Читать онлайн Вот тако-о-ой!, автора - Фербер Эдна, Раздел - Глава двенадцатая в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Вот тако-о-ой! - Фербер Эдна бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.33 (Голосов: 6)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Вот тако-о-ой! - Фербер Эдна - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Вот тако-о-ой! - Фербер Эдна - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Фербер Эдна

Вот тако-о-ой!

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава двенадцатая

– Это было бы лучше всего для Дирка! Лучше всего для Дирка! – повторяла снова и снова Селина в последовавшие дни. Юлия Арнольд хотела непременно взять его в свой серый каменный дом, одеть, как лорда Фаунтлероя, и послать его в частную школу вместе с Евгенией и Полиной, ее детьми. Селина в первые часы их встречи была в смятении и чувствовала сильную усталость, и Юлия, как когда-то, двенадцать лет назад, после трагической смерти Симона Пика, сразу перешла в наступление и взяла на себя заботу о подруге. И на этот раз, как некогда, для этой цели был использован покорный раб своей единственной дочки, Огаст Гемпель, этот маг и волшебник, для которого все было возможно. Супруга же своего Юлия отстранила с ласковым пренебрежением.
– Майкл хорош, – заметила она в день их первой встречи с Селиной в разговоре с последней, – когда ему скажешь, что именно надо сделать, и он непременно сделает. Но один только Па может что-нибудь придумать. Па – как генерал а Майкл – тот только капитан. Ну так вот – Па будет за городом завтра, и я, вероятно, приеду с ним. У меня назначено собрание Комитета, но я могу его пропустить.
– Ты говоришь, отец твой будет за городом? Где же это?
– В ваших местах. На ферме.
– Но что там для него интересного? У меня маленькая ферма, двадцать пять акров огорода, и половина этого участка почти круглый год под водой.
– Уж Па найдет ему применение, не беспокойся. Он не любит много разговаривать, но он всегда думает о том, как устроить все получше.
– Но это далеко. Мили, много миль, на окраине Верхней Прерии.
– Ну, если ты проделала эти мили на твоих лошадях, Селина, то, я полагаю, одолеем их и мы с Па на его серых, которые брали рекорд – милю в три минуты или три мили в минуту, не помню точно. Или в автомобиле, хотя Па терпеть не может автомобиль. Майкл – единственный человек в нашей семье, который любит ездить на автомобиле.
Какая-то нелепая гордость поднялась в душе Селины.
– Я не нуждаюсь в помощи. Право же не нуждаюсь, Юлия, дорогая. Это только сегодня так все неудачно. Никогда раньше так не бывало… нам хорошо жилось, Первусу и мне. Смерть Первуса была так неожиданна, и я растерялась. Страшно испугалась. Из-за Дирка. Мне хотелось, чтобы у него было все, что ему нужно. Чтоб его окружали прекрасные вещи. Мне хотелось, чтоб жизнь его была красива… Жизнь может быть так безобразна и бессмысленна, Юлия. Ты этого не знаешь. Не знаешь.
– Ну вот, оттого-то я тебе и толкую сегодня, что надо делать. Мы поедем за город завтра, Па и я. У Дирка будет все, чтоб жить прекрасно. Об этом мы позаботимся.
Но Селина возразила:
– Но я хочу сама об этом позаботиться, вот в чем дело. Сама сделать все для него. Я сумею. Только от меня он должен получить все, что украсит ему жизнь.
– Но это эгоизм, Селина!
– Я этого не думаю. Ведь я хочу жить только для Дирка.
На другой день, около полудня, Верхняя Прерия, заслышав непривычный шум мотора, кинулась к окнам и калиткам и была немало поражена, увидев Селину де Ионг в ее бесформенной фетровой шляпе и сияющего Дирка в блестящем красном автомобиле, мчавшемся по Гельстедской дороге и перепугавшем всех фермерских лошадей. Куда девалась кляча де Ионгов, собака Пом и повозка с овощами? Верхняя Прерия пребывала в состоянии неудовлетворенного любопытства целых двадцать четыре часа.
Идея такого помпезного возвращения принадлежала Юлии; Селина подчинилась, она слишком была утомлена, чтобы спорить с кем-нибудь. Захоти Юлия отправить ее в Ай-Прери в башенке на спине слона, Селина бы и на это согласилась, – скорее, не могла бы протестовать.
– Я вас доставлю домой в один миг, – энергично заявила Юлия. – Ты похожа на привидение, а малыш – совсем сонный. Я позвоню папе, и он отошлет твою тележку на ферму с кем-нибудь из своих конюхов. Предоставь все мне! И неужели ты никогда еще не ездила в автомобиле? Ничего в этом нет особенного. Я люблю больше лошадей, и Па тоже.
Дирк принял новость, как нечто вполне естественное, приспособившись быстро, как все дети, к перемене их положения. Малыш даже заявил важно, что у него будет непременно такой же автомобиль, когда он вырастет, и он будет мчаться даже быстрее, чем этот.
Ян Стин в первую минуту лишился от изумления дара речи.
Пока не прибыла тележка с лошадью, он считал, что та и другая таинственным образом пропали, а вдова де Ионг сошла с ума, чего и следовало ожидать.
На следующий день в легком фаэтоне, запряженном парой чудных серых, приехали Огаст Гемпель с Юлией. Но медленно поворачивавшийся мозг Яна больше не способен был уже воспринимать новые сюрпризы, и приезд этот оставил его довольно спокойным.
За двенадцать лет, отделявшие Гемпеля-мясоторговца от Гемпеля-учредителя общества упаковочных складов, он приобрел некоторый лоск и вальяжность. Весь седой в свои пятьдесят пять лет, краснолицый, он говорил почти без акцента, но вплетал в свою речь множество идиоматических выражений американских задворков.
За последние годы он стал туговат на ухо, так что, когда с ним говорили, он с усиленным вниманием глядел на собеседника, чтобы понять то, чего не мог расслышать. Одет Гемпель был в серый костюм, мягкую шляпу и ботинки с мягкими носами. Все это было дорогое и модное, но выглядело на нем, словно с чужого плеча.
Хозяйство Селины он осмотрел опытным быстрым глазом и спросил коротко:
– Желаете продать?
– Нет.
– Правильно. Через несколько лет эта земля будет стоить хороших денег.
Ему понадобилось не более пятнадцати минут, чтобы оценить всю собственность Селины от полей до риги, от риги до дома.
– Ну-с, так что же вы намерены делать, Селина?
Они сидели в прохладной маленькой гостиной, освещенной старинной голландской люстрой, разливавшей мягкий свет в комнате с тремя полками книг и прочим незатейливым убранством, придававшим гостиной уютный вид.
Дирк тем временем во дворе с одним из мальчиков Ван-Ройсов разглядывал серых рысаков Гемпеля. Ян возился на поле. Селина крепко стиснула свои руки с короткими обломанными ногтями, с загрубевшими и мозолистыми ладонями, руки, по которым, казалось, можно было прочесть всю историю последних двенадцати лет ее жизни.
– Я намерена остаться здесь работать на ферме и сделать ее доходной. Я сумею. Будущей весной моя спаржа начнет окупать расходы. Я больше не буду сажать обычные овощи, во всяком случае много. Хочу сделать упор на самый изысканный товар, для комиссионеров с Уотер-стрит. Хочу осушить дренажем низкие места. Удобрить их. Эта земля годами пустовала. Теперь она должна стать урожайной, если ее хорошо подготовить. А Дирк будет ходить в школу. В хорошую школу. И никогда мой сын не будет торговать на Сенном рынке. Никогда. Никогда.
Юлия зашевелилась на стуле, и шелк и бисер ее платья зашелестели. Она почувствовала свою беспомощность перед железной решимостью в тоне подруги.
– Да, но как же ты Селина?
– Я?
– Ну конечно. Ты говоришь так, словно ты-то сама не в счет. А твоя собственная жизнь? Существует уйма вещей, которые могли бы и тебя сделать счастливой.
– Да, моя жизнь не идет в счет. Я буду жить только для Дирка. Со всем другим я покончила. О, это вовсе не значит, что я разочарована в жизни, или чувствую себя побежденной, или что-нибудь в этом роде. Я просто хочу сказать, что я начала свою жизнь с ложными идеями. Теперь я вижу, в чем мои ошибки. И я должна уберечь Дирка от таких ошибок.
Тут Огаст Гемпель, раскачивавшийся на своем стуле и пристально глядевший на Селину, пока она говорила, принялся с отсутствующим видом рассматривать в окно своих серых.
Спустя некоторое время он заговорил, и речь его походила не на возражение или уговоры, а скорее на размышления вслух.
– Это, мне кажется, не наилучший способ исправлять ошибки. Каждый их делает сам и по своей воле. И смешно думать, что вы убережете кого-нибудь от его собственных проступков и просчетов.
После этой тирады он тихонько засвистел сквозь зубы и забарабанил согнутыми пальцами по столу.
– Смысл жизни, творческий труд, красота! – Селина говорила страстно, стремительно, не останавливаясь, – Я думала когда-то, что стоит захотеть этого, хотеть сильно и с верой – и оно придет. Надо только ждать и стараться жить как можно лучше, зная, что красота – вот она, близко уже. И тогда она придет. Так я думала. А теперь думаю иначе.
– Красота, – тихонько повторила Юлия, в простоте души предположив, что эта изможденная жалкая женщина сетовала на то, что она некрасива.
– Да, красота. Все, что ценно в жизни, все вместе я называю красотой. Ярко освещенные прекрасные комнаты. Сладкий отдых. Красочность. Работа. Книги. Музыка. Картины. Люди – всякие люди. Труд, который вы любите. И возможность расти, расти самому и видеть, как на глазах растут другие.
Вот что я называю красотой. И я хочу, чтоб все это было у Дирка.
Юлия кивала и поддакивала с умным видом, который принимают обыкновенно, когда не понимают ни слова из того, что сказано. Огаст Гемпель прокашлялся.
– Думаю, что я понял, к чему вы стремитесь, Селина. То же самое я чувствовал по отношению к Юле. Я хотел, чтоб у нее было все самое лучшее. И она это получила. Стоило бы ей захотеть луну с неба – и ее она бы получила.
– Никакой луны я не получала, Па, ничего подобного.
– Потому что не просила никогда.
– Ради Бога, – взмолилась наконец Юлия, – довольно разговоров, надо делать что-нибудь. Каждый, у кого есть хоть немного денег, может иметь и книги, и свечи, и работу, может глядеть на картины, сколько его душе угодно, если в этом все дело. Так будем же действовать! Па, ты уже, наверное, все взвесил и у тебя есть какие-то соображения. Пора нам услышать, что ты придумал.
Огаст Гемпель помолчал перед тем, как подать реплику:
– Если вы хотите посвятить всю свою жизнь тому, чтобы ваш мальчик был счастлив, то вы не такая умница, какой я вас считал. Вы попытаетесь жить его жизнью за него, так, что ли?
– Я не собираюсь прожить его жизнь за него; я хочу его научить жить так, чтоб его жизнь была полноценной, имела смысл.
– И вы думаете достичь этого, спасая его от Сенного рынка? А что, если это – его естественное место, где он найдет себя? Почем вы знаете? Обезьянничать в жизни не годится. Я каждый день отправлялся на скотопригонные рынки, входил в загоны для скота, беседовал с погонщиками, скотоводами и покупателями. Я могу на глаз определить вес свиньи и цену ей, и быка тоже. Мой зять, Майкл Арнольд, просиживает в конторе целый день, диктуя деловые письма и официальные бумаги. От его костюмов никогда не несет запахом скотного двора, как от моих… Я ничего не хочу сказать о нем худого, Юлия… Но бьюсь об заклад, что мой внук Евгений, – он выговорил это имя так, что видно было, как оно ему не нравилось, – Евгений, если он вообще будет заниматься делами, когда вырастет, – не станет и близко подходить к скотным рынкам. Его контора, ручаюсь вам, будет, к примеру, на Мэдисон-стрит, с видом на озеро, в каком-либо из новых домов. Вы будете отмахиваться от нашего дела с отвращением и не будете знать его.
– Не обращай внимания, Селина, – вмешалась Юлия. – Он сел теперь на своего конька. Старые скотные рынки!
Огаст Гемпель откусил кончик сигары.
– Я не поменялся бы с Майком, о нет.
– Пожалуйста, Па, не называй его Майком.
– Ну, Майклом. Не поменялся бы даже за десять миллионов. А мне как раз теперь десять миллионов очень бы пригодились.
– А мне думается, – заметила весело Селина, – что ваш зять, мистер Арнольд, в вашем возрасте будет рассказывать Евгению, как он в старые времена тяжело трудился в конторе, что как раз над скотным рынком, совершенно так, как сейчас рассказываете вы.
Огаст Гемпель добродушно засмеялся.
– Возможно, возможно! Потом он вернулся к делу.
– Вы хотите дренировать свой участок и разводить великолепные овощи, Вам надо взять в помощь человека, который знает толк в этих вещах, а не этого Яна или Вана, которого мы видели в поле. Потом – новые лошади. Телегу.
Он сощурил лукаво глаза, и от них побежали лучики морщин во все стороны.
– Я держу пари, что недалек день, когда вы, фермеры, будете приезжать со своими продуктами в город в больших автомобилях, которые домчат вас туда за час. Лошадь выходит из употребления. – Потом добавил: – Лошадей я вам добуду. За гроши. На скотопригонном рынке. – Он вытащил чековую книжку и вечное перо и стал писать, положив книжечку на колено. Потом вырвал чек и протянул Селине.
– Для начала.
– Ну вот, наконец-то мы перешли от слов к делу! – воскликнула Юлия с видом победительницы.
Но Селина не взяла чек. Она сидела так же тихо в своем углу, сложив руки на коленях.
– Это будет неправильно, – заметила она.
– Неправильно? Почему?
– Я могу взять эти деньги у вас только взаймы. На этих условиях – возьму, потому что мне без них не обойтись. Но через пять лет – или шесть – я их вам выплачу. Я хочу дать вам… – она не знала слова «вексель», – расписку, что деньги взяты взаймы и что я их обязана выплатить. Ведь так будет правильно, не правда ли?
– Отлично, – ответил Гемпель, снова вынимая свое перо. – Это по-коммерчески.
Усиленно сохраняя серьезность, он что-то нацарапал на клочке бумаги.
Через год, за который Селина успела узнать много вещей, между прочим познакомиться с математическими расчетами не теоретически, а на практике, научилась разбираться с простыми и сложными процентами, она пришла раз к Огасту Гемпелю, полусмеясь, полуплача, с этим самым клочком бумаги в руках.
– Вы ни словечком не упомянули о процентах, какой дурой вы должны были меня считать тогда!
– Ну, между друзьями… – запротестовал Гемпель.
Но Селина настаивала:
– Я лучше обращусь в банк, если вы будете продолжать действовать так, не по-коммерчески.
Маленькая записка с его надписью: «Уплачено сполна. О. Гемпель» была бережно упрятана в резной дубовый сундук вместе с другими ее сокровищами: смешными каракулями, которые никто, кроме нее, и не разобрал бы, маленькой грифельной доской, на которой она учила Первуса умножать и делить, засушенным букетом цветов – его подарком, за которым он ходил далеко в лес, когда был еще женихом; красным кашемировым платьем; грубым наброском, изображающим Сенной рынок, телеги с зеленью, фермеров и терпеливо, понуро ожидающих деревенских лошадей (детский рисунок Ральфа).
В этой рухляди она любила иной раз копаться и ничего не уничтожала. Через много лет Дирк, застав ее за этим занятием, говорил:
– Снова здесь, мать, сухие цветы! Если бы случился пожар, ты бы, верно, прежде всего кинулась спасать этот ящик, а, мать? А ведь он весь вместе с содержимым не стоит и двух центов.
– А может быть, и стоит, – ответила Селина медленно и задумчиво, держа в руке детский рисунок на грубой оберточной бумаге. – Ведь имеют же, я думаю, какую-нибудь денежную ценность ранние рисунки-подлинники, скажем, Родена.
– Родена! Да разве у тебя…
– Нет, но вот рисунок Пуля. Ральфа Пуля, подписанный им. На прошлой неделе на выставке в Нью-Йорке один из его набросков – неоконченный – был продан за тысячу…
– О да, знаю. Но все остальное тут у тебя – такая дребедень. Для чего ее держать, не понимаю. Здесь даже ничего красивого нет.
– Красивого! – сказала Селина, захлопывая крышку старого сундука – Ах, Дирк, Дирк. Ты понятия не имеешь, что такое красота. И никогда этого, видно, не узнаешь.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Вот тако-о-ой! - Фербер Эдна


Комментарии к роману "Вот тако-о-ой! - Фербер Эдна" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100