Читать онлайн Тайна Замка грифов, автора - Фарр Каролина, Раздел - Глава 2 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Тайна Замка грифов - Фарр Каролина бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.68 (Голосов: 22)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Тайна Замка грифов - Фарр Каролина - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Тайна Замка грифов - Фарр Каролина - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Фарр Каролина

Тайна Замка грифов

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 2

– Вы уже проснулись, мадемуазель?
Хриплый шепот поверг меня в ужас, сердце учащенно забилось. Я взвизгнула и услышала шорох совсем рядом с огромной кроватью, на которой спала. В темноте зазвучал шелестящий хриплый смех.
– Кто это? – с трудом выдохнула я и поспешно села.
– Это я, Габриель Бреман.
Я услышала шаги – она подошла к окну.
– Вы проспали завтрак. Уже полдень. Я задернула занавески, чтобы солнце не разбудило вас.
Тяжелые шторы разметались в стороны, прошелестев кольцами по карнизу, и я увидела усмехавшуюся Габриель. В полуденном свете она выглядела еще менее привлекательной, чем ранним утром. Когда ее губы растянулись в безрадостной улыбке, я заметила, что зубы у нее желтые, потемневшие от табака.
Она прищурила мерцающие глаза и скользнула по мне таким взглядом, что я поспешно натянула одеяло, жалея, что не надела более плотную ночную рубашку вместо этого парижского шедевра. Я начала извиняться за то, что проспала так долго и пропустила завтрак, но Габриель лишь покачала головой:
– Это не важно. Если не считать того, что хозяин не стал стрелять, думая, что выстрелы могут вас разбудить. Я принесла вам легкий завтрак и кофе. Есть красное вино, если вы предпочитаете его.
– Спасибо. – Я бросила взгляд на поднос, стоявший на столике возле кровати. – Вы очень добры, Габриель.
– Я? Добра? – Она засмеялась, отошла от окна и остановилась в изножье кровати, не сводя с меня пытливого, пронзительного взгляда странных угольно-черных глаз.
– Да, – сказала я. – Если бы вы меня позвали, я сама бы спустилась к завтраку.
Она пожала плечами и отвернулась. За окном маячили могущественные горные вершины, линия которых исчезала в туманной дали на фоне бледно-голубого неба. Габриель вновь подошла к окну. Для женщины ее комплекции она двигалась тихо, как кошка, что удивило меня: старый дубовый паркет, покрытый несколькими небольшими ковриками, даже не скрипнул, а Габриель носила тяжелые башмаки, выглядывавшие из-под старомодного черного платья. Я воспользовалась моментом, чтобы тихо выскользнуть из кровати, быстро схватить халат, набросить на плечи и плотно запахнуться в него. Почувствовав мое движение, Габриель быстро повернула голову и уставилась на меня. Я еще плотнее запахнула халат, ощущая, как кровь приливает к щекам от раздражения. Но я заставила себя сказать как можно спокойнее:
– Вы что-то говорили о стрельбе?
Она продолжала пристально смотреть на меня.
– Вы красивая, мадемуазель. Но полагаю, мужчины вам часто это говорят. Вы верите, что когда-то и обо мне говорили так же? Тогда я была высокая и стройная... – Она замолчала и рассмеялась. – Теперь, наверное, я вызывай у вас только отвращение и обиду. Это потому, что прошло много времени с тех пор, как я... прислуживала кому-то вроде вас, мадемуазель. Сожалею...
Я почувствовала, что гнев начинает искажать мое лицо, и попыталась найти подходящие слова. Но тут она поспешно добавила:
– Ах да, стрельба! Идите посмотрите сами. Из вашего окна открывается прекрасный вид. Каждый день после ленча хозяин стреляет. Он очень меткий стрелок. Сейчас начнется. Бернар разбросал зерно, и уже парят грифы.
Прежде чем подойти к окну, я подавила приступ раздражения, вызванный этой женщиной. Над садом высоко в небе парили, медленно кружа, черные птицы.
– Я не знала, что в Европе есть грифы, – пробормотала я. – Мой дядя стреляет в них?
– Нет, не в грифов! Только не в них. Это черные грифы, большая редкость во Франции. Они гнездятся в лесу над замком, и хозяин каждый день их кормит. Они дали название этому месту, мадемуазель. Было бы жаль истреблять их, вы не находите?
– Тогда в кого же он стреляет?
– Посмотрите на лужайку внизу. Приглядитесь повнимательнее.
Последовав совету, я увидела зерна пшеницы, рассыпанные в траве широкой полосой. Два десятка откормленных, толстых голубей с важным видом расхаживали вокруг, клюя угощение. Пока я любовалась ими, прилетела еще одна стая и, приземлившись с распростертыми крыльями, присоединилась к гуляющей птичьей публике.
– В лесах много диких голубей, – любезно пояснила Габриель. – Нежные маленькие создания и очень глупые. Ничему никогда не учатся. Мы даже разводим их на случай, если вдруг они из страха перестанут прилетать сюда.
Я напряженно и внимательно продолжала наблюдать за голубями. Что-то с ними было не так... Некоторые, казалось, нетвердо стояли на лапах. Один попытался взлететь, но не смог, упал и забился на траве.
– Обычно, – пояснила Габриель, стоя рядом со мной, – они слишком быстры для грифов. Только соколы и ястребы могут поймать их на крыле. Но здесь все по-другому. Мы немного помогаем грифам: Альбер вымачивает зерно в вине, которое нас научил готовить хозяин. Таким образом им становится легче...
– Вы хотите сказать, что вино отравлено? – ужаснувшись, прервала я ее.
Оглушительный хлопок выстрела заставил меня вздрогнуть. Голуби внезапно взмыли в небо, оставляя на траве разорванную плоть и серые перья. Только что прилетевшая стая, обезумев, взмыла вверх, но те, что были поблизости от своих погибших товарищей, лишь слегка отодвинулись от окровавленных кусков плоти и перьев и вновь вернулись на то место, где клевали зерно, как будто ничего не произошло. Грянул второй выстрел, и я заметила голубой дымок, поднимавшийся над окном в другом конце замка.
Я смотрела как зачарованная, с отвращением, но не в силах отвести взгляд. Перья устилали лужайку. Последняя стая голубей уже улетела, но первые и самые жадные птицы остались. Они, казалось, были не в состоянии спастись, хотя некоторые и пытались взмахивать крыльями.
– Он никогда не промахивается, – торжествующе заявила Габриель. – Никогда! На это стоит посмотреть, правда?
Ее пальцы с мужской силой сжали мою руку, причиняя боль. Я отдернула руку и отвернулась. Чары, что пленили меня и держали у окна, разрушились.
– Это чудовищно! – выдохнула я.
– Чудовищно? Но почему, мадемуазель? Он пользуется винтовкой. И птицы там внизу – дикие. Разве это не лучше, чем убивать ручных голубей из дробовиков, как это делают англичане или американцы? Для вашего дядюшки это искусство. Птицы, в которых он стреляет, ничего не чувствуют, потому что у винтовки большой калибр. И разве это так уж отличается от того, как этих одурманенных наркотиком голубей разрывают в воздухе выпущенные на них соколы, когда он устает стрелять для грифов? О, смотрите! Грифы появились! Впереди их вожак. Он любит, чтобы еда была живой, хотя остальные довольствуются падалью...
Когда за дело взялись грифы, стрельба прекратилась. Габриель была поглощена зрелищем внизу. Большая черная птица с лысой головой приземлилась рядом с одним из трепещущих беспомощных голубей. Я видела, как она одной лапой схватила его, сжала когтями и стала отрывать куски плоти. Окровавленные перья прилипли к крючковатому клюву грифа. Я поспешно отвернулась, чувствуя тошноту.
– Вы садистка, Габриель, – буркнула я. – Так же как и мой дядя.
– Садистка? Я? – Она быстро взглянула на меня. Ее глаза были почти черные, как будто без зрачков; я ответила ей таким же взглядом, и они внезапно подернулись пеленой, скрывая мысли. Она опустила ресницы и отвернулась. – О нет, мадемуазель, – сказала она изменившимся, почти подобострастным голосом, – вы ошибаетесь. Правда, ошибаетесь. Мне всегда жаль голубей. Они такие пухлые и хорошенькие... и вместе с тем такие глупые. Как дети. Ходят с важным видом, позируют и воркуют здесь внизу. Я часто кормлю их рано утром, собираю для них хлебные крошки. Они едят из моих рук.
– Зачем вы это делаете? – взбешенно поинтересовалась я. – Чтобы приручить их и отдать на растерзание грифам?
– Нет! – Она покачала головой. – Нет! Я сожалею, что они должны умереть. Но если не погибнут они, тогда грифы вымрут от голода, и я еще больше буду сожалеть о грифах, так как голодная смерть – самая страшная в мире. Это вопрос необходимости. И смерть ведь не так ужасна... Она может быть даже... прекрасной... – Габриель говорила страстно, задыхаясь от эмоций. Вдруг она отвернулась от меня и, помолчав, сказала: – Если я вас чем-то оскорбила, мадемуазель, прошу прощения. Это было ненамеренно. Ваш кофе остыл. Сейчас я принесу вам свежий.
– Не стоит беспокоиться, – ответила я. – У меня пропал аппетит.
– Стакан вина оживит его. Перед вами всего лишь птицы. – Она пожала плечами. – То, что мы сейчас наблюдали, не так важно. Никто не должен смотреть на то, что считает неприятным.
Она взяла кофейник и вышла, тихо закрыв за собой тяжелую дверь. "Она ненормальная, – подумала я, глядя ей вслед. – Ни одна женщина в здравом уме не станет думать так, как она! Эта женщина может быть опасной. Надо предупредить дядю".
Я поспешила к двери, чтобы закрыть ее на замок до того, как Габриель вернется, и в ужасе остановилась. Дверь моей спальни не имела замка!
Я медленно вернулась и присела на край кровати, пристально глядя на дверь. Нужно поговорить об этом с дядей и заодно выразить ему протест по поводу его жестокости к голубям. Надо...
Цепочка заполошных мыслей внезапно оборвалась. Это же дом моего дяди, и он здесь хозяин. Габриель – лишь служанка, как и Альбер. Это мой дядя показал Альберу, как подмешивать какой-то наркотик в вино, в котором замачивали пшеницу для бедных птиц. Извращенный ум Габриель, может, и находит удовольствие в созерцании этого побоища, но ведь это мой дядя, а не она наслаждается стрельбой по голубям!
Возможно, его страдания в прошлом и добровольная изоляция уничтожили в нем сострадание к другим живым существам? Если так, размышляла я, его можно понять. Жерары всегда были чувствительны, и, вероятно, дядя Морис, казавшийся холодным и невозмутимым, просто подавлял свои чувства и таким образом защищался от окружающего мира, пытаясь не допустить, чтобы ему причинили душевную боль? Я начала находить оправдания для дяди Мориса, продолжая сидеть на краю кровати и смотреть на дверь. В конце концов я смогла себя в этом убедить, но по-прежнему чувствовала отвращение к той сцене, свидетелем которой только что стала. Мне хотелось смыть с себя все это в душе, нет, лучше в ванне. Но придется подождать, пока не придет Габриель. Увидеть ее в своей ванной комнате – это уж слишком! Я повернула голову и посмотрела на дверь ванной. Как и в двери спальни, там не было замка.
Пока я, нахмурившись, смотрела на ванную, дверь комнаты открылась и вошла Габриель. Я не слышала, как она шагала по коридору, но вот она уже здесь, с кувшином кофе, источающим дивный аромат.
Экономка примирительно улыбнулась:
– Мадемуазель почувствует себя лучше, выпив это. Луиза приготовила его. Луиза – девушка из деревни. Она здесь работает и готовит превосходный кофе.
– Значит, здесь есть слуги? – обрадовалась я.
Габриель кивнула:
– Они приходят из деревни. Одна женщина готовит еду, которую я заказываю, другая стирает белье. Пьер Лабрус работает привратником, его жена Мари – повар. У них есть дочь, но она не будет здесь служить. У нее, как они говорят, есть возлюбленный в деревне. Она привлекательная девушка для глупых мужчин. В девятнадцать лет все девушки такие. Наши служанки приходят и уходят постоянно, остаются только пожилые женщины, которым трудно найти другую работу в Шатеньере.
– У вас, как я вижу, много забот по дому, – пробормотала я, желая, чтобы она поскорее ушла. – Я не должна вас задерживать здесь.
– Иногда, – продолжала Габриель, – вся деревня трудится в поместье. Когда есть сезонная работа в полях или на виноградниках. Если вам потребуется ванна, мадемуазель, нажмите звонок рядом с дверью, я поднимусь и все приготовлю для вас, пока вы будете раздеваться. Я заставила себя улыбнуться:
– Спасибо, Габриель, но я вполне в состоянии сама приготовить себе ванну.
Она опустила глаза:
– Как пожелает мадемуазель.
– Я скоро спущусь и принесу поднос. Где я смогу найти своего дядю?
– В его комнате.
– Он часто выходит из нее?
– Да, часто. – Габриель подозрительно посмотрела на меня. – Почему вы спрашиваете?
Я пожала плечами:
– Просто проводить свои дни в затворничестве – это не очень хорошо.
– Он довольно часто выходит на прогулку в лес, охотится или рыбачит на реке в долине, вон там. В лесу есть олени и дикие кабаны, в реке – форель. Они пополняют наш стол.
– И голуби, конечно, – не удержалась я.
– Да, голуби. И фазаны, и перепела.
– Возможно, он как-нибудь возьмет меня с собой поохотиться, – неуверенно сказала я.
– Вас? – Экономка окинула меня насмешливым взглядом. – Да, возможно, возьмет. Хотелось бы мне при этом присутствовать! – Она облизала свои тонкие губы кончиком языка. Ее тон мне не понравился. – И все же отстрел голубей вызвал у вас отвращение?
– Это не охота... Кстати, на двери моей спальни нет замка. Нужно сказать об этом дяде.
– Зачем? Вы боитесь?
Мою сдержанность как ветром сдуло.
– Нет! Я не боюсь! – возмутилась я. – Почему я должна здесь чего-то бояться? Я вполне способна постоять за себя, но закрывать на замок дверь спальни – общее правило вежливости там, откуда я приехала. Ни одной девушке не понравится, когда ее побеспокоят во время одевания или принятия ванны.
– Ясно. В Америке, конечно, все по-другому, чем здесь. – Габриель издала звук, похожий на хриплое хихиканье. – Ну, возможно, он поручит Альберу поставить на дверь задвижку... специально для вас... Хотя я в этом сомневаюсь. Единственные двери, которые в замке закрываются на замок, – это двери комнат самого хозяина. И естественно, входная дверь, которую каждую ночь запирают Альбер и хозяин. Они же опускают жалюзи. – Она вновь хихикнула. – Мадемуазель, когда темнеет, замок превращается в неприступную крепость и никто не может ни войти в него, ни выйти. Здесь вы в безопасности. Если, конечно, вы не боитесь своего дядю, меня или Альбера, так как только мы трое спим в этих стенах.
– Вы, наверное, очень заняты, Габриель. Я вас больше не задерживаю, – сказала я. – Или мой кофе опять остынет.
– Хорошо, мадемуазель. Я пришлю одну из служанок попозже, убрать вашу кровать. И прикажу ей сначала постучать, прежде чем войти, так что она вас не потревожит... одевающейся или в ванне.
– Спасибо, Габриель, – холодно поблагодарила я.
Пока горячая вода наполняла старинную ванну, я выпила кофе с круассаном. Веселый свист привлек мое внимание, и я с любопытством выглянула в окно. Худой мужчина в голубых джинсах и красной рубашке бамбуковыми граблями чистил лужайку под моим окном, сгребая в кучу серые перья. На его седой голове красовался щегольский черный берет. Я предположила, что это и есть Пьер Лабрус.
Грифов больше не было видно в небе над замком, но внезапно я обнаружила одного из них. Он сидел, сгорбившись, на ветке дуба по ту сторону сада. Пресытился... Я вновь посмотрела на мужчину.
Как будто почувствовав, что за ним кто-то наблюдает, он взглянул вверх на мое окно и увидел меня.
– Доброе утро, мадемуазель! – весело крикнул он, бросил горсть перьев в тачку и вежливо приподнял берет. К его пальцам прилипли несколько окровавленных перьев, но он этого, кажется, не замечал.
Я кивнула ему и отошла от окна. Потом поспешила в ванную. Мне необходимо было успокоиться, а лучший способ – расслабиться в теплой воде. Над водой поднимался пар, и я с удовольствием погрузилась в нее до самого подбородка. И только когда кожу стало щипать от жесткой щетки, которой я себя немилосердно терла, напряжение спало, и я почувствовала себя лучше.
Я быстро оделась и вышла в коридор. На лестнице был слышен низкий голос Габриель, говорившей с кем-то на кухне, но в остальных комнатах замка было тихо, как в склепе в полуденное время. Должно быть, решила я, дядя Морис в библиотеке. Я робко постучала.
– Кто там? – резко спросил он.
– Дениза, дядя Морис. Я вам не помешаю?
Я прислушалась, но он молчал, затем коротко сказал:
– Один момент, Дениза.
Я ждала, как мне показалось, очень долго, прежде чем услышала его шаги. Звякнули кольца портьер, потом щелкнул замок, и дверь открылась.
– Входи, моя дорогая. – Дядя улыбнулся мне.
Черпая бархатная маска была на своем месте. Я подозревала, что ему потребовалось время, чтобы надеть ее. Над маской его глаза благожелательно смотрели на меня. Сейчас, при дневном свете, я увидела, что они карие. Не такие темные, как у моего деда, а гораздо светлее, с коричневыми крапинками.
Когда наши взгляды встретились, я смогла наконец поверить в то, что говорила о нем Габриель: он действительно когда-то был красив. Черные, изящной формы брови, высокий, умный лоб. Под маской угадывались хорошо слепленные, правильные черты лица. Я отвела взгляд.
– Я не знала, работаете ли вы. Если я вам помешала – не колеблясь прогоните меня прочь.
Он засмеялся:
– Я так долго ждал твоего прибытия сюда, Дениза, как я теперь могу так поступить? Моя работа, как ты ее называешь, не так важна в сравнении с этим. Надеюсь, ты хорошо отдохнула?
– О да.
– Отлично. Проходи, дитя. Вина? Да, я настаиваю. Мы здесь пьем свое вино из собственного поместья. Даже пристрастились к нему, хотя вина этой области не считаются очень хорошими. Виноградники располагаются слишком высоко, солнце здесь слабое. Я больше люблю "Пуйи-сюр-Луар".
Я засмеялась, садясь на стул, который он любезно пододвинул мне.
– Вот как, дядя Морис! Эльзасское, даже немецкое вино?
Он несколько секунд молча смотрел на меня, затем рассмеялся. Странное выражение промелькнуло в его карих глазах.
– На Рейне выращивали отличный виноград задолго до того, как в Германии появились нацисты, Дениза, – спокойно заметил он.
Последовало неловкое молчание, я улыбнулась, стараясь разрядить атмосферу, и почувствовала, что он расслабился.
– Дедушка учил меня, вот почему я немного знаю о винах, – сказала я. – Он питал отвращение ко всему немецкому. По его мнению, существует только одно хорошее вино – бордо.
– Рядом с которым наше местное вино – лишь бледная копия, – подхватил дядя и вдруг хихикнул. – А какое вино предпочитает юная леди? Тоже бордо?
– Красное бургундское, – призналась я и поняла, что он улыбается за черным бархатом.
– Так-так! Тогда наше бордо тебе покажется слишком кислым на вкус. Не то чтобы я порицаю тебя – я и сам предпочитаю бургундское. – Его глаза сверкнули. – Насыщенное, грубоватое, крепкое бургундское! Оно для сильных натур, как твоя... и моя. Я пью его, когда не могу достать вина из Эльзаса.
Я не заметила, что он дотрагивался до чего-то, кроме моего и своего стула, но в дверь внезапно постучали, и немного нервный женский голос спросил:
– Вы звонили, месье?
– Да. Мадемуазель хочет немного бургундского, Луиза. Принеси одну из бутылок, урожая сорок пятого года. Слегка охлажденную, пожалуйста.
– Да, месье.
Я удивленно подняла брови:
– Сорок пятого? Дедушка всегда говорил, что это был наилучший год для бордо. Год вина высшего качества. У вас, видимо, отличный винный погреб, дядя Морис.
– Да, там приличный запас. Ты сама увидишь все позже, когда я покажу тебе замок.
– Спасибо. Правда, я больше всего хотела бы посмотреть ферму в Везоне, где родились мой дедушка, дядя Жан-Поль и, конечно, вы.
На мгновение его брови сошлись на переносице.
– Ах да, конечно, Везон. Он в двадцати километрах отсюда. Там уже больше нет ничего, смотреть не на что. Ферма свое отработала, земли истощены, постройки частично разрушены во время войны, все заброшено. Когда я купил это поместье, некоторые арендаторы пришли сюда со мной. Лабрус, например, ну и несколько других. Однако я все еще сохраняю право собственности на Везон. Там остался управляющий, но ферма больше не используется. Однако, коль скоро она тебя интересует, я велю Альберу отвезти тебя туда через денек. Ты потом расскажешь мне о состоянии дел. Я там не был много лет.
Вспоминая восторженные рассказы деда о Везоне, я нахмурилась:
– Как печально...
– Ваше бургундское.
Я не слышала, как девушка подошла к закрытой двери и тихо постучала.
– Входите, Луиза. Дверь не заперта.
Девушка в черном, как у Габриель, платье робко вошла в комнату, неся поднос. Она была юной, лет девятнадцати, стройной, с хорошей фигурой, темноволосая, темноглазая и немного бледная. На широком крестьянском лице не было и следа макияжа.
– Можешь оставить все на столе, Луиза. Я сам обслужу.
– Да, месье.
Сверкающие хрустальные бокалы слегка зазвенели, когда она ставила поднос, и я заметила, что ее руки дрожат, а глаза расширены от волнения.
Дядя злобно взглянул на нее.
– Перестань трястись, девочка, – раздраженно сказал он. – Я не чудовище.
– Да, месье... нет, месье... – пробормотала бедняжка. – Что-нибудь еще, месье?
– Если только мадемуазель захочет немного сыра, чтобы почувствовать букет бургундского? – Он вопросительно посмотрел на меня.
Я покачала головой и ободряюще улыбнулась девушке:
– Нет, спасибо. Я только что позавтракала.
– Тогда это все, – сказал дядя Морис служанке.
Та поспешно отвела глаза и повернулась.
– Подожди! – вдруг резко остановил он ее и взглянул на меня: – Ты еще не познакомилась с Луизой, Дениза. Она дочь Жана Гийе, одного из наших арендаторов, живущих в деревне. Хороший человек. Луиза, это мадемуазель Жерар, ваша новая хозяйка.
– Мадемуазель... – Девушка склонила голову. Ее глаза все еще были расширены от испуга.
– Как поживаете, Луиза? – спросила я.
Она что-то очень тихо ответила, так что я не расслышала, и мой дядя нахмурился:
– Если мадемуазель что-нибудь потребуется, ты о ней позаботишься, Луиза. Что бы она ни пожелала, поняла?
Служанка взглянула на меня, и ее глаза стали более заинтересованными и оживленными, как мне показалось.
– Ну конечно, месье.
– Можешь идти, Луиза.
– Спасибо, месье.
Дядя Морис подождал, пока она закроет за собой дверь, затем потянулся за бутылкой и вздохнул:
– Она, конечно, меня боится. Обычно я не придаю этому значения. Они все боятся. Из-за этого... – Он дотронулся до маски.
Стальная рука небрежно протянулась к одному из хрустальных бокалов. Я, затаив дыхание, зачарованно наблюдала, не зная, что сказать. Протез заканчивался навершием, напоминавшим крюк, а при ближайшем рассмотрении – открытый наручник. Он с легким скрежетом сомкнулся на ножке бокала. Тонкое стекло, вопреки моим ожиданиям, не хрустнуло, не раскололось, и я осторожно вздохнула, чтобы дядя не услышал.
– Пока мы пьем вино, – сказал он так резко, что я поняла – он все заметил, – ты должна рассказать мне о моем дяде, твоем дедушке, и о вашем доме в Америке. Расскажи все, что помнишь. Твой дедушка о многом писал мне, но одних писем не достаточно. Однажды он обмолвился, что ты питаешь пристрастие к дорогим, красивым вещам, но при этом лишена алчности и честолюбия. У тебя умные глаза, Дениза.
– Не знаю, с чего начать, дядя Морис, – растерянно пробормотала я.
– Тогда начни с Нового Орлеана. Теперь, когда ты видела Париж, можешь сказать, похожи ли они. Орлеан действительно такой французский город, как говорят?
Я засмеялась:
– Он совсем не похож на Париж, большая часть его – американская. Но что касается французского квартала, Вьё-Карре, он даже более французский, чем сам Париж, потому что это, как обычно говорил дедушка, "старая Франция".
Там много маленьких кривых улочек, открытых кафе, ресторанчиков. За сто пятьдесят лет Новый Орлеан совершенно не изменил свой облик.
Мы потягивали вино, и дядя задавал вопросы. Через открытые окна солнце запускало в комнату лучи, и я могла видеть со своего места аккуратные ряды виноградных лоз, поля и склоны гор, поросшие лесами.
Я забыла и голубей, и грубость Габриель, и то, что хотела сказать дяде Морису. Для меня он был приятным и обходительным собеседником, отличался острым умом, это очевидно, и задавал порой довольно хитрые вопросы, но на них было интересно отвечать. Через некоторое время я совсем позабыла о маске и страшной клешне из нержавеющей стали...
Когда наконец он допил вино, откинулся на спинку кресла и улыбнулся мне, я обнаружила, что немного охрипла и что мне нечего больше рассказать о своей жизни в Новом Орлеане. Дядя тихо засмеялся.
– Ты очень восприимчивая и наблюдательная девушка, Дениза, – одобрительно заметил он. – У тебя есть дар рассказчика и прекрасная память. Я уже чувствую, что могу пройтись по твоему дому во Вьё-Карре от мансарды до подвала, или, как говорят американцы, до цокольного этажа, и узнать все вещи, мимо которых буду шагать, как будто вернулся домой. Жаль, что твой дедушка не сидит по-прежнему в кресле-качалке, грезя о той Франции, которая, боюсь, перестала существовать много лет назад. За время войны Франция утратила свой прежний галльский дух, саму свою сущность, стала более американизированной, чем ваш Новый Орлеан.
– Вы, должно быть, ошибаетесь, – ужаснувшись, пробормотала я, но он покачал головой:
– Нет, Дениза, это правда. Именно такой стала Франция, не сохранила и тени былого величия. Теперь она балансирует на грани демократии и коммунизма, клонясь то в одну, то в другую сторону, не уверенная в собственном выборе.
– Но де Голль... – запротестовала я.
– Де Голль слишком аскетичен, – перебил он, – оторван от реальности, ему не стать тем лидером, в котором нуждается Франция. Де Голль не относится к великим ораторам, за которыми готовы последовать остальные. Он думает и действует как аристократ. Он утратил связь с маленькими людьми и не может предложить им мечту о величии, потому что он не один из них, а именно это сейчас нужно Франции.
Я, нахмурившись, внимательно смотрела на дядю Мориса.
– Лидер, воодушевляющий толпу?
– Да. Франция никогда не станет вновь великой, пока не найдет лидера из народа... Впрочем, мы отвлеклись. Дениза, мне понравился словесный портрет Нового Орлеана. Ты заставила меня сделать выбор. Я поеду с тобой в Америку и буду жить в Новом Орлеане. Но сначала нужно решить две проблемы. Вот это... – Он дотронулся до маски кончиками пальцев. – А также вот это... – Он медленно перевернул левую руку и протянул ее мне. Ладонь, большой палец и подушечки остальных четырех пальцев были покрыты грубыми красными рубцами.
– Ваши руки тоже тогда обгорели? – в ужасе спросила я, глядя на черную маску.
– Немного позже, Дениза, – спокойно ответил дядя Морис, и по его глазам я поняла, что он мне улыбнулся. – В Париже, в застенках гестапо. Они обратили внимание, что одной рукой я еще мог свободно пользоваться, и решили извлечь из этого выгоду. Чтобы заставить меня сказать то, что им нужно было, они держали мою руку на горячей плите, ладонью вниз. Теперь это уже не важно. Но для властей, выдающих паспорта, это проблема. И для американских, без сомнения, тоже, поскольку ни мое лицо, ни отпечатки моих пальцев больше нельзя использовать для идентификации. Так что, как видишь, есть определенные трудности. Я столкнулся с ними, когда вернулся после войны в Везон. Тогда мне пришлось научиться писать левой рукой. Имущество, деньги, все, что я имел, затруднительно было получить – подпись моя изменилась. И все же с помощью друзей, которые меня не забыли, я преодолел это. Так мы решим и проблему получения американской визы. У меня по-прежнему есть друзья, некоторые из них теперь на высоких постах. И у меня есть ты, моя племянница, гражданка Америки, которая может поручиться за меня перед американскими властями. Ты сделаешь это для меня, Дениза? Да?
– Конечно, дядя Морис.
Он встал:
– А теперь я покажу тебе замок и винные погреба. В это время дня Замок грифов наиболее красив. – Он вновь улыбнулся мне одними глазами.
Дружеский взгляд и прикосновение покрытых шрамами пальцев, когда дядя Морис со старомодной учтивостью отодвигал стул, помогая мне встать, вконец обезоружили меня.
Я молча последовала за ним в коридор.



загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Тайна Замка грифов - Фарр Каролина

Разделы:
Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава 9Глава 10

Ваши комментарии
к роману Тайна Замка грифов - Фарр Каролина



Динамичный сюжет. Прочитала с интересом.
Тайна Замка грифов - Фарр КаролинаАнтиква
28.11.2014, 12.04





Коротенький интересный триллер, хотя на середине книги мне все стало понятно. Любви здесь мало конечно, но на вечерок скоротать сойдет.
Тайна Замка грифов - Фарр КаролинаКэри
5.01.2015, 16.37








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100