины, огромных на побледневшем личике, светилась воскресшая в ней гордость Пиков.
– Очень любезно с вашей стороны, миссис Парленберг, но я не люблю супа.
– Но это крепкий бульон из цыплят.
– Вот именно его-то мы и не любим, ни я, ни Первус. Но я уверена, что миссис Вурж найдет его превосходным. (Миссис Вурж – старая домоправительница Первуса, приходившая теперь иногда помогать Селине.)
Вот так прошли два года, наступил третий, а дом де Ионга все оставался непокрашенным, телега неподновленной, лошадь была по-прежнему одна.
Спустя три года после замужества Селина получила письмо от Юлии Гемпель, тоже вышедшей уже замуж. Письмо послано было по адресу Клааса Пуля и Жозина принесла его Селине. Со времени совместного учения в пансионе Фистер Селина не видела этого почерка и все же теперь узнала его сразу с легким волнением. Сидя на ступеньке кухонной двери в простеньком ситцевом платье, она прочла письмо.
«Милочка Селина!
Мне всегда кажется странным, когда на мои письма не отвечают; и я знаю, ты сочла, верно странным то, что я не ответила на твое.
Я нашла это письмо, написанное очень давно, когда на прошлой неделе разбиралась в маминых ящиках. Должно быть, ты писала как раз тогда, когда я была в Канзас-Сити, а мама спрятала письмо и ничего не сказала мне о нем. Я ее не упрекаю. Видишь ли, я писала тебе из Канзаса, но отсылала письма маме для пересылки тебе, потому что никак не могла запомнить этого нелепого адреса твоих хозяев в деревне.
Мама умерла три недели назад. На прошлой неделе я разбирала ее вещи – тяжелая обязанность, можешь мне поверить – и нашла два твоих письма, адресованных мне. Она их не уничтожила все же… Бедная мама!
Ну, дорогая Селина, ты, я думаю, и не знаешь еще, что я замужем. Я вышла за Майкла Арнольда из Канзаса. Арнольды были компаньонами папы, ты знаешь. Майкл начал работать с Па в Чикаго, когда Па оставил мясное и открыл какое-то другое дело; он очень разбогател, и у бедной мамы было в последние годы все самое красивое, и она была так счастлива… У меня двое ребят: Юджин и Полина.
Я становлюсь настоящей дамой из общества. Ты бы посмеялась, увидев меня. Я состою в Дамском комитете заботы об общественном благе.
Что ты на это скажешь?
Я думаю, ты слышала историю с инфантой Эулалией (испанской принцессой). Когда она прибыла в Чикаго на ярмарку…»
Селина, держа письмо в загрубевшей от работы руке, остановилась на миг, чтобы поглядеть на поля, расстилавшиеся вокруг нее, потом туда, где прерия сливалась с небом: вот ее мир. «Инфанта Эулалия». Она вернулась к письму…
«…прибыла в Чикаго, и миссис Поттер Пальмер должна была дать большой бал ради нее: миссис Пальмер – глава всего комитета и, надо тебе сказать, очень интересна – с седыми волосами, в черном бархате и бриллиантовом колье и всегда так чудесно одета.
Ну и вот – в самую последнюю минуту инфанта отказалась посетить бал потому, что она узнала, что миссис Пальмер – жена бывшего содержателя гостиницы. Вообрази себе. Конечно, ты помнишь знаменитый отель «Пальмер-Хаус».
Селина, с письмом на коленях, вспоминала…
В этот, третий, год их брака Селина начала работать в поле. Первус слабо протестовал, но он был болен, а овощи гнили в земле.
– Пускай пропадают, – возражал он. – Жены де Ионгов никогда не работали в поле. Ни мать моя, ни бабка. Это не женское дело.
Но Селина, после двух лет недомоганий и трудного процесса приспосабливания к новым формам жизни, теперь снова была здоровой и бодрой. Она даже снова была полна надежд – верный признак физического здоровья. И она ответила мужу коротко и решительно:
– Глупости, Первус. Работа в поле ничуть не тяжелее стирки, глаженья, уборки или стряпни у горячей плиты в августе.
– Не женская работа.
– Женская работа в доме – это самая тяжелая работа в мире. Оттого-то вы, мужчины, и не хотите браться за нее.
Селина стала часто брать маленького Дирка с собой в поле и усаживать его на кучу пустых мешков в тени, пока она работала. Он неизменно сползал с этого трона и начинал копаться в теплой черной земле. Или принимался «помогать» матери перекатывая своими ручонками большую свеклу и отскакивая назад всякий раз, как какой-нибудь корень задевал его.
– Гляди-ка. Да он уже настоящий фермер, – посмеивался Первус.
Но внутри Селины что-то протестующе кричало: «Нет! Нет!»
Весь май, июнь и июль Первус работал не только с утра до ночи, но и ночью при луне, и Селина работала вместе с ним. Часто им приходилось спать не больше трех-четырех часов за ночь.
Так прошло два, три, четыре года. На четвертый год Селина утратила своего единственного друга-женщину в Ай-Прери. Марта Пуль умерла в родах, что так часто случалось в этих местах, где несведущая и неряшливая бабка заменяет врача и акушерку. Умер и ребенок. Смерть не была милостива к Марте. Она не придала ни покоя, ни красоты этому бедному, рано увядшему лицу. Глядя на эту женщину, всегда такую деятельную и неутомимую, теперь странно неподвижную, Селина пыталась осознать, что она видит Марту в последний раз. Непонятно было, как это Марта может лежать покойно с ребенком в объятиях, когда в доме столько народу, и надо подавать стулья, стряпать на всех и прислуживать всем, когда брюки Клааса (он выходил к лошадям) покрыты внизу грязью и их надо вычистить, когда надо утихомирить громко воющих Герти и Жозину, казалось, вот-вот она встанет и примется за дело, вытрет пыль со стола в гостиной, блестевшего как зеркало, пока она была жива, мимоходом нежно проведет рукой по широко раскрытым глазам Ральфа, в которых не было слез.
«Никуда не уйдешь от жизни, – говаривала Марта, – разве только совсем перестанешь жить»
На этот раз она ушла, ушла далеко.
Ральфу было шестнадцать, Герти двенадцать, Жозине одиннадцать, когда умерла их мать. Что будет делать теперь эта семья без нее, служившей им всем, как верная рабыня? Кто будет следить за девочками, одевать их чисто, чинить им все? Кто, когда Клаас в припадке гнева обрушится на Ральфа за его «дурачества», скажет:
– О Пуль, оставь же мальчика в покое. Он ничего худого не делает!
Кто будет опекать самого Клааса: варить ему пищу, стирать его одежду, утюжить его сорочки, гордиться своим рыжим великаном?
Клаас дал ответ на все эти вопросы девять месяцев спустя после смерти Марты, женившись на вдове Парленберг. Верхняя Прерия была поражена. Целые месяцы этот брак был предметом обсуждения во всем округе: «Новобрачные уехали в свадебное путешествие на Ниагару», «Пулю придется вести хозяйство тут и там», «Нет, оказывается, они переезжают в большой дом вдовы (ее по-прежнему все так называли)», «Пуль устроил там ванную комнату и трубы провел», «Последняя новость – они намерены купить участок Стиккера между его фермой и ее фермой и соединить оба хозяйства в одно. Это будет самое большое хозяйство в Верхней Прерии, Нижней Прерии и Новом Харлеме. Да, да, седина в бороду, а бес в ребро» – и прочее и прочее.
Всеобщее любопытство было чрезвычайно возбуждено, каждый слух, каждая новость жадно подхватывались и передавались. И приправой ко всему этому огромному блюду сплетен было бегство Ральфа из дома неизвестно куда.
Селина узнала об этом раньше других. Первус был на базаре, когда Ральф постучал в дверь их дома в восемь часов вечера. Он вошел как всегда, но выглядел необычно. На нем была лучшая его одежда – первый костюм из фабричного сукна, купленный в городе к похоронам его матери. Этот костюм не шел ему; теперь к тому же он стал ему тесен и короток. Ральф страшно вырос и возмужал за последние восемь-девять месяцев. Но, несмотря на недостатки костюма, в Ральфе не было ничего комичного, когда он стоял перед Селиной, высокий, стройный, темноглазый. Он опустил на пол свой дешевенький желтый сундучок.
– Что случилось, Ральф?
– Я хочу уйти. Не могу оставаться.
Она кивнула.
– Куда?
– Прочь отсюда. Может быть, в Чикаго. – Он был сильно взволнован, и слова его были отрывисты и несвязны. – Они вернулись домой вчера вечером… я взял только несколько книг, которые вам принадлежат. – Он хотел раскрыть свой сундучок.
– Нет, нет, оставь их себе.
– Прощайте.
– Прощай, Ральф. – Она взяла обеими руками темноволосую голову юноши и, поднявшись на цыпочки, поцеловала его. Он повернулся к двери.
– Погоди минутку. Погоди же, не уходи.
У нее было накоплено несколько долларов, мелкой монетой, спрятанных в шкатулке на полочке. Она стала доставать их оттуда. Но, когда она обернулась с деньгами в руках, его уже не было в комнате.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Вот тако-о-ой! - Фербер Эдна


Комментарии к роману "Вот тако-о-ой! - Фербер Эдна" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100