Читать онлайн Вот тако-о-ой!, автора - Фербер Эдна, Раздел - Глава тринадцатая в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Вот тако-о-ой! - Фербер Эдна бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.33 (Голосов: 6)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Вот тако-о-ой! - Фербер Эдна - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Вот тако-о-ой! - Фербер Эдна - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Фербер Эдна

Вот тако-о-ой!

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава тринадцатая

Если то, что называют туманными словами «магнетизм», «изысканность», «привлекательность», «обаятельность», можно считать козырями в игре, называемой жизнью, то Дирк де Ионг был счастливый малый, и жизнь многое обещала ему впереди. Он, несомненно, обладал указанными качествами. О нем говорили, что ему все легко дается. Он и сам это иногда говорил, но не хвастаясь, а скорее смущенно.
Вообще он не был разговорчив, и в этом, быть может, и заключалось главное его очарование. Он так хорошо умел слушать. Был так спокоен всегда, и, когда другие говорили, его красивая голова склонялась к собеседнику с таким вежливым вниманием.
Это был талант более ценный, чем многие другие, которыми он не был наделен. Талант производить впечатление необыкновенно умного и восприимчивого человека. Он и сам не знал ему цены. Пожилые люди находили, что он умнейший молодой человек и сделает карьеру, – и это после разговора, в котором он участвовал, лишь подавая реплики вроде «да» или «нет» или «пожалуй, вы правы, сэр» в соответствующих местах.
Селина постоянно думала о будущем Дирка. Тысячи иных мыслей и планов относительно фермы, дома и прочего могли проходить за день в ее голове, но всегда над всем этим, словно неизменный бой барабана, тяжелый и звонкий, покрывающий все остальные звуки, была мысль о Дирке. Он недурно учился в высшей школе. Был не выдающимся, не блестящим, но и не дурным студентом, и всеми любимым.
Пока Дирк переживал свои беспечные мальчишеские годы – от девяти до пятнадцати, – Селина творила чудеса: истощенный и давно находившийся в упадке участок де Ионгов, дававший продукты второсортные, имевшие сбыт лишь на второразрядном рынке, она превратила в цветущий доходный огород-сад, где выращивались лучшие изысканные сорта для комиссионеров южной Уотер-стрит. Спаржа де Ионг с толстым белым стеблем, суживающимся кверху и заканчивающимся сочной зеленью. Помидоры из парников де Ионг в феврале месяце, крупные, сочные, ярко-алые. Селине платили за фунт столько, сколько Первус был бы рад в свое время выручить за целый бушель.
Эти шесть-семь лет непрерывной напряженной работы не принесли никакой особенной славы нашей пионерке. То были мучительно трудные, полные забот и душевной боли, ожесточающие годы борьбы с землей, с людьми и" собственной бесконечной усталостью. О Селине буквально можно было сказать, что она голыми руками вырывала у земли свой кусок хлеба. Но ничего возбуждающего жалость не было в этой маленькой энергичной женщине лет тридцати пяти-сорока, с глубокими темными глазами, твердой линией рта, в бедных, но приличных платьях, часто испачканных внизу землей.
Наоборот, что-то внушающее уважение, что-то величавое было в ней: напряженность души, стремящейся жизнь свою превратить в подвиг.
Вряд ли она без денег, ссуженных ей Гемпелем, без его дельных советов смогла бы добиться успеха. Она иногда говорила ему это. Он горячо протестовал: – Только облегчил немного, это так. Но вы и без того нашли бы дорогу, Селина. Какой-нибудь способ уж придумали бы. Юлия – та ничего бы не сумела. А вы – да. Вы похожи на меня больше, чем моя дочь. Вон сколько парней, которые вместе со мной были мясниками двадцать лет тому назад на Норт-Кларк-стрит, сидят там и поныне, продавая бифштексы и бараньи котлеты. «Доброго утра, сударыня, что вы возьмете сегодня?»
У Дирка были свои обязанности на ферме. Селина следила за тем, чтобы он аккуратно их выполнял. Но обязанности эти были не трудны. В восемь часов утра он отправлялся в школу на лошади, так как школа была на порядочном от них расстоянии. Возвращался он довольно поздно, зимой уже темнело, когда он ехал домой. Пока он был в школе, Селина дома выполняла работу за двоих мужчин. У нее теперь было два работника в поле, взятых на летние месяцы, и женщина в доме, жена Адама Брасса, одного из этих работников. Ян Стин тоже еще был на ферме: он возился в хлеву, в конюшне, делал рамы для парников, плотничал. Он по-прежнему недоверчиво относился ко всем новшествам, введенным его хозяйкой, возмущенно поглядывал на новые орудия, пророчил разные неудачи, когда Селина купила у старого Баутса двадцать акров, граничивших с ее землей.
– Вы берете на себя слишком много, – говорил он ей. – Вы погубите себя, вот увидите.
К тому времени, когда Дирк возвращался из школы, самая тяжелая дневная работа была окончена. Обед уже всегда ожидал его и был горячим, вкусным, возбуждающим аппетит. В доме – чисто, уютно. Селина устроила в доме ванную – на всю Верхнюю Прерию их было только две. Соседи еще не оправились от потрясения, вызванного этим нововведением, как их ожидала еще одна новость: Ян Стин оповестил всех, что Селина и Дирк ужинают при свечах.
В те времена свечи на фермах были роскошью. Вся Прерия надрывалась от хохота.
Селина никогда не говорила с Дирком о его будущем, не старалась влиять на его решения, когда он был юношей.
«Это придет само собой», – думала она. Когда ей удалось поставить свое хозяйство на ноги и гнет нужды ослабел, она стала пытаться разными остроумными способами незаметно выведать у него, какую профессию он предпочитает другим, как рисует себе свое будущее. Когда-то, девочкой, она, случалось, на деньги, данные отцом на ботинки, которые были ей необходимы, вдруг покупала какую-нибудь книгу. Теперь она покупала их множество, отказывая себе в тысяче мелочей, которые так ценят женщины. Возраст, нужда, тяжелый труд не убили в ней любовь к мягким шелковым материям, прелестным тонам их расцветки, к художественности фасона или отделки. Они только сделали все это окончательно недоступным для нее лично. Когда она через несколько лет могла бы уже позволить себе купить французскую шляпу в лучшем магазине на Мичиган-авеню, она, полюбовавшись на шелковые цветы и украшения в окне, покупала себе дешевую и простенькую шляпку с плоскими полями. Привычки всей жизни крепко укореняются в человеке.
Только один раз она купила одно из этих экстравагантных произведений искусства – из перьев и шелка, причем вошла в магазин решительно и мрачно, как входит в трактир человек, решивший раз, для опыта, напиться пьяным. Шляпа стоила двадцать два доллара. Она была куплена и ни разу не надета.
До шестнадцати лет Дирку предоставляли свободно развиваться и накапливать впечатления в обстановке, созданной для него матерью. Ему искусно ставились на каждом шагу ловушки, чтобы направить это развитие в сторону, желательную Селине. Книги о жизни великих людей – Линкольна, Вашингтона, Гладстона, Вольтера. Альбомы, великолепно иллюстрированные. Книги по архитектуре, праву, даже медицине. Селина выписывала всевозможные книги и получала два лучших технических журнала.
Целый сарай был к его услугам на случай, если бы он захотел себе устроить мастерскую, и там были собраны разнообразные инструменты. Но Дирк повозился там первые неделю-две и больше туда не заглядывал. Селина вспоминала Ральфа, когда устраивала эту мастерскую сыну. Со времени бегства Ральфа с фермы о нем вспомнили только один раз, когда из Франции пришло письмо. В нем были деньги для Герти и Жозины. Герти уже была замужем за сыном Ван-ден-Сидов Герритом и жила на ферме по дороге в Нижнюю Прерию. Жозина носилась с нелепой идеей поступить в городе в няньки. Небольшая сумма, присланная Ральфом, мало чем могла изменить их судьбу. Они никогда и не узнали, с каким трудом ее по грошам собирал молодой парижский студент (Ральф изучал в Париже искусство). Селина ничего не слышала о нем. Но однажды она прибежала к Дирку с иллюстрированным журналом в руках.
– Взгляни! – кричала она, указывая пальцем на страницу журнала.
Сын редко видел ее такой возбужденной, взволнованной. В журнале была помещена репродукция со скульптуры.
То была фигура женщины, изображавшая Сену. Гибкая, полная грации, зловещая и прекрасная, мятежная, внушающая страх. В лице – что-то ненасытное, пленительное, манящее, дающее и отнимающее вместе. То была Сена, питавшая плодородную землю ее долины; Сена, выбрасывавшая тысячи раздувшихся трупов тех, кто искал смерти в ее объятиях; Сена – кошмар 1793 года с кровавыми глазами; журчащая, кокетливая Сена 1650 года. Под иллюстрацией несколько строк о молодом скульпторе. Ральф Пуль… Салон… американец родом… блестящее будущее.
– Это Ральф! – восклицала Селина. – Маленький Ральф Пуль.
В глазах у нее стояли слезы. Дирк был мало заинтересован. Он ведь, собственно, никогда его не видел. Он слышал о нем от матери, но…
Селина отправилась вечером к Пулям специально за тем, чтобы показать им снимок. Миссис Клаас Пуль пришла в ужас при виде обнаженной женской фигуры, с отвращением отвернулась, восклицая: «О небо!», и, кажется, предположила, что Селина принесла журнал из желания поиздеваться. Неужели она намерена показать этот кошмарный снимок всем в Верхней Прерии, чтобы осрамить их!
Селина больше понимала теперь людей в Верхней Прерии, но даже и прожив среди них двадцать лет, иногда останавливалась в недоумении. Холодный народ и вместе с тем добродушный, дружелюбный. Подозрительный, недоверчиво относящийся ко всякому новшеству, но щедрый и трудолюбивый. Лишенный воображения в целых поколениях, чтобы дать вдруг миру Ральфа Пуля!
Селина пыталась теперь растолковать Пулям, какой смысл хотел вложить Ральф в мастерски изваянную фигуру.
– Вы видите, она представляет Сену. Реку Сену, которая течет через Париж в нижнюю часть страны. Вся история Парижа – Франции – связана с Сеной, переплетается с историей этой реки. Ужасные эпизоды и великолепные. Она доходит до самого Лувра. Ее видно из Бастилии. На самом большом из ее островов стоит собор Парижской Богоматери. Сена столько видела, миссис Пуль!..
– Что за ерунда! – перебила почтенная вдова. – Река не может видеть! Всякому это известно.
На семнадцатом году жизни Дирка начались разговоры о том, что в будущем году он поступит в университет.
Но в какой именно? Что он хочет изучать?
Ну, это трудно сказать. Общий курс обо всем… Разве такого нет? Языки – немножко французского и еще какой-нибудь – и политическую экономию, и литературу, и, пожалуй, историю.
Селина была в недоумении. Так, «Общий курс». Если человек хочет быть архитектором, ему надо учиться в Корнеле. Право изучают в Гарварде. Если хочешь стать хорошим инженером, отправляйся в Бостонский технический институт. Но как же быть с юношей, который не хочет чего-нибудь одного, определенного? Правда, это хорошая идея – получить общее образование, пока изберешь себе специальность по душе. Изучать языки и литературу и тому подобные вещи. Так ведь делается в Англии. Вы посылаете своего сына в университет не с тем, чтобы он там прошел какой-нибудь технический курс и подготовился теоретически, по книгам, к определенной профессии. Он поступает туда, чтобы развиваться в атмосфере книг, научной работы, в обществе людей, которые преподают науки и искусство из любви к преподаванию; людей, чьи беседы перед камином более ценны, чем целые курсы лекций в аудиториях. Она читала об этом в английских повестях.
Оксфорд. Кембридж. Мастера науки и искусства. Дискуссии. Литературные клубы. Гребной спорт. Произведения литературы, старинные гравюры. Книги. Плющ у окон! Это в Англии. Старая культура, разумеется. Но нет ли и в университетах Америки чего-нибудь в этом духе? И если Дирку этого хочется, она будет довольна.
Очень хвалили Мидвестский университет в Чикаго, в южной его части. Это был новый университет. Но готический стиль здания придавал ему старинный и солидный вид. И там действительно имелся плющ! Самый настоящий плющ и старинного типа окна!
Этот университет выбрал Дирк, а не его мать. «Гарвард? Бостон? О, это для тех, у кого куча денег. Вот Юджин Арнольд ездит в собственном вагоне в Нью-Хевен».
Таким образом, решено было, что в Мидвестском университете в Чикаго, недалеко от озера, будет великолепно продолжить образование.
Там он пройдет что-то вроде общего курса. Целый мир расстилался у ног Дирка. Выбирай, что хочешь.
Юджин Арнольд намеревался изучать юриспруденцию в Йелле. Он говорил, что это необходимо, если рассчитываешь войти в дело.
– Это проклятое старое дело, – добавлял он в разговоре с Дирком. Полина (она теперь требовала, чтобы ее называли Паулой) училась в школе для девушек, одной из тех школ для замкнутого круга лиц, которые никогда не печатают рекламы о себе.
Итак, в восемнадцать лет Дирк оказался в университете. Верхняя Прерия узнала об этом. Сын соседа-фермера спросил Селину:
– Что, в Висконсин? В сельскохозяйственный институт?
– Вовсе нет, – отвечал вместо матери Дирк. Он, смеясь, взглянул на нее. Но Селина не смеялась.
– А я бы сама с радостью отправилась туда учиться, если хочешь знать. Говорят, там великолепно поставлено обучение. – Она вдруг посмотрела на сына. – Дирк, ты не хотел бы туда поступить, нет? Тебе разве не нравится изучать агрономию?
Он покачал головой:
– Мне! О нет… но, если ты этого хочешь, мать, я охотно поеду. Я не могу вынести того, что ты будешь так работать здесь на ферме, пока я учусь. Я чувствую себя каким-то паразитом, на которого работает мать. Другие парни…
– Я занимаюсь делом, которое люблю, и занимаюсь им ради человека, который мне дороже всего на свете. Без фермы я была бы несчастна. Если бы город настиг меня здесь, поглотил мою ферму, как пророчат некоторые, не знаю, что бы мне осталось делать.
– О, погоди, когда я добьюсь успеха в жизни, ты больше не будешь работать на меня.
– А ты о каком успехе говоришь, Слоненок? – Она давно, много лет уже, не называла его так. Но теперь, когда они заговорили о его будущем, ласкательное прозвище само сорвалось с ее языка.
– О богатстве. О куче денег.
– О нет, Дирк, нет. Это – не успех. Вот Ральф – тот добился настоящего успеха.
– Да ведь, если у человека много денег, он может купить все, что сделает Ральф… и иметь эти вещи всегда у себя.
Дирк поступил в Мидвестский университет осенью 1909 года. Первый год учения был не слишком приятным, как это обычно бывает. Большинство студентов учились на юридическом отделении; университет обещал дать Чикаго новую партию коммерсантов и страховых агентов. Дирк приобрел популярность среди этой публики еще до окончания первого семестра. Он был словно создан для того, чтобы участвовать в разных комитетах и кружках, и в его петлице всегда красовался какой-нибудь значок. Он умел носить дешевое готовое платье с таким изяществом, что оно казалось сшитым на заказ. У него были врожденные обаяние и хорошие манеры. Мужчинам он нравился, о женщинах и говорить нечего.
Дирк редко пропускал лекции. Он чувствовал, что это было бы некрасиво и непорядочно по отношению к матери. Некоторые из его товарищей подшучивали над этим. «Можно подумать, что ты из группы вольнослушателей», – говорили они.
Вольнослушателями называли студентов уже не очень молодых, серьезных, которые поздно начали учиться и теперь спешили наверстать упущенное. Они обычно записывались не на все курсы, но работали в избранных отраслях с удвоенной энергией. Другую часть студентов составляла молодежь от семнадцати до двадцати трех лет, обычно записывавшаяся на все лекции, но изучающая науки, им преподаваемые, поверхностно и без особенного усердия. Таким образом, в этом храме науки имелись свои привилегированные и непривилегированные.
Те и другие редко образовывали смешанные компании. Их разделяла не одна разница в возрасте. Юные студенты – народ живой и стройный, с трубками в зубах, в свитерах и шапочках – говорили постоянно о футболе, бейсболе, девушках. Юные студентки в пышных юбочках, с красными ленточками, просвечивающими на груди и плечах сквозь прозрачную ткань платья, они всегда ходили рука об руку, болтали о спорте, платьях, молодых людях. И те и другие часто пропускали лекции. Вся публика посещала высшую школу потому, что их родители – состоятельные владельцы магазинов, заводчики, торговцы или какие-нибудь специалисты – желали дать своим детям образование. Это льстило их самолюбию.
– Сам не мог получить образования и всегда об этом сожалел. Хочу теперь, чтобы мой сын (или дочь) стали образованными людьми, это им поможет выстоять в жизненной борьбе. Нынче – век специализации, заметьте.
Футбол, флирт, болтовня и другие развлечения. Так готовились к специализации в жизни сыновья и дочери этих пророков.
Для вольнослушателей же пропустить лекцию было так же немыслимо, как выбросить за окно скудную сумму, составлявшую их бюджет.
Будь это физически возможно, они, кажется, посещали бы одновременно все аудитории и слушали бы одновременно всех лекторов. Серьезные, небрежно одетые женщины между тридцатью и сорока восьмью годами, для которых волосы – уже не украшение, а нечто, что надо наскоро свернуть в узел и заколоть, чтоб не рассыпалось; платье – попросту чехол для тела, обувь – не еще один предмет кокетства, а просто башмаки – удобные, плоские и уродливые. Мужчины – серьезные, часто в очках, в жалких потрепанных костюмах. Озабоченные, усталые лица, представляющие разительный контраст со свежими юношескими безоблачными физиономиями своих коллег. Многие из них работали десять, пятнадцать лет, чтобы заработать себе право учиться теперь. Одному надо было содержать мать; у другого была на руках целая семья – младшие братья и сестры. Толстой студентке тридцати девяти лет с круглым добрым лицом пришлось много лет ходить за паралитиком-отцом. Другие просто знали нужду, беспросветную, унизительную, неряшливую бедность, пятнадцать лет собирали с мучительными лишениями по пенни, чтобы осуществить заветную мечту – учиться в университете. Здесь были рабочие, мелкие служащие, прислуга, учившиеся по вечерам. Они смотрели сначала на свою alma mater, как новобрачный, влюбленный и ослепленный радостью обладания, смотрит на свою подругу, ради которой он работал все годы своей юности, страстно ожидая того часа, когда соединится с ней! Университет должен был теперь вернуть им утраченную юность и дать еще нечто более ценное. Мудрость. Знание. Силу. Понимание. Они готовы были умереть ради этого и фактически почти умирали от лишений, работы через силу, от самоуничтожения.
Они приходили, как верующие к алтарю. «Возьми меня! – кричали они. – Я прихожу со всем, что имею. Надежда, преклонение, жажда учиться, твердая решимость отдать потом жизни все знания, что мы возьмем у тебя. У нас позади – борьба, из которой мы вышли победителями, у нас горький опыт. Мы можем принести сюда, в эти аудитории, много ценного. И просим только хлеба – хлеба мудрости и знания».
А университет вместо хлеба давал им камень. Профессора находили их чересчур жадными, любознательными и пытливыми. Чересчур требовательными, пожалуй. Они задерживали лекторов после лекции, задавая бесчисленные вопросы. Тысячи разнообразных вопросов и соображений бурлили в них и рвались наружу. И они имели обыкновение заводить в аудитории диспуты.
«Так вот, я нашел, что этот случай в моей практике…» и так далее.
Но профессор предпочитал поучать своих слушателей сам, без помощи таких практиков. Делиться своим опытом полагалось преподавателю с кафедры, а никак не студенту со своей студенческой скамьи. Всякое нарушение этих устоев встречало чаще всего глухое недовольство. Раздается звонок – и профессор спешит из аудитории. Вот и половина сегодняшних лекций позади!
В первый год своего учения Дирк сделал ошибку почти для него фатальную: подружился с одной вольнослушательницей. Она была в одной с ним группе по изучению политической экономии и сидела всегда рядом с ним. Это была крупная, неуклюжая, жизнерадостная девица лет тридцати восьми с лоснящимся лицом, которое она никогда не пудрила, и густыми волосами, издававшими неприятный запах какого-то масла. У нее был покладистый и веселый характер, но платья ее представляли собой нечто ужасающее на взгляд молоденьких состоятельных студентов, и даже в холодную погоду на кофточке под мышками выступали большие пятна от пота. Девушка обладала тонким умом, быстрым, любознательным, гибким, настоящим умом юриста. Она отлично разбиралась в том какие лекции ценны и какие бесполезны. Никто лучше ее не справлялся с заданиями профессоров и не писал еженедельных докладов. Звали ее Швенгауэр, Мэтти Швенгауэр. Ужас!
– Видите ли, – замечала она добродушно Дирку, – вовсе нет надобности вам читать все это. Я не так делаю. Вы узнаете ровно столько, сколько вам нужно, если прочитаете у Блейна страницы 256–273, у Жэкля – страницы 549–567. Остальное все не дает практически ничего.
Дирк был ей благодарен за указания. Ее записи были всегда аккуратны и очень толковы. Она охотно давала списывать их. У них незаметно вошло в обыкновение вместе выходить из школьного здания и гулять по площадке перед университетом. Она иногда рассказывала о себе.
– Ваши родные – фермеры! – Она с удивлением оглядела его хорошо сшитое платье, тонкие руки без следов грубой работы, щегольские ботинки и шапочку. – И мои тоже. Из Айовы. Я всю жизнь прожила на ферме, до двадцати семи лет. Мне так хотелось учиться, но у нас никогда не было денег на это, а уехать в город искать заработок мне нельзя было: я – самая старшая, а мама все хворала с самого рождения Эммы – это наша младшая. Нас девять человек. Мама страшно боялась, что я уеду, а Па соглашался. Но я не могла их оставить. Одно лето было такое жаркое и засушливое, и весь хлеб высох на корню, как бумага. На другой год было слишком много дождей и семена загнивали в земле. Так и сидела я на ферме. Ма умерла, когда мне минуло двадцать шесть. Наши ребятишки все успели к этому времени вырасти. Па женился через год вторично, а я ушла, нанялась к де Майнам в работницы. Я жила у них шесть лет, но мне мало удалось скопить – из-за моего брата. Он тоже уехал со мной, когда Па женился на Эджи. В Чикаго я попала пять лет тому назад. Нет, кажется, работы, которой бы я не переделала уже в моей жизни, только вот в угольных конях еще не работала.
Все это Мэтти рассказывала просто и весело. Дирк почувствовал к ней симпатию и сочувствие.
– Вы понятия не имеете, что для меня значит – быть наконец в университете!.. Все эти годы… Я только и мечтала, что об этом. Мне и теперь еще иногда кажется, что это сон, а не действительность. Я говорю себе: это я, я хожу здесь по лужайке, я – студентка, студентка в Мидвесте, и я иду на лекцию сейчас. Это не сон.
Лицо ее, все лоснившееся от жира, было серьезным и умным, и хотелось забыть, что оно некрасиво.
Дирк рассказывал матери о Мэтти. Он уезжал домой в пятницу вечером и оставался там до понедельника. Первая лекция в понедельник была в десять часов, и он успевал попасть в университет к этому времени.
Селину глубоко заинтересовала история незнакомой девушки.
– Не думаешь ли ты, что ее следовало бы пригласить проводить у нас субботу и воскресенье, Дирк? Она могла бы, если согласится, приезжать вместе с тобой в пятницу и уезжать в воскресенье вечером. Или оставаться до понедельника и возвращаться вместе с тобой. У нас ведь есть свободная комната, там так прохладно и тихо. Пила бы молоко; фруктов и овощей у нас сколько душе угодно. Мина испекла бы пирог и печенье из кокосовых орехов.
Мэтти приехала как-то в пятницу вечером. Был конец октября – лучшее время в прериях Иллинойса. Воздух напоминал расплавленное золото. Дыни и тыквы на коричневом фоне земли, казалось, излучали свет и тепло, подобно солнцу. Листья клена пылали всеми оттенками пурпура и бронзы. Все вокруг дышало изобилием, благостью, безмятежностью. Земля напоминала прекрасную плодовитую женщину, которая нарожала детей, выкормила их и теперь отдыхает, любуясь ими, гордая собой, щедрая и ласковая, с ясным и довольным взглядом, с пышной цветущей грудью.
Отблеск этого умиротворения и радости, которым дышало все вокруг, озарил лицо Мэтти Швенгауэр, когда она и Селина в первый раз пожимали друг другу руки. Селина вглядывалась с большим интересом в это лицо. Когда Мэтти ушла отдохнуть и умыться, она сказала Дирку:
– Но ты говорил, что она некрасива!
– Ну да. А разве это не так?
– Да ты посмотри на нее.
Мэтти, возвратившись после умывания, разговаривала с Миной Брасс, работницей. Она стояла, упершись руками в свои широкие бедра, откинув назад голову. Глаза ее оживленно блестели, губы улыбались, обнажая крепкие белые зубы. Предметом обсуждения был новый сепаратор для сливок. Что-то рассмешило Мэтти. Она смеялась звонко, беззаботно, как смеются очень молодые девушки.
Два дня, выходных дня на ферме, Мэтти провела не праздно. Она делала все, что ей вздумается, а это значит, что она помогала снимать фрукты и овощи, доила коров, запрягала лошадей, гоняла их на пастбище и водопой, сидя верхом без седла на одной из них. Она бродила целыми часами по лесу и окрестностям, возвращаясь с запутанными в волосах пурпурными листьями клена; спала, как мертвая, от десяти до шести; уплетала с упоением фрукты, овощи, молоко, яйца, пироги и сосиски.
– А ведь я когда-то ненавидела всю эту работу на ферме, – заметила она, смеясь немного сконфуженно. – Вероятно оттого, что сама должна была ее делать. А вот теперь я с наслаждением все делаю, потому что это естественная для меня работа, не правда ли? Если бы вы знали, как мне хорошо здесь, миссис де Ионг! Это лучшие дни в моей жизни!
– Если хотите, чтобы я этому поверила, – отвечала Селина, – то приезжайте еще.
Но Мэтти Швенгауэр не приезжала больше на ферму. На следующей неделе как-то утром к Дирку подошел один из студентов. Он пользовался большим авторитетом в их классе и был членом кружка, к которому принадлежал и Дирк. Очень видным членом.
– Слушай-ка, де Ионг, мне надо тебе сказать кое-что. Либо ты порвешь с этой девицей – Свингур или как ее там, – либо тебе придется расстаться с нашим кружком.
– Что ты этим хочешь сказать? Порвать? А чем она вам досадила?
– Ты еще спрашиваешь? Разве она не из вольнослушателей? И знаешь, что о ней рассказывают? Она, чтобы сэкономить мыло, купается в своем единственном платье и белых чулках, вместо того чтобы их стирать. Это же какая-то нищенка!
Дирк живо вообразил, как эта большая, полная девица в своем тесном вязаном платье и белых чулках сидит в наполовину наполненной водой ванне и усердно скребет и моет платье и чулки, а вместе с тем и себя самое. Комичная, безобразная картина!
– Так вот, пойми! – продолжал его товарищ. – Не можем мы допустить, чтобы членом нашего кружка был человек, который якшается с этой особой. Ты должен прекратить знакомство с ней, слышишь ли? Окончательно. Товарищи этого не потерпят.
Дирк мысленно принял благородную позу и произнес: «Не потерпят! Гм! Она стоит большего, чем вся ваша компания, вместе взятая. И можете отправляться к черту!»
Но вместо этого он сказал нерешительно:
– О? Ладно. Что ж?
Дирк пересел подальше от Мэтти, избегал встречаться с ней взглядом, ускользал из класса, как только кончалась лекция. Раз она направилась к нему по лужайке и, видимо, намеревалась остановиться и поболтать с ним. Он ускорил шаги, свернул в сторону и, прикоснувшись к шляпе, не глядя на нее, прошел дальше. Лишь уголком глаза он видел, Как она осталась стоять на месте в изумлении.
Дирк стал популярен в кружке, товарищам понравилось его послушание.
Селина раз-другой спросила, отчего он не привозит с собой эту славную Мэтти. Дирк помялся кашлянул, отвел глаза. Наконец:
– Не жди, я не привезу ее. Давно ее не видел. Она, верно, занята в другом кружке или что-нибудь в этом роде.
Он пытался не размышлять об этом, потому что в глубине души ему было стыдно. Страшно стыдно.
Прошел месяц, и Селина снова сказала:
– Я хочу, чтобы ты пригласил Мэтти к обеду в День Благодарения. Если только она не уедет домой, в чем я сомневаюсь. К обеду будут маринованный перец, и пирожки из тыквы, и еще многое, что она любит.
– Мэтти?
Он успел забыть ее имя.
– Ну разумеется. Разве я не так сказала? Мэтти Швенгауэр?
– Да-да, верно. Но я… я давно ее не встречал…
– О, Дирк, надеюсь, ты не поссорился с такой милой девушкой?
Он решил сказать ей наконец, в чем дело.
– Слушай, мама. В университете множество разных компаний и кружков, понимаешь. А Мэтти не принадлежит ни к одному. Она… она и славная и веселая. Но быть ее приятелем – значит оказаться тоже вне приличного общества… Между прочим, она не девушка, как ты ее называешь. Она – женщина средних лет.
– Быть вне общества! – Тон Селины был холоден и резок. Дирк не поднимал глаз. – Слушай, Дирк де Ионг, Мэтти Швенгауэр тебе надо было изучать не менее серьезно и основательно, чем твои науки в университете. Это – то, за чем я тебя послала в университет. Беседовать с ней – это учиться многому очень ценному. Я понимаю, что для тебя естественно предпочитать хорошеньких барышень твоего возраста. Ухаживай за ними, сколько твоей душе угодно. Но Мэтти – это жизнь, в которую ты должен вдуматься. Помнишь ли ты ее рассказ о том, как она служила судомойкой в ресторане на Двенадцатой улице?
Да, Дирк помнил. Селина написала Мэтти, приглашая ее приехать на ферму в День Благодарения, но Мэтти очень тепло и с благодарностью отклонила это приглашение. «Я буду всегда с нежностью вспоминать о Вас», – написала она в своем письме к Селине.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Вот тако-о-ой! - Фербер Эдна


Комментарии к роману "Вот тако-о-ой! - Фербер Эдна" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100