Читать онлайн Вот тако-о-ой!, автора - Фербер Эдна, Раздел - Глава четырнадцатая в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Вот тако-о-ой! - Фербер Эдна бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.33 (Голосов: 6)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Вот тако-о-ой! - Фербер Эдна - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Вот тако-о-ой! - Фербер Эдна - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Фербер Эдна

Вот тако-о-ой!

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава четырнадцатая

Заканчивался первый год учебы в университете, но не было и в помине задушевных, поучительных воодушевляющих ученика бесед перед камином в студии, уставленной книгами, с профессорами, чья ученость являла собой смесь классицизма с модернизмом, словом, того, о чем Селина читала в английских романах и о чем мечтала для сына. Мидвестские профессора читали свои курсы в аудиториях университета совершенно так же, как они читали их последние десять или двадцать лет и как будут читать до смерти.
Те из профессоров и преподавателей, что помоложе, разрешали себе носить светлые костюмы и яркие галстуки, в аудиториях стремились не походить на педантов и даже иной раз переусердствовали в этом. Они изображали простоту и доступность, любили отпустить вульгарную шутку или употребить простонародное выражение, чтобы вызвать смех у юношей и восхищенный взвизг у девушек. Дирку же как-то больше импонировали как раз те профессора, которые слыли педантами.
На двух отделениях, где Дирк слушал лекции некоторые предметы читали женщины-профессора. То были большей частью уже немолодые, высохшие особы в неопределенного фасона темных платьях, с безжизненными волосами, костлявыми руками. Только глаза их дышали жизнью и молодостью. Эти увядшие существа переходили из аудитории в аудиторию, с лекции на лекцию. Ряды свежих юных лиц мелькали и сменялись одни другими, как линии на грифельной доске, начерченные и стертые, уступающие место новым линиям. Из двух преподаватель ниц на отделении, где учился Дирк, одна – старшая – временами вдруг словно оживала, загоралась: это походило на вспышку последнего пламени в золе погасшего камина. Она бывала остроумна, шутила немного едко даже мертвящая атмосфера университета за тридцать лет преподавания не убила в ней живого духа. У нее была натура борца, ум живой и тонкий; все это, конечно, значительно обуздывалось целой сетью условностей, которые имели большую власть над этой женщиной с душой старой девы и синего чулка.
Мисс Юфимия Голлингсвуд – так звали преподавательницу – имела привычку во время лекции делать неожиданные ударения на каждом третьем или пятом слове. Дирк раздражался и томился во время ее лекций, ловя себя на том, что он, не вникая в смысл того, что слышит, напряженно ожидает следующего ударения. Он ерзал на своем месте, сжимал и разжимал руки, отвлекался, глядя, как передвигалась на ярко освещенном солнцем кусочке пола тень от ветки дуба, росшего за окном.
Ранней весной Дирк и Селина любили проводить часы за болтовней у камина, собственного их камина на ферме в Верхней Прерии. Его устроила Селина года два назад и любила зажигать его зимними вечерами, а частенько и весной, пока ночи были холодны. Когда Дирк был в городе, усталая от дневного труда, она частенько отдыхала здесь одна поздней ночью, когда все в доме давно уже спали. Старый Пом вытягивался у ее ног, наслаждаясь этим комфортом, который и не снился ему в дни его юности. Жители Верхней Прерии, возвращаясь с поздно затянувшегося собрания или проезжая до рассвета на базар, видели пляшущие на стене розовые отблески огня и качали головами.
– Отличная печка в доме, а понадобился еще огонь за решеткой! Всегда она что-нибудь выдумает особенное. А тоскливо ей, должно быть, одной-то у огня со своим псом.
Они и не знали, сколько гостей бывало у Селины в эти одинокие часы у камина.
Сколько старых друзей приходило, пока она сидела тут, и как она беседовала с ними! Был тут и Слоненок, испачканный землей карапуз, игравший в поле рядом со своей юной матерью, время от времени выпрямлявшейся, чтобы отереть пот и полюбоваться малышом.
И Симон Пик, спокойный, полный мягкой иронии, в блестящих ботинках и шляпе немного набекрень. Первус де Ионг. гигант в синей рубахе, с сильными и нежными руками, на тыльной стороне покрытыми золотым пушком. И блестящие образы кумиров ее детства и юности – знаменитых актеров и актрис, кланявшихся и улыбавшихся с подмостков. И, как резкий контраст с ними, – фигура терпеливой, неутомимой Марты Пуль, стоящей, спрятав руки под фартук, около «мастерской» Ральфа, в уголке, у двери и глядящей на учительницу и сына, занятых чтением. И Ральф – живой, смуглый, милый Ральф, талант которого не разглядел никто. Он чаще других был ее собеседником здесь, у камина.
Да, Селина де Ионг редко бывала одна в длинные зимние вечера, когда мягко падал за окном снег.
Как-то Дирк и она сидели у огня в один холодный вечер апреля. Была суббота. Последнее время Дирк не всегда приезжал на ферму на субботу и воскресенье. Евгений и Паула Арнольд вернулись домой на пасхальные каникулы. Юлия приглашала Дирка на веселые вечеринки молодежи в доме на Прери-авеню. Две субботы подряд он провел там. После роскоши дома Прери-авеню его собственная спаленка казалась такой голой и бедной.
Селина любила расспрашивать его во всех подробностях о пребывании у Юлии и наслаждалась этими рассказами не менее, пожалуй, чем он.
– Что же подавали за обедом? – спрашивала она с любопытством ребенка. – Юлия говорила, что у них новый дворецкий. Хороша сервировка, а? Интересно, что говорит об этом Ог Гемпель!
– Салат из фруктов! О, я попробую приготовить его тебе на будущей неделе, когда ты приедешь домой. Я попрошу у Юлии рецепт.
Но он не собирался приезжать на будущей неделе. Один из молодых людей, с которыми он познакомился у Арнольдов, пригласил его к себе. Они живут в северной части озера, и у них своя лодка…
– О, это очень мило! – восклицает Селина после едва заметной паузы, паузы, в которой чувствовалось смятение. – Я постараюсь не волноваться, как старая курица, при мысли, что ты – на воде. Ну, продолжай, Дирк. Что же после обеда?..
Он не был словоохотлив. Настоящий потомок голландцев. Но в последнее время он оживился. «Паула…» повторялось снова и снова в его рассказах. «Паула… Паула…» – он не сознавал этого, но ухо матери уловило что-то новое.
– Я не видела ее с тех пор, как она была школьницей, – заметила Селина. – Ей должно быть теперь… постой, – да, она на год старше тебя. Ей двадцатый год пошел. Была такая черненькая, тоненькая девчурка. Жаль, что она не унаследовала прелестные золотистые волосы Юлии и яркий цвет ее лица. Евгений – тот весь в мать, а лучше бы дочка была такой: девушке красота нужнее!
– Да она не хуже Евгения! – горячо вступился Дирк. – Она – смуглая и стройная, знаешь тип сладострастной (Селина подавила невольное движение) Клеопатры. Глаза у ней большущие и чуточку раскосые. Не косые, а так… в уголках немного скошены, отчего кажутся больше, чем у других людей.
– И мои глаза находили когда-то красивыми, – сказала Селина с невольной ревностью. Но сын не слышал ее.
– Другие девушки рядом с ней выглядят такими обыкновенными.
Он помолчал с минуту. Молчала и Селина, но то было иное молчание: не от переполненного радостью сердца – о нет!.. Дирк снова заговорил, продолжая прерванную нить своих рассуждений:
– А ее руки…
Селина постаралась, чтобы ее голос звучал спокойно и естественно.
– Ее руки, Дирк?
Он помолчал минуту, сдвинув брови. Потом медленно:
– Не знаю, право. Они смуглые, и ужасно тонкие, и ужасно… цепкие. Я начинаю нервничать, когда смотрю на них. И если даже вся она спокойна и холодна, они такие горячие, когда до них дотронешься…
Он посмотрел на руки матери, занятые шитьем. То была мягкая шелковистая ткань, из которой она шила чепчик для второго ребенка Герти Пуль – Ван-дер-Сид.
Огрубевшие пальцы так неумело, почти робко, касались мягкой податливой материи. Мужская работа, солнце, вода, ветер так изменили эти когда-то нежные руки. Но какие они были сильные, и спокойные, и уверенные, и ласковые! Внезапно Дирк вымолвил, глядя на них:
– А вот твои руки… я люблю их, мамочка.
Она порывисто опустила работу на колени, так поспешно, что слезы радости и благодарности не успели капнуть на розовый шелк. Она зарделась, как девушка.
– Правда, Слоненок? – спросила она.
Через минуту она снова склонилась над шитьем. Сейчас у нее было молодое, свежее, оживленное и радостное лицо той девушки, которая, сидя в тележке Клааса Пуля, восторгалась изумрудными и багряными полями капусты вдоль Гельстедской дороги. Это выражение освещало ее лицо всегда, когда она чувствовала себя любимой и счастливой, и оно удивительно ее красило. Оттого-то лишь те, кто не любил ее и не был ею любим, находили ее некрасивой.
Снова молчание у камина, но теперь уже иное молчание. Затем:
– Мама, что бы ты сказала, если бы я вздумал перейти на архитектурное отделение?
– Это тебя интересует, Дирк?
– Д-да. Я думаю, что заинтересует.
– Я была бы рада, очень рада.
– Но это будет стоить массу денег.
– Я как-нибудь улажу. Достану. Что побудило тебя решиться на это?
– Не знаю толком, честное слово. Новые здания – вот университет, например, – такой контраст со старыми. И как-то мы говорили, Паула и я, она терпеть не может их дом на Прери-авеню. «Ужасный старый каменный урод», – говорила она о нем. Она хочет уговорить отца выстроить в северной части озера дом вроде итальянской виллы или французского замка. Так много их приятелей переселились на Северное побережье, подальше от этих безобразных кварталов Чикаго с их смешными башенками, лестницами с улицы и выступами у окон! Ух!
– Может быть, вы и правы, – медленно возразила Селина. – Но я люблю эти старые дома.
Они мне кажутся такими простыми и солидными, как костюмы старого Юга. Может быть, они и безобразны; но смешного в них ничего нет, Дирк. В них какое-то величие. Это – Чикаго. А те французские и итальянские игрушки… ну, представь себе Авраама Линкольна в шелковых розовых панталонах, и туфлях с бантами, и рукавах с кружевами. Дирк засмеялся. Но пытался возражать.
– Но у нас нет собственно никакой отечественной архитектуры. Ведь не эти же закоптелые старые камни ее представляют, а?
– Нет, этого я не говорю. Но виллы и шато, которыми вы увлекаетесь, в предместьях Чикаго, будут так же неуместны; как вечерний кружевной туалет в пустынях Аризоны. Эти виллы не дадут вам прохладной тени днем и не согреют вас в сырые ночи. Мне думается, то, что ты называешь отечественной архитектурой, должно учитывать климат и все другие особенности страны. А башни и выступы и прочее так же мало нужны Америке, как и рвы, и подъемные мосты. Весь этот стиль, естественно, сохраняется как наследие прошлого в странах, где не совсем отжил еще феодализм.
Дирк был увлечен. Он любил беседовать со своей матерью. Они вдвоем принялись обдумывать, каким должен быть типовой чикагский дом. И, обсудив его во всех подробностях, продолжали болтать о других вещах, обмениваясь улыбками, вдвоем у огня как хорошие товарищи.
Следующее утро, однако, застало их снова серьезными. Вопрос о колледже на Востоке, где Дирк будет изучать архитектуру, был, по-видимому, решен окончательно. Селина была довольна. Дирк – озабочен. Он заговорил о расходах, с этим связанных, когда они сидели за утренним завтраком. Это был, собственно, завтрак Дирка, так как мать его вставала на много часов раньше и теперь подсаживалась к столу лишь за тем, чтобы присмотреть, все ли в порядке, и составить сыну компанию. В это утро она только что вернулась с поля, где пересаживали из парников в грунт молодую рассаду помидоров.
На ней была старенькая серая жакетка, наглухо застегнутая, потому что утро было холодное, на голове – старая шляпа Дирка из мягкого фетра, щеки ее порозовели от долгого пребывания на воздухе.
– Как хорошо пахнет кофе. – Она налила полчашки с видом человека, которому хочется целой, но он не решается на это.
– Знаешь, – начал он, – я думал о деньгах на колледж.
– На свиньях выручим, – спокойно отвечала мать.
– На свиньях! – Он поглядел вопросительно. – Какие свиньи?
– Я буду разводить их, – объяснила Селина уверенно. – Это идея Огаста Гемпеля. Он давно мне советовал. Породистые свиньи – очень выгодное дело. Я сразу энергично возьмусь за него. И сделаю архитектора из мистера Дирка де Ионга.
Затем, увидя выражение его лица, продолжала:
– Не огорчайся, сынок. Ничего тут нет ужасного. Если хлев держать в абсолютной чистоте и кормить свиней хлебом… они – красивые и понятливые животные, право, Дирк.
Он выглядел убитым.
– Я лучше не поеду в колледж, если для этого необходимо возиться со свиньями.
Она сняла шляпу и бросила ее на окно. В темных волосах заметно блестела седина.
– Видишь ли, Слоненок, это будет доходная ферма. У нас выплачены все долги, земля в хорошем состоянии. Можно ожидать хорошего урожая, если только весна не будет такая холодная и дождливая, как в прошлом году. Но никакие огороды не могут в наше время обогатить фермера при таких высоких ценах на рабочие руки и все остальное и при таких условиях сбыта. Каждый огородник рад, если он просто кое-как сводит концы с концами.
– Я знаю, – бросил Дирк печально.
– Так вот. Я не жалуюсь, сынок. Просто объясняю тебе. Мы все же многого достигли. Когда я смотрю на свой доходный участок спаржи, который я засадила в первый раз десять лет назад, я так счастлива и довольна, словно наткнулась на золотые россыпи. Как твой отец сердился на меня за эту затею! А я вот теперь горжусь тем, что вся эта прекрасная пышная зелень идет на базар и затем в пищу, лучший вид пищи, который делает человека крепким и бодрым, гибким и легким… Я люблю представлять себе, как кормят ребят моим шпинатом или морковкой и говорят им: «Ешь же, тогда будут блестеть глазки и щечки будут розовые. Доедай свой картофель и станешь большим и сильным. Ешь, иначе не получишь сладкого».
Селина засмеялась и немного покраснела.
– Да, но как же насчет свиней? Ты уверена, что дело пойдет на лад, мать?
– Разумеется, – сказала Селина отрывисто и пододвинула к нему тарелку с ветчиной. – Съешь еще кусочек, Дирк.
– Я наелся, мама. – Он встал из-за стола.
Осень застала Дирка уже студентом в Корнелле.
Он много занимался, работал даже во время каникул. Лето, сырое и жаркое, какое обычно бывает в прерии Иллинойса, Дирк провел дома, он по многу часов не выходил из своей комнаты, где стояли большой рабочий стол и чертежная доска. Селина заглядывала сюда иной раз и, стоя за спиной сына, наблюдала, как он работает. Он теперь утвердился окончательно в своем нелестном мнении о местной архитектуре.
Дирк любил, как многие из нас в юности, говорить авторитетно и с пафосом об изящных искусствах. Но Селина не смеялась над этим. «Посмотрим, – думала она. – Кто знает! Если он проявит большие способности, то после года-двух работы здесь отчего бы ему и не отправиться на годик в Париж, если понадобится».
Как ни была занята Селина на ферме, она поехала в Корнелль в 1913 году, когда Дирк, окончив институт, должен был защищать дипломный проект. Она была твердо уверена в том, что он самый способный и самый красивый в своем выпуске. Нельзя было отрицать, что наружность у него была приятная: высокий, прекрасно сложенный, как его отец, и такой же белокурый, но глаза были материнские – темные, с мягким взглядом. Что-то было в этом взгляде, заставляющее женщин приписывать ему чувства, в которых он был неповинен, как младенец. Они не знали, что этот томный блеск был просто природной особенностью его глаз.
Точно так же импонировала людям его молчаливость. Молчаливые люди всегда производят впечатление более выгодное, чем разговорчивые.
Селина в своем черном платье и скромной черной шляпке терялась на фоне шумных и нарядных матушек в вуалях и лентах. Но было столько достоинства и утонченности в этой маленькой женщине, что Дирку нечего было стыдиться за свою мать.
Она оглядывала всех этих тучных, благополучных, корректных и важных отцов и думала о том, насколько красивее выглядел бы Первус, если бы он дожил до этого дня и был здесь, с ней в толпе родителей. Потом невольно ей пришла в голову мысль, что вряд ли он наступил бы, этот день, если бы Первус был жив. И упрекнула себя за эту мысль.
Возвратясь в Чикаго, Дирк поступил на службу в контору «Голлис и Спраг, архитекторы». Он считал лестным для себя работать в этой фирме. Дирк значил пока здесь немногим больше, чем простой чертежник, и вряд ли можно было назвать жалованьем его еженедельную получку. Но идеи молодого человека и планы в области архитектуры были весьма грандиозны, и он отводил душу, излагая их матери в те дни, когда бывал на ферме.
«Барокко» называл он новый северный Бичсайд-Отель. Он критиковал новый Линкольн-парк, говорил, что городскому управлению следовало бы реставрировать полуразрушенный Палмер-Отель, который портит общий вид города, и заняться зданием Публичной библиотеки в нижней части города.
– Ничего, – утешала его счастливая и гордая сыном Селина. – Все это строилось так поспешно, не забудь, что чуть ли не вчера еще Чикаго представлял из себя форт. На все эти улучшения нужно время. Может быть, мы ждали все эти годы, чтобы пришли такие юнцы, как ты, и все изменили… И, может быть, придет день, когда я проеду по Мичиганскому бульвару с каким-нибудь почтенным гостем Чикаго – Ральфом Пулем, например. Ральфом Пулем, знаменитым скульптором. И он скажет: «Кто автор проекта этого здания, такого солидного и вместе с тем легкого и изящного?» И я отвечу: «О, это! Здесь использован один из ранних набросков моего сына, Дирка де Ионга».
Но Дирк, покуривая трубку, медленно качал головой:
– О, ты не знаешь, мать, как ужасно медленно все это делается. Ведь мне скоро будет тридцать лет. А что я такое? Конторщик или что-то в этом роде у Голлиса.
В свои университетские годы Дирк часто виделся с Арнольдами, Юджином и Паулой, но Селине иногда казалось, что он стал избегать визитов к ним и участия в различных развлечениях. Она догадывалась, что его стесняет отсутствие лишних денег, и была довольна, что он сам отдает себе отчет в разнице положения его и этой золотой молодежи. Юджин имеет свой собственный автомобиль – их было пять в гараже Арнольдов. Паула – тоже. Она была одной из первых девушек в Чикаго, научившихся управлять автомобилем, и носилась в нем по бульварам еще тогда, когда была подростком в коротких платьях. Паула была смела до безумия и обожала быструю езду. Одно время она сильно увлекалась Дирком. Селина знала это. А последние год-два он очень мало говорил о Пауле, и это показывало, что он чем-то сильно задет.
Изредка Юджин и Паула приезжали на ферму из своего нового дома на Северном берегу. Юджин одевался во все английское и носил свой костюм с нарочитой изящной небрежностью. Паула же не любила спортивной одежды. Это не в ее стиле, заявляла она. Тоненькая, смуглая, живая Паула всегда одевалась в легкие мягкие ткани – креп, шифон. Глаза у нее были томные, красивые. Она обожала роскошь и всегда твердила об этом.
– Мне надо выйти за богатого, – заявляла она. – Теперь бедного дедушку перестали уже звать «мясным бароном» и отняли у него Бог знает сколько миллионов. И мы скоро окажемся буквально на улице.
– Вы преувеличиваете, Паула. – Под легкостью тона Дирка угадывалась горечь.
– Нет, неправда. Все эти кризисы за последние годы… Бедный отец! Конечно, дедушка попросту делал глупости, скажу вам прямо. Ясно, что дорогой старый Ог попросту стал филантропом. Я думаю, в его возрасте начинаешь бояться наказания на том свете и носиться с разными сомнениями и страхами. Но это не к лицу такому великому старому пирату, как дедушка. Ему подобает накапливать богатства и жечь и грабить до той минуты, когда он пойдет ко дну вместе со своим кораблем. А мне кажется, старое судно может еще очень хорошо держаться!
– Пустые разговоры, – проворчал Юджин.
Все четверо – Паула, Дирк, Юджин и Селина – сидели на широкой крытой террасе, недавно пристроенной с юго-западной стороны дома. Паула, конечно, сидела в качалке.
Селина поднялась и принялась ходить взад и вперед по террасе. Она вглядывалась вдаль, в поля, приставив козырьком руку к глазам.
– Вот идет Адам с сегодняшним сбором. Он сейчас отправится в город. Корнелий уехал уже час тому назад.
Ферма де Ионг отправляла теперь на рынок по две большие партии товара. Селина собиралась приобрести большой грузовой автомобиль, который мог бы вместить весь товар и сэкономил бы много времени. Она сошла вниз, чтобы присмотреть за укладкой овощей. Спускаясь со ступенек, Селина повернула голову и сказала молодым людям:
– Отчего бы вам обоим не остаться ужинать? Вы отлично можете поспорить во время еды и поехать домой вечерком, когда станет прохладно.
– Я останусь, – сказала Паула. – Спасибо. У вас, надеюсь, будут на ужин всякие овощи, и вареные и сырые, со сметаной и сливками! И позвольте мне самой собрать их в поле, как Мод Мюллер или Мария-Антуанетта, или кто-то еще из этих жеманниц.
В туфельках на французских каблуках и прозрачных шелковых чулках она отправилась в путешествие по рыхлой черной земле в поле, а Дирк понес за ней корзину.
– Спаржи! – приказала она прежде всего. Затем: – Но где же она? Неужели это?
– Надо ее выкопать, глупая, – сказал Дирк, доставая из корзины острый нож.
– О, дай мне самой. – Она живо встала на колени прямо на землю в своих шелках, искромсала ножом порядочное количество нежных корешков спаржи, потом бросила и села, наблюдая за манипуляциями, которые производил рядом своим ножом Дирк.
– Давайте нарвем редиса, и помидоров, и латука и гороха, и артишоков и…
– Артишоки растут в Калифорнии, не в Иллинойсе.
Он был более обыкновенного неразговорчив и даже заметно мрачен. Паула обратила на это внимание.
– Зачем так хмуриться, ты что – Отелло?
– Ты ведь несерьезно говорила это? Относительно брака с богачом?
– Разумеется, серьезно. А за кого же, по-твоему мне выходить?
Он молча глядел на нее, Паула усмехнулась.
– Не думаете ли вы, сударь, что я была бы идеальной невестой для фермера?
– Я не фермер.
– Ну, архитектор. Твоя должность чертежника у Голлиса и Спрага может дать тебе самое большее двадцать пять в неделю.
– Тридцать пять, – сказал Дирк угрюмо.
Она выставила одну из своих ножек.
– Эти туфли стоят тридцать!
– Но не буду же я получать всю жизнь тридцать пять? У тебя достаточно ума, чтобы понять это Юджин не зарабатывал бы так много, не будь он сыном богатого отца.
– Внуком своего деда, – поправила Паула – но я вовсе не уверена, что это так. Юдж – прирожденный механик, но они не дают ему хода. Он обожает машины и все такое. Но как же! «Сын миллионера-упаковщика» должен непременно войти в дело его отца и деда. Вдруг бы в газетах появился портрет Юджа в шапочке и штанах рабочего? Он отправляется в десять в контору на Мичиган и уходит оттуда в четыре – и в результате он не отличит быка от коровы, уверяю тебя.
– Какое мне дело до Юджина! Я говорю о тебе. Ты шутила, не правда ли?
– Ничуть! Я не хочу быть бедной или даже только состоятельной. Я привыкла к деньгам – к куче денег. Мне двадцать четыре года. И я знаю, что мне надо.
Дирк отшвырнул кончиком башмака ни в чем не повинную свеклу.
– Ты нравишься мне больше всех, кого я знаю.
– О, конечно, особенно моя карьера тебе по душе.
– Ну-с, что дальше?
– Дальше давай соберем редис и будем есть его со сметаной, как полагается.
Паула сделала вид, будто хочет поднять тяжелую корзинку. Дирк так резко вырвал корзинку из ее рук, что она даже слегка вскрикнула, и он с раскаянием посмотрел вниз на красный след на ее ладони. Он взял девушку за плечо, даже тряхнул слегка.
– Посмотри на меня, Паула. Неужели ты можешь мне повторить, что выйдешь замуж за человека только потому, что у него водится много денег?
– Может быть, не только из-за одного этого. Но, конечно, это будет одной из причин. Разумеется, я предпочту такого человека субъекту, который тащит меня по полю, словно я мешок с картофелем.
– О, прости, пожалуйста. Но слушай, Паула, тебе известно, что я – о, проклятье! – что я застрял в этой конторе и пройдут годы, пока я…
– Да, но, вероятно, пройдут годы, пока я найду миллионы, которые мне требуются. Так зачем же дуться? А затем, даже если я их найду, мы оба – ты и я – можем остаться хорошими друзьями.
– О, перестань. Не упражняйся в красноречии при мне, будь добра! Вспомни, я знаю тебя с десяти лет!
– И поэтому знаешь отлично, какая черная у меня душа, не так ли? На самом деле тебе нужна какая-нибудь милая сердечная девушка, которая сумеет отличить спаржу от гороха и хорошо ориентируется на кухне. – Боже упаси!
Шесть месяцев спустя Паула Арнольд вышла замуж за Теодора А. Шторма, человека лет пятидесяти, друга ее отца, главу такого множества обществ, директора стольких предприятий и акционера стольких банков, что даже старый Ог Гемпель не мог тягаться с ним. Она никогда не называла мужа уменьшительным именем, и никто никогда не называл его так. Теодор Шторм был высокий человек с крупным, бледным, серьезным лицом и седеющими на висках волосами. Одевался он безукоризненно, если не считать склонности к чересчур модным галстукам. Шторм приобрел для Паулы городской дом на берегу озера в местности, которая называлась Золотым Берегом.
Это была большая усадьба с великолепным парком, с рощей, спускавшейся к озеру, с множеством служб, мостиков, оранжерей, конюшен, с цветниками, фонтанами, боскетами, с коттеджами для сторожей, вдвое большими, чем ферма Селины.
В течение трех лет Паула родила двоих детей, мальчика и девочку. «Что ж! Это дело конченое!» – говорила она себе. Ее брак был большой ошибкой, и она это сознавала. С началом войны 1914 года, через несколько месяцев после ее свадьбы, дела Арнольда Гемпеля баснословно пошли в гору. Миллионы фунтов свинины и воловьего мяса отправлялись в Европу. В два года состояние Гемпеля стало таким огромным, каким не было никогда. Паула с головой ушла в работу по оказанию помощи истекающей кровью Бельгии. Весь Золотой Берег был этим занят. Очаровательная миссис Теодор Шторм руководила работой по организации помощи погибающей Бельгии!
Дирк целыми месяцами не видел ее. Однажды, в пятницу днем, она неожиданно позвонила в контору, где он служил.
– Приезжай к нам на субботу и воскресенье, хорошо? Мы сегодня уезжаем за город, к себе на озеро. Я так измучена организацией помощи Бельгии, ты не можешь себе представить. Я отослала детей еще утром, а сама не могу уехать рано. Я заеду к тебе сегодня в четыре и увезу с собой.
– Но я собираюсь провести выходные дни с матерью. Она ждет меня.
– Привези ее к нам.
– Она не поедет. Ты знаешь, она не любит всю эту пышность.
– О, но мы живем теперь совсем скромно, право же. Приезжай, Дирк. У меня есть планы, о которых надо потолковать, Как дела на службе?
– Недурно. Теперь, впрочем, строят очень мало.
– Приедешь?
– Не думаю, чтобы я…
– Я заеду за тобой в четыре. Будь готов.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Вот тако-о-ой! - Фербер Эдна


Комментарии к роману "Вот тако-о-ой! - Фербер Эдна" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100