Читать онлайн Зов морской раковины, автора - Дженни Зое, Раздел - IV в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Зов морской раковины - Дженни Зое бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5.5 (Голосов: 2)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Зов морской раковины - Дженни Зое - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Зов морской раковины - Дженни Зое - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Дженни Зое

Зов морской раковины

Читать онлайн


Предыдущая страница

IV

На окраине города крестьянин обрабатывал на комбайне последнюю полоску земли и оглядывал из кабины свежевспаханное поле. За крестьянским двором и птицефермой – невысокой постройкой из серого камня – возвышались городские небоскребы. Заходящее солнце озаряло небо лентой алого света; резкий зигзагообразный силуэт высотных зданий вычертил на ней тысячи черных трещин, как будто снизу ленту изрезали ножницами. Крестьянин направился к своему двору, стараясь успеть домой еще до наступления темноты. С тех пор как соседи один за другим побросали свои дома, а он не остался без средств к существованию только благодаря птицеферме, ему было одиноко без них. Далекий шум комбайнов, лай собак, который ветер приносил к его подворью, когда-то раньше связывали его с другими крестьянами, пусть и жившими за холмами и полями.
Кроме рева реактивных самолетов, которые в последнее время все чаще, словно ниоткуда, взмывали в воздух и, подобно жалящему рою, проносились высоко в небе, можно было расслышать равномерный гул машин, проезжавших неподалеку по шоссе. Шум машин плотным кольцом охватил всю округу, образовав невидимую границу. Грохотание собственного комбайна показалось вдруг крестьянину неестественно громким, а когда солнце закатилось за город, призвав к себе, как послушное войско, алую ленту света, на крестьянина накатило щемящее чувство одиночества, и в том краю, частью которого он был прежде, им вдруг овладело ощущение полной потерянности.


В тот самый момент, когда крестьянин в гараже смывал шлангом с лопастей комбайна мокрую землю и приклеившуюся траву, за птицефермой появились двое молодых людей, – они торопливо шли рядом по полю, будто спасавшиеся от погони животные.
Рамон, татуировщик, волочил, шаркая по земле, парализованную левую ногу, которая казалась вялой и безжизненной.
– Не знаю, что бы Кинг Зор без нас делал, – сказала Сью и нервно поправила светлые волосы, – это движение она автоматически повторяла каждые пять минут, будто ее рука была запрограммирована на него.
– Наверное, умер бы с голоду, – ответил Рамон. – Кроме Георга, мы единственные, кто приносит ему еду.
Сью достала из нагрудного кармана рубашки бутылку и стала пить из нее небольшими глотками.
– Когда я с ним познакомилась, можно было по пальцам пересчитать людей, которые собирались под мостом. Но теперь вокруг него столько сброда! Он еще ни разу никого не прогнал. Поэтому их становится все больше.
Рамон кивнул.
– Представляешь, недавно несколько новеньких выгнали меня из трубы. Я уже спал, когда они, совершенно пьяные, заявились туда, разбудили меня и прогнали.
Во время рассказа его голос дрожал от возмущения, Рамон добавил:
– И это при том, что я уже столько лет сплю в трубе и считаю ее почти своим домом.
Поле заканчивалось ограждениями транспортной развязки. По-лошадиному вытянув шеи, Рамон и Сью посмотрели в сторону, откуда ехали машины, и, выждав подходящий момент, одновременно, будто по команде, переметнулись на другую сторону дороги, сбежали по откосу вниз и направились по узкой тропинке к владениям Кинг Зора под мостом автострады.
Территория Кинг Зора раскинулась по всей длине моста, ограниченная с обеих сторон его опорами. За ней, немного в стороне от площадки, посыпанной щебнем, проходила бетонная труба заброшенной теплотрассы. Когда Рамон и Сью спустились под мост, Кинг Зор сидел перед своей развалюхой машиной и рассеянно водил длинной палкой по тлеющим углям. Возле костра собралась группка молодых ребят, они нехотя потеснились, освобождая место Сью и Рамону. Постоянно повышая голос и перебивая друг друга, они обсуждали маршрут на сегодняшний вечер. В конце концов один из них издал крик, который еще долго эхом звучал под мостом, затем все встали, подхватили рюкзаки, баллончики с краской и, следуя зову собственных голосов, вереницей потянулись в сторону города.
Кинг Зор с улыбкой и сочувствием смотрел вслед горланящей группке, которая, будто маленькая ликующая армия, отправлялась в поход, чтобы увековечить его имя на белых стенах города и памятниках, на поездах и электричках подземки. Никто не слышал, чтобы Кинг Зор когда-нибудь говорил, что им нужно это делать. Но они с упоением занимались этим, будто исполняя чужую волю. Как только крики уходящих стихли, снова стал слышен глухой, ритмичный гул машин на мосту. Бетонный мост был как длинная серая крыша – укрытие для находящихся внизу. Сью раздала сигареты. Ее друг недавно погиб – он расписывал из баллончика стены в подземке, слишком далеко высунулся из окна электрички и зацепился за линейный столб, на котором так и повис. С тех пор Сью навещала Кинг Зора почти всегда одна, приносила ему еду и часами молча сидела у костра.
Кинг Зор подбросил в костер дрова. За развалюхой он сложил ветки и доски, собранные им во время прогулок по округе. В свете костра Сью различала четкие черты его лица, только веки немного оттянулись вниз, что придавало ему выражение постоянной грусти.
Всех переполошил неожиданный грохот, Кинг Зор вздрогнул и выронил из рук дрова. Реактивные истребители один за другим преодолевали звуковой барьер.
– Думаю, началась война. Я видела статью в газете, – сказала Сью и затянулась сигаретой.
– Война идет на юге, – сказал Рамон, – а мы в центре. Поэтому не стоит волноваться. Они просто пролетают над нами.
– И с таким шумом, – добавила Сью.
– Они сбросят бомбы на юге, а рано утром прилетят обратно, – сообщил Рамон, будто для собственного успокоения.
Вдруг Кинг Зор, до сих пор молчавший, произнес:
– Я всегда хотел жить в церкви. Здесь, под мостом, так же гулко, как в готической церкви.
Рамон и Сью не поняли, что Кинг Зор хотел этим сказать, но принялись кивать и засмеялись, будто в ответ на шутку.


Георг и Элиза провели в городе весь день. Они сняли с банковского счета все деньги, которые у них были, и пошли гулять в парк, где Элиза кормила белок орешками. Наперекор жаре они, держась за руки, бесцельно бродили по улицам. Георг чувствовал в своей руке маленькую ладошку Элизы, и ему становилось легче. На обочине они увидели птицу, которая не могла взлететь. Элиза взяла ее в руки: птица еще дышала, ее сердце бешено стучало в крошечном тельце. Когда Георг увидел, как Элиза проводит пальцем по мягкому, дрожащему птичьему брюшку, ему почему-то стало страшно.
– Перестань, – сказал он.
– Но ведь она еще дышит.
– Убери ее, пожалуйста, – в его голосе послышалось нетерпение.
Элиза не знала, что делать с птицей, и осторожно посадила ее на ступеньку у парадной. Было жарко, Георг постоянно оглядывался – ему мерещилось, что сзади раздаются чьи-то шаги. На застекленном лифте они поднялись на последний этаж самого высокого в городе здания. Пока двери лифта были закрыты, Георг чувствовал себя в безопасности, как в надежной крепости. С круглой смотровой площадки им открылся вид на все стороны света.
– Смотри! – крикнула Элиза. Золотой Холм был далеко – маленький зеленый островок.
За их спинами возвышалось здание, в котором было ателье Марии Розенберг. Пол площадки под их ногами слегка покачивался. Элиза, довольная, ходила по площадке, смотрела со всех сторон вниз. Вдруг Георг увидел, как Элиза открыла рюкзак и вынула из него большую морскую раковину. Мимо пролетел вертолет. Георг стоял посередине смотровой площадки, звук жужжащего пропеллера напоминал крики тысячи птиц; ему показалось, что они, мертвые, валятся прямо на него. Белизна раковины сверкала на солнце и слепила глаза.
– Я буду трубить, трубить на все стороны! – радостно воскликнула Элиза, прижавшись к решетке с раковиной в руке.
Георг сжал руками голову, словно крик исходил изо всех уголков его тела и, заполнив собой голову, изнутри раскрыл ему рот, чтобы вырваться на волю. Это был оглушительный и неожиданный крик, он напугал Элизу, она вздрогнула и поспешила к Георгу. Он дрожал всем телом.
– Здесь, наверху, так жарко, – сказала Элиза. – Пойдем куда-нибудь, где прохладней.
В лифте Георг прижал свое бледное лицо к стене. Элиза взяла его за руку и отвела в первое же кафе, попавшееся им на пути. Обессилевший Георг сидел в кресле, опустив плечи.
– Надо уходить отсюда, – сказал он голосом, который сразу же убедил Элизу, и залпом выпил стакан воды.


Элиза и Георг ехали на мотоцикле по заброшенному промышленному району. Шоссе, по которому редко ездили, вывело к полю и крестьянскому двору, который в такой близости от города казался чем-то нереальным. На другой стороне поля Элиза увидела выезд с автобана и серую арку моста. Георг остановил мотоцикл, и они прошли через все поле до ограждения. Георг вытянул шею, ожидая, когда проедут машины, и, держа Элизу за руку, метнулся с ней через автобан. На другой стороне они спустились по откосу и направились к костру, освещавшему мост снизу. Георг пожал Кинг Зору руку и представил ему Элизу. Кинг Зор пригласил их к костру. Как раз в тот момент, когда они подсаживались к костру, вернулась группка из города. Вернувшиеся были возбуждены, как будто одержали победу в битве, они прыгали вокруг костра и в эйфории швыряли в опоры моста баллончики с краской. С дребезжанием пустые баллончики катились по земле. Кто-то поставил рядом с разбитой машиной канистру с бензином. Приемник включили на полную мощность, чтобы ритм музыки заглушал гул автомобилей. Все стали танцевать, только Рамон остался у костра. Сидя на земле и наблюдая, как танцующие кружились, топали ногами, махали руками, будто в полете, он думал о том, что вся эта группа образует одно огромное тело, в то время как сам он был его ненужной ампутированной частью. Рамон знал, что его терпели здесь только потому, что он был под защитой Кинг Зора. Уже начали танцевать вокруг костра. В отсветах пламени дергающиеся тела отбрасывали тени на опоры моста. Кто-то подбросил в костер еще немного дров, и пламя взвилось вверх. Рамон чувствовал жар на лице, он смотрел вслед дыму, который клубился под мостом.
Иногда танцующие тупо пялились на Рамона. Как будто нечаянно, кто-то наступил ему на руку, и он быстро сунул ее в карман брюк, словно желая спрятать. Вскоре он заметил, что танцующие окружили его плотным кольцом, которое постоянно сужалось. Он хотел встать, но кто-то толкнул его в спину, и он упал на землю. Из беснующейся толпы его вытащили Георг, Элиза и Сью, они подтащили его к щебеночной площадке у трубопровода. Друг за другом все четверо заползли в трубу. Когда Рамон хотел подняться, кто-то из танцующих ударил его по голове доской – на голове кровоточила небольшая рваная рана. «Ничего, ничего страшного», – сказал Рамон и отмахнулся, когда Элиза протянула ему носовой платок. Он снял куртку, свернул ее и положил себе под голову. В трубе было темно и холодно. Музыка от моста доходила до трубы, словно издалека. Время от времени высоко над ними ревели реактивные самолеты. «Если война докатится до нас, в этом трубопроводе можно будет отлично спрятаться, никто не догадается, что мы здесь», – сказала Сью. В бетонной трубе ее голос звучал глухо. Прижав к себе колени, они придвинулись поближе друг к другу.
Огоньки от сигарет были единственным светом, и Элиза подумала о том, что эти огоньки – крошечные яркие звездочки, кружащиеся в темноте.
Потом они заснули сидя, положив головы на плечо друг другу. Только Рамон лежал выпрямившись, ноги его были на коленях у Георга. Он провел здесь бесчисленное количество ночей. Перед тем как заснуть, Рамон представлял себе, что ночью его сны унесутся по трубопроводу в город, просочатся, как по венам, через отопительные трубы и провода в дома и квартиры. Его успокаивало, что таким образом он поддерживал связь с людьми, хотя и был бесконечно далеко от них и никто не знал о его существовании.


Георг лежал с закрытыми глазами и не мог заснуть. Он был рад, что Элиза не спросила у него, что случилось прошлой ночью. Он помнил только, как дрожа прижался к матери. Помнил запах духов на ее шее и нежную ткань ее платья под своими пальцами. Помнил, что ему захотелось с силой сорвать с нее это платье, но он вдруг начал задыхаться и упал перед ней на пол. Он лежал у ее ног и плакал, как маленький ребенок. Он не знал, сколько времени прошло, но в какой-то момент она толкнула его в бок кончиком туфли. «Вставай», – повелела она, будто давала команду собаке. Звенящим голосом она обрушила на него слова: «Встань и возьми себя в руки!»
Сегодня вечером он увидел свою собственную танцующую тень на мосту, и ему стало легче оттого, что эта тень была одной среди многих.


Элиза сидела в дупле дерева, прижав к себе колени, когда низкий трубный зов проложил в темноте мост. Она ничего не видела, но знала, что там, далеко, была бабушка, бабушка должна была забрать ее отсюда. Элиза стала быстро выползать из дупла, сигнал все приближался, усиливался и разбудил ее.
Элиза выглянула из трубы в серое утро. Издалека раздавался зов морской раковины. Она поспешно оглянулась, пытаясь найти рюкзак, и вспомнила, что забыла его у костра. Судя по всему, кто-то его нашел. Неловко перелезая через спящих, Элиза как можно быстрее выползла наружу. Под мостом никого не было, на земле валялись только пустые бутылки и баллончики с краской, костер догорел, осталась лишь кучка золы. Элиза шла на периодически усиливавшийся зов морской раковины, который звучал так, будто кто-то давал сигнал к бою. Она пробежала под мостом, поднялась по откосу наверх. Там она увидела парня, который, прислонившись к заграждению и раздувая щеки, дул в ее морскую раковину. Остальные, словно в дурмане, ритмично танцевали, барабаня баллончиками по ограждению. Чуть дальше в кустах валялась пустая канистра из-под бензина. Только сейчас Элиза заметила ослепительно яркий свет на другом конце поля: там синим и желтым пламенем полыхало крестьянское подворье.


В квартире Сью никогда не бывало темно. Она жила на окраине города, и рекламные огни дома напротив в постоянном ритме освещали комнату то красным, то желтым светом. Сью предложила Элизе и Георгу пожить у нее, пока они не найдут себе жилье. Они спали втроем на одном матрасе, лежавшем на полу посреди комнаты. Сью была рада, что Элиза и Георг жили у нее. Каждый вечер она готовила для них ужин, сама же питалась детской смесью, запивая ее виски с молоком. На стенах квартиры висели фотографии ее друга и вырезки из газет, где сообщалось о его смерти.
Георг улегся на матрас и принялся щелкать пультом дистанционного управления. На кухне Сью рассказывала Элизе о том, что они с другом могли бы предпринять, если бы он не умер.
– Вообще-то мы хотели совершить кругосветное путешествие, – сказала она и зачерпнула ложкой овощную кашицу. – Мы уже давно решили, что начнем путешествие на юге. Но из этого все равно ничего бы не вышло. Сейчас там война.
Она так резко повернула во рту ложку, что металл звякнул о зубы.
– Вы можете жить у меня сколько захотите, – громко сказала она, чтобы услышал Георг.
– Ты потрясающая, Сью, я останусь здесь навсегда, – крикнул Георг из спальни.
– Мы могли бы жить как семья, – сказала Элиза и принялась убирать со стола. – Мы все будем работать и, когда накопим много денег, купим себе дом.
– На Золотом холме, – засмеялась Сью.
– Я уже жил там, и ни одна душа не заставит меня вернуться. Там живет последний сброд! – возмущенно выкрикнул Георг.
– Богачи, – поправила его Сью.
– Последний сброд, – упрямо повторил Георг и выключил телевизор.
Сью резко сменила тему.
– Те идиоты под мостом просто взяли и подожгли крестьянское подворье.
– Может, заявить в полицию?
– Тогда следующими, кого они подожгут, будем мы, – сказал Георг и снова включил телевизор.


Каждое утро Сью ездила на автобусе в аэропорт, она работала там помощницей повара в ресторане. Сью ехала из города по прямой дороге, ведущей к аэропорту мимо песчаных карьеров, тракторов, каменоломен и опустевших жилых блоков. Иногда Сью мечтала о красивых пейзажах, рискованных и опасных местах. О скользкой глинистой почве, на которой она пыталась бы удержаться на четвереньках. О деревьях, безудержно враставших в небо, закрывая собой всё, поглощая любой свет.
Сью не поднималась в ресторан на лифте, как это делали другие, а пользовалась черным ходом. Она занимала позицию внизу, у лестницы, представляя себе, что за ней кто-то гонится и хочет ее убить; потом она рывком бросалась бежать и бежала, перескакивая через три ступеньки, до пятого этажа. Эту и другие игры она выдумала, чтобы бороться с пустотой, которая обступала ее, когда она приходила на работу.
В ресторане, ранним утром казавшемся совершенно безжизненным, сидела кассирша, грызла ногти и читала раскрытую над кассой газету. В маленькую кухоньку, где работала Сью, дневной свет не попадал, там мерцала лишь неоновая лампа, потрескивавшая через равные промежутки времени. Сью чистила овощи, заготовленные в больших мисках. Испортившиеся овощи тоже шли в дело. В свой первый рабочий день она выбросила в помойное ведро половину всех овощей, потому что те слегка подгнили; тогда повар с руганью заставил ее вынуть всё и промыть. «Здесь ничего не выбрасывается», – прикрикнул он на нее и сильно наперчил овощи, чтобы перебить запах гнили. Иногда Сью топала ногой, слабый желтый свет утомлял ее, и лишь производимые ею самой звуки давали ей ощущение реальности. Ровно в половине десятого приходил повар, но Сью не замечала его появления: повар никогда не разговаривал и двигался бесшумно. Она всегда с опозданием ощущала, что у нее за спиной кто-то стоит, и каждый раз вздрагивала от неожиданности. Первое время она даже вскрикивала, но повар даже внимания на это не обращал, будто она кричала по причине, не имеющей к нему никакого отношения, и от этого ей казалось, что с ней самой что-то не в порядке.
По вечерам Сью пылесосила в зале под столами, убирала хлебные крошки и откусанные ногти кассирши на ковре возле кассы; она была убеждена, что повар ее ненавидит. Эта мысль ее убивала, и она говорила себе, что на следующий день обязательно спросит его, почему он ее ненавидит, но никогда не спрашивала. Наконец она решила не замечать его, будто он был из воздуха.


Это случилось субботним утром, когда все трое еще спали. В тот день они хотели поехать к озеру неподалеку и искупаться. Георг лежал посередине матраса, справа и слева от его головы были ноги Элизы и Сью. Он начал будить девочек, мягко покусывая им пятки. Сквозь жалюзи пробивались первые полоски солнечного света. Звонок звенел настойчиво, с короткими промежутками. Сью, бранясь, вскочила с матраса. Босиком и в одной футболке, доходившей ей до колен, она открыла дверь. Двое мужчин спросили Георга Розенберга.
«Он еще спит», – сказала Сью и хотела закрыть дверь. Через пару минут двое полицейских увели Георга.


В этот день, в первый раз после исчезновения Георга, Элиза снова начала есть. Все это время Сью в отчаянии готовила супы и каши и приносила их Элизе в постель. Нетронутая еда остывала рядом с Элизой, но Сью упорно продолжала готовить.
День был бесконечно долгой дорогой, которую нужно было пройти. Элиза спала и раскалывала сном день на кусочки. Проснувшись, она брела на кухню, выпивала стакан воды и снова ложилась в постель. Она узнавала свет за жалюзи – то красное, то желтое мерцание рекламных огней. Элиза различала только день и ночь. Отдельные часы проходили во сне, время свернулось в клубок. Наступление вечера Элиза определяла только по тому, что появлялась Сью с дымящимися тарелками. Иногда она замечала рядом Сью, приходившую и уходившую с регулярными промежутками, следуя непостижимому для Элизы бессмысленному порядку. От рева сверхзвуковых самолетов они в ужасе вскакивали посреди ночи. «Ничего, всё хорошо», – говорила тогда Сью и закрывала ей уши руками.
Иногда днем в полусне Элиза слышала какой-то далекий голос. Звонил телефон. Хлопала дверь. Тарелки и миски стояли рядом с ней, будто их прибило к ее матрасному острову.
Вернувшись с работы домой, Сью первым делом отправлялась на кухню, готовила ужин и пила виски с молоком из больших бокалов. Она заменяла остывшую еду горячей, обводила взглядом фотографии погибшего друга на стене и, погрузившись в свои мысли, бросала пролетавшим птицам крошки на подоконник.


Днем Элиза открыла глаза. Солнце ярко светило в комнату. Работал телевизор, цвета на экране были бледными и слепящими одновременно.
Из кухни пахло пирогом и свежим хлебом. Элиза откинула простыню и встала. Сью была на кухне и, уже немного пьяная, накрывала на стол. По всей кухне были расставлены пустые бокалы.
На столе стоял именинный пирог с девятнадцатью свечами, они почти догорели; на пироге застыли крошечные капли воска. Элиза наклонилась над пирогом и задула свечи.
Они сидели в узкой кухне, как зверьки в норке, ели руками теплый пирог, отламывая от него куски, и влажными пальцами смахивали со стола крошки.
На полу Сью разложила подарок. Элиза удивленно смотрела на два гидрокостюма, ласты, фонарики и баллоны с кислородом.
– Все это теперь твое. Я научу тебя нырять.


В сумерках Элиза стояла на мостике, одетая в неопреновый костюм; на спине, как рюкзак, висел акваланг. Луна – маленький светлый круг – плыла по водной глади. Элиза сосредоточила все свое внимание на мерцающей точке, повернулась и упала спиной прямо на луну, которая раскололась над ней на поверхности воды.
Слыша громкое хрипящее дыхание и бешеный стук крови, она обнаружила в конусообразном свете фонарика Сью, которая держалась за поросшую мхом стенку скалы. Стайка маленьких коричневых рыбок метнулась из отверстия в скале и растворилась в тени прямо перед маской Элизы. Сью указала рукой вниз. Тогда они нырнули, одну руку плотно прижав к телу, а другой освещая мутную глубину. Только скалистая стена соединяла их теперь с морским дном. Вскоре они миновали эту склизкую спину и забыли о ней, как с каждым метром забывали о том, где верх и низ; опускаясь все глубже в темное море, они погружались в состояние, когда ничто уже не имело значения. Их фонарики прорезали в темной воде два туннеля света. Море дремало; казалось, только Элиза и Сью двигались в нем, они светили друг на друга и смеялись оттого, что от их ртов поднимались пузыри воздуха, похожие на причудливые растения. Элиза представляла себе, что они со Сью – две планеты, орбиты которых пересеклись. Потом они продолжали нырять, стараясь как можно быстрее добраться до самого дна. Последние несколько метров они энергично работали ластами. Они приземлялись на дно, широко расставив руки, и как только дотрагивались до него, вихрем вздымался песок и окутывал их облаком, будто обдавая своим дыханием. Они ложились на живот в водоросли и по знаку Сью одновременно выключали фонарики.


В воображении Элизы морское дно было шкурой животного. Она впивалась пальцами в песок, пытаясь удержаться на этой шкуре, она клала голову на куст водорослей и ждала, что начнут появляться картины, всегда приходившие к ней, когда она лежала на морском дне в полной темноте. Элиза видела себя на Золотом холме, видела, как она несется под каштанами к церкви, к каменным статуям, ставшим ее друзьями. В актовом зале приюта она видела поющих детей, надеявшихся, что их возьмут в семью. Морская раковина в старых руках Августы, кровь на простыне в постели господина Розенберга. «Где-то должен быть и Георг», – думала она, но видела только его комнату и себя в ней, когда однажды прошмыгнула туда, влюбившись в ее пустоту. Она думала о фотографиях в его ящике и о том, что этим снимкам там было не место; и точно так же, как эти снимки, ничто не было там, где надо; а господин Розенберг по-прежнему сидел в своем кабинете и учил чужих людей говорить.
Сью снова включила фонарик. Она взяла Элизу за руку, и, оттолкнувшись от дна, обе поплыли вверх. Они хорошо знали, что одна Элиза не стала бы подниматься на поверхность.


Молодежная психиатрическая лечебница, в которую увезли Георга Розенберга, находилась в южной части города. Здание было построено всего лишь полгода назад, это была самая большая клиника во всей округе. Круглое антрацитовое здание лечебницы, окруженное бизнес-центрами и жилыми домами, напоминало кабину космического корабля. Туристы иногда останавливались перед ним и фотографировали знаменитое строение, получившее множество призов.
Через стеклянную крутящуюся дверь Элиза и Сью вошли в большое фойе. Помещение было ярко освещено огромным количеством свисающих с потолка галогенных лампочек. Мраморный пол блестел, шаги по нему раздавались так громко и гулко, что Сью и Элиза невольно постарались двигаться как можно тише, а к окошку регистратуры шли на цыпочках. Там сидела женщина за компьютером, Элиза спросила у нее о Георге Розенберге. В ответ из громкоговорителя раздался слегка искаженный голос: «Георг Розенберг распорядился никого к нему не пускать, он никого не хочет видеть», – сказала женщина и снова отвернулась к монитору. Сью и Элиза пошли обратно и, проходя через крутящуюся дверь, встретили Рамона, вяло волочившего ногу.
– И не надейся. Он никого не хочет видеть, – в один голос выпалили Элиза и Сью.
– Я прочел в газете, что у сына знаменитой Марии Розенберг был приступ. Я подумал, что он обрадуется, если его кто-нибудь навестит, – сказал Рамон.
Возле аптеки он попросил девушек немного подождать: ему надо было купить лекарство для отца. Потом они вместе пошли дальше. Поскольку все трое собирались навестить Георга, во времени образовался разрыв, и никто не знал, чем его заполнить. На площади группа молодых людей, поднявшись на передвижную деревянную сцену, пела какие-то сектантские песни.
– Красиво поют, – сказал Рамон.
– Брось, это же незаконно, – ответила Сью со скучающим видом.
– Знаю, но все равно поют красиво. Они ненадолго остановились перед сценой, потому что Рамон хотел послушать.
Высоко над поющими молодыми людьми виднелся щит с большими экранами. На всех пяти экранах одновременно показывали видеоролики, по одному экрану транслировали новости. Несколько секунд показывали толпу людей в рваной одежде, с тюками и телегами они шли по дороге.
– Там идет война? – спросила Элиза.
– Нет, это беженцы, – ответил Рамон.
– Ну да, значит там война.
– Именно поэтому там войны нет. Это же беженцы, и, соответственно, они там, где войны нет.
– А где они?
– В пути, где же еще. Они бегут.
– Куда?
– Откуда мне знать? Наверное, в горы. Они перебираются через горы в другую страну. Война перекинулась на восток.
– Какая еще война, черт возьми! Я не понимаю, что все-таки происходит? – резко спросила Сью.
– Раскрой глаза и увидишь, – раздраженно ответил Рамон и показал рукой на экран. И будто извиняясь за резкий тон, примирительно добавил: – Но нас это вообще-то не касается.
– Тогда я хотела бы знать, почему их самолеты так разлетались по нашему небу. Я из-за них каждую ночь просыпаюсь.
– Небо ведь принадлежит всем, с этим ничего не поделаешь, – пожал плечами Рамон. Затем он попрощался, и Сью с Элизой увидели, что он еще раз остановился возле сцены, помедлив, словно хотел о чем-то спросить. Потом, хромая и подтягивая ногу, он медленно побрел по улице и свернул за угол.


Рамон лежал в своей комнате на кровати. Маленький жесткий резиновый мячик подлетал к дверце шкафа – бум! – отскакивал на пол – бом! – и возвращался ему в руку. В неизменном ритме: дверца шкафа—бум—бом—рука. Из-за закрытой двери его звал отец, кричал, ругался. Отец выбил у него из рук лекарство. «Не то принес!» – орал он. Хотя Рамон просто купил лекарство по рецепту, который сам же отец ему и дал, но ведь Рамон всегда покупает не то, что надо. Отец уже замахнулся, чтобы ударить, но Рамон скрылся в своей комнате и запер дверь. Бум – бом. Пусть орет перед дверью, пусть разнесет хоть всю квартиру. В детстве отец столкнул его с лестницы, с тех пор у Рамона парализована левая нога. Нет, он ни за что не откроет дверь. Маленький мячик подлетал к руке, рука ловила его, бросала, снова ловила, снова бросала.
За четырехугольником окна пролетали птицы. «Где-то там, за окном, должна быть моя Крис», – думал Рамон. Он написал на своей руке это имя, каждую букву красным цветом впустил в поры. «Если бы она только знала, – думал Рамон, бросая и снова подхватывая мяч, – если бы она знала». Но она ничего не знает, она где-то там, ни о чем не догадывается, не знает его, Рамона, парня с розой. Но он найдет Крис, однажды он найдет ее. Ее имя уже наколото у него на руке. Рядом с именем – маленькая роза. Когда он вырисовывал цветок – каждый штрих вызывал короткую, резкую боль, – он думал о ней, думал о Крис, которая ни о чем не догадывается, не знает его. «Когда я найду тебя, – думал Рамон, а отец в это время барабанил в дверь, – я покрою розами всю свою руку, и онемевшую ногу тоже, покрою розами все тело».


Уже несколько недель Элиза и Сью живут вместе. Делят друг с другом кровать, кухню и ванную. Вечерами, когда Сью готовит, на кухне поднимается пар. Элиза сидит за столом и пишет письма Георгу. Написав письмо, она рвет его и начинает новое.
– Если он не хочет никого видеть, ему не нужны и письма, – сказала она, когда начала писать.
– Все-таки хотя бы одно письмо ты можешь написать, – послышался из пара голос Сью.
– А если он его выкинет?
– Выкинет так выкинет.
Сью подошла к столу с тарелками и кастрюлями, и Элиза отложила бумагу в сторону.
– Ты похожа на настоящую маму, – сказала Элиза.
Потом они приступили к еде; сидя напротив друг друга, они обменивались тарелками и пили из одного стакана. У них вошло в привычку пить из одного стакана, который всегда стоял посередине стола как знак их дружбы. Элиза считала это разумным, чем-то, что стоит сохранить, и ей казалось, что они похожи на птиц, собирающих веточки и листья для общего гнезда.
* * *
Уже издали Элиза заметила людей, столпившихся перед биржей труда. В здание входило больше людей, чем выходило из него. Элиза заняла место в очереди. Пахло потной одеждой и липкой кожей, некоторые обмахивались проштампованными формулярами, как веером. Рядом с дверью, ведущей в приемную, стоял стул, на котором сидел тот, кто был следующим. Будто приготовившись к прыжку, на стуле сидел молодой человек. Как только дверь открылась и вместо красной лампочки зажглась зеленая, он провел рукой по волосам, будто хотел удостовериться, что они на месте, и вошел в кабинет.
Мужчина, сидевший за столом в приемной, посмотрел на Элизу взглядом, в котором читалось сочувствие и раздражение одновременно. Затем он полистал ее документы, поставил поверх старого штампа новый, вытащил из ящика потрепанную карточку и сказал утвердительным тоном, обращаясь больше к самому себе:
– У вас минимальное школьное образование и справка о расстройстве речи в детстве. Если бы у вас по сей день были трудности с дикцией, я мог бы назначить вам пенсию, но так как вы справились с этим недугом…
Он не закончил фразу и неожиданно повернулся к экрану компьютера, стоявшего на приставном столике.
Элиза думала, что он подыскивает что-то для нее и просматривает какие-то возможности. Он быстро и сосредоточенно ударял по клавиатуре, а затем нетерпеливо сказал, будто удивляясь тому, что она все еще сидит в кабинете:
– В данный момент ничем не могу вам помочь, приходите на следующей неделе.
В зале ожидания тем временем набилось еще больше народу, некоторые стояли прислонившись к стене. У входа курили несколько женщин, они чему-то смеялись; Элиза прошмыгнула мимо них, как будто они смеялись над ней.
Люди, сгорбившись от жары, торопливо шли в тени, которую отбрасывали высотные дома. Каблуки Элизы проваливались в размягченный солнцем асфальт, повсюду были видны следы от каблуков, и Элиза, сосредоточенно всматривалась в тротуар, выбирая ровные участки. Откуда-то она услышала пение, самозабвенное, страстное пение детей, и оглянулась, будто пытаясь найти старый дом с высокими узкими окнами.


Элиза решила пойти в клинику, в которой был Георг. Перед ней стояло антрацитовое здание, словно воронка поглощавшее все, что город не хотел терпеть на своих улицах.
Она вошла в автобус, ехавший в сторону юга, и села на заднее сиденье. Какой-то молодой человек посмотрел через головы людей взглядом хищной птицы, протолкался вперед к водителю и через матовое стекло кабины резким тоном перебросился с ним парой непонятных фраз. Когда он повернулся и, держась за поручень то слева, то справа, покачиваясь, направился прямо к Элизе, люди оборотились к нему. Казалось, всем хотелось увидеть, как он споткнется и упадет. Стоя перед Элизой на своих слабых ногах, он спросил, может ли она дать ему немного денег на еду. Элиза, не глядя на него, быстро протянула деньги. Он засунул их в карман и вышел на следующей остановке. Элиза обернулась и посмотрела на него через заднее окно. Он остановился посреди улицы и поднял на нее глаза. Он разжал свои высохшие губы, чтобы выкрикнуть ругательство, которое никто бы и не расслышал, стиснул кулак и поднял его в воздух – дрожащий, беспомощный кулак, которым он грозил вслед уезжавшему автобусу.
Элиза посмотрела на зарешеченные узкие окна лечебницы. Темным пятном здание стояло под солнцем; Элиза обошла вокруг него, как зверь обходит вокруг своей норы. В фойе она наконец спросила, можно ли оставлять для пациентов письма или посылки. Женщина за окошком объяснила, что все передачи и письма просматриваются специальной контрольной комиссией. Ее голос из громкоговорителя доносился как будто издалека, и Элизе показалось, будто женщина за стеклом и ее голос существуют отдельно, без всякой связи друг с другом.
* * *
Сью стояла в желтоватом свете неоновой лампы в кухне ресторана и чистила овощи. Во время работы она уже открыто отпивала из бутылки виски с молоком.
– Пока не оттяпаешь себе пальцы, можешь делать что хочешь, – сказал ей повар, когда однажды неожиданно зашел в кухню и успел заметить, как она поспешно заткнула бутылку и спрятала ее в нагрудный карман рубашки.
Во время перерыва она садилась в зале ресторана к окну – оттуда было видно, как взлетают и приземляются самолеты. Сью уже столько раз видела, как маленькие автобусы подвозят людей к самолетам, и столько раз представляла себе, что находится среди этих людей. Она видела пассажиров, поднимавшихся по трапу и исчезавших за открытой дверью, будто в чреве животного. Когда за ними закрывалась дверца и самолет медленно выруливал на взлетную полосу, она думала о людях за узкой полоской иллюминаторов, о том, что у всех у них есть имя, паспорт и определенная цель. Когда самолет поднимался в воздух, шасси на какой-то момент замирало в воздухе, пока не прижималось к самолету, подобно руке, которая поднялась для приветствия и снова опустилась. Тогда Сью почему-то чувствовала себя покинутой. Когда она снова стояла на кухне и разрезала на кусочки перезрелые помидоры, ей вдруг стало безразлично, кто эти люди и чем они занимаются: уже то, что у них было место в этом самолете, означало, что они имели на это право.


Он уже третий раз за неделю сидел во время ее обеденного перерыва за задним столиком. Сью каждый раз занимала такое место, чтобы можно было понаблюдать за ним. У него был беспокойный взгляд, он непрестанно листал свою записную книжку, говорил по мобильному телефону, произнося короткие, быстро следующие друг за другом фразы. При этом он изредка перехватывал ее взгляд, открыто улыбался, ничуть не смущаясь тем, что их разделяют десять столиков, будто вел по телефону разговор, к которому Сью тоже была причастна.
Она уже хотела вернуться на кухню, но тут он взял ее за рукав рубашки и сказал:
– Вы слишком хорошо выглядите, чтобы работать здесь, в темной кухне, где вас никто не видит.
В небольшой машине с шумным мотором Фил рассказал ей, что он фотограф, что как раз работает над каталогом и ищет подходящие модели и она, пожалуй, могла бы подойти.
В городе он повел ее в ресторан, там они ели сырую рыбу, Сью запивала ее виски с молоком, что он счел ненормальным, но весьма занятным.
После ресторана он отвез ее домой и, когда она выходила из машины, протянул ей свою визитную карточку.


Визитка лежала на столе, она вторглась в их дом, как захватчик. Сью ходила вокруг стола, уставившись на нее. Придя домой, Сью не могла говорить ни о чем другом, имя Фил повторялось бесконечное число раз. Оно захватило всю квартиру, Элиза больше не могла его слышать, ее раздражало, что Сью была в таком возбуждении и постоянно смотрела на визитку.
– Позвонить ему?
– Позвони, – сказала Элиза; она считала бессмысленным советовать что-нибудь другое, несмотря на то что не хотела, чтобы Сью позвонила.
– Честно говоря, у него вид проходимца.
– Позвони ему, наконец, и не нервируй меня всем этим.
– Не могу, просто выкину эту визитку и забуду обо всем, к черту.
– Не забудешь.
– А вдруг он убийца, который прикидывается фотографом?
Элиза рассмеялась:
– Вот позвони и выясни это.
– Не издевайся, – сказала Сью обиженно.
– Ты же сама притащила сюда эту визитку, не я.
– Мы были с ним в ресторане. Просто позвоню ему и поблагодарю за приглашение.
– Это ни к чему. Ему нужно другое.
– Ему нужны фотографии.
– Наверное, догадываешься, какие?
– Нет.
– Тогда позвони.
Сью подошла к телефону и набрала номер.
Элиза принялась без толку переставлять с места на место посуду. Она слышала высокий голос Сью, доносившийся из спальни. Элиза открыла воду, подставила под струю стакан и стала смотреть, как через край стакана переливается вода.
Она услышала, как Сью повесила трубку и вернулась в кухню. Сью молчала.
– Ну что? – спросила Элиза таким равнодушным тоном, на какой только была способна.
– В следующий понедельник встреча. Пробные съемки, – спокойно ответила Сью.
– Встреча с убийцей, который прикидывается фотографом?
– Перестань. Я сказала, что приду вместе с тобой.


Сью сунула визитку в карман, и они больше не говорили на эту тему.
Чем ближе был назначенный день, тем больше они отдалялись друг от друга.
Элиза предложила поехать ночью к морю и понырять, но Сью сказала, что не хочет:
– Снова придется вытаскивать тебя наверх, когда ты захочешь умереть там, на дне.
По утрам Сью поднималась, ругалась на повара и нехотя ехала на работу в аэропорт.
По воскресеньям они садились на мотоцикл Георга, который в шутку называли своим «скромным наследством», и мчались к бассейну. Там они искали место, где было как можно меньше людей. Довольно часто их настойчиво просили, чтобы свои странные игры они устраивали где-нибудь в другом месте. Элиза садилась с секундомером в руке на край бассейна и ждала, когда Сью прыгнет в воду. Ее длинные волосы расплывались по воде в разные стороны, напоминая зонтик.
Под водой Сью открывала глаза и принималась размахивать руками и ногами, словно утопающая. Из широко открытого рта выходили бесчисленные пузырьки воздуха.
Потом она наклоняла голову так, что Элизе было уже не разглядеть ее лицо. Расставив руки в стороны, Сью медленно поднималась. Теперь из воды торчала только макушка, как небольшой островок. Тело и волосы колыхались из стороны в сторону.
Элиза вздрогнула, когда Сью резко откинула голову.
– Офелия – ничто по сравнению с тобой, – сказала Элиза и посмотрела на секундомер. – Тридцать три секунды.
С посиневшими, дрожащими губами Сью вышла из воды, легла у бассейна на кирпичный пол и закрыла глаза. Только сейчас она почувствовала, как бьется ее сердце, и услышала легкий присвист где-то в области барабанной перепонки. Она с испугом открыла глаза, когда стайка детей с громкими криками кинулась в бассейн. Сью наблюдала за тем, как мальчишки вдавливали в воду головы девочек, колотивших по воде руками и ногами. Когда им это надоедало, они выходили из бассейна и все вместе ложились на теплый кирпичный пол. Вскоре они убегали, и на том месте, где они только что лежали, оставались темные мокрые пятна. Сью смотрела на то, как медленно высыхали эти отпечатки детских тел; как солнце высушивало очертания этих мокрых пятен, делая их все незаметнее, пока вообще ничего не оставалось.


Сью хихикала на едва уловимой звуковой частоте, под коленку ей заполз муравей. Она лежала в траве на лесной поляне. На ней была клетчатая юбка в складку – стиль «колледж», футболка, которая задралась и открыла живот, белые спущенные гольфы, правая нога лежала так, будто была вывихнута. Черные лакированные туфли валялись в стороне, брошенные в траву. Яркий свет ламп горел на ее бледном накрашенном лице.
Элиза сидела на пеньке у опушки леса, оттуда она могла наблюдать за всем происходящим. Фил ходил вокруг Сью. фотографировал ее со всех сторон, а его ассистент, молодой человек в кедах, переставлял лампы, периодически поправляя волосы Сью и пудря ей лицо, чтобы не блестела кожа.
– Всё в порядке? – спросил Фил. – Скоро закончим.
– Всё хорошо, просто муравей щекочет.
– Ты же жертва изнасилования, дорогая, никакой муравей тебе уже не страшен.
Все засмеялись, включая Сью, лежавшую на земле. Элиза посмотрела поверх них на двух сарычей, летевших в сторону леса.
– Теперь тихо, не двигайся, ты выглядишь супер, – сказал Фил и дощелкал пленку.
Потом Элиза помогла отнести лампы к машине, а Сью снимала косметику, смотрясь в небольшое зеркальце.
Элиза и Сью сидели на заднем сиденье машины, отодвинувшись друг от друга. Они смотрели в окно, каждая на своей стороне.
– Видно, у девушек не очень много радости в жизни, – обратился Фил к ассистенту. Тот кивнул ему с отсутствующим видом, продолжая разговаривать по телефону.
– Для фирмы молодежной одежды, – говорил он в трубку. – Кампания «Мода на красивую смерть» или что-нибудь в этом духе. Нам нужна утопленница, повешенная и наркоманка. Нет, этого я не знаю, сам спроси у Розенберг. – Потом он продиктовал номер телефона и закончил разговор.
– Кто эта Розенберг? – спросила Элиза, смотря на проплывавший за окном ландшафт.
– Мария Розенберг – это женщина, владеющая целой империей моды, на нее мы все здесь работаем.


Они втроем сидели за круглым столиком в летнем кафе. Ассистент только что попрощался, официант убирал со стола тарелки. Элиза разламывала соломинкой последний кусочек мороженого в стаканчике, как вдруг заметила, что оказалась лишней. Фил держал руку Сью в своей и рассказывал, что на следующей неделе летит на юг, в разгромленные города, и будет там фотографировать для рекламной кампании одежду в стиле «милитари».
– Это не опасно? – спросила Сью.
– Конечно нет. Думаешь, если бы это было опасно, я бы туда поехал? Там уже и так все разрушено. Война теперь на востоке, – сказал он и допил бокал до конца.
– Она всегда молчит? – спросил Фил, обращаясь к Сью, будто Элиза была не в состоянии ответить сама.
– Элиза моя сестринская подруга-сестра-дочка. Оставь ее в покое.
Элиза молчала и возилась с мороженым.
Вечер не принес прохлады. Жара клещами вцепилась в Элизу. Она постоянно проводила рукой по руке или по лицу, как будто хотела стереть с себя жару. Хотя было уже довольно поздно, мимо них проходили потоки людей, как будто никто не спал. Когда казалось, что рев самолетов, расколет небо на кусочки, люди останавливались и смотрели вверх, но так ничего и не видели. Еще долгие минуты воздух вибрировал, как после внезапного налета.
Вдали на черном фоне ночи выделялась белизна колонн бизнес-центров. Где-то там было и ателье Марии Розенберг, ее небольшое освещенное окно. Элиза раскусила мороженое и спустя пару секунд, уже проглотив его, ненадолго ощутила тянущую зубную боль.


Сью и Элиза не разговаривали с тех пор, как на рассвете вышли из машины Фила и вернулись домой. Обеим было не заснуть. Элиза сидела за столом и пыталась написать письмо Георгу. Всякий раз, написав несколько строк, она его комкала. Везде на деревянном полу лежала смятая бумага. Сью ходила с сигаретой по квартире туда-сюда, наступая на нее.
– Всё, хватит.
Элиза снова скомкала лист бумаги и отбросила его в сторону.
– Хватит распускать нервы.
Элиза отвернулась от Сью и плотно сжала губы.
– Я же не виновата, что он работает именно у Марии Розенберг. Все где-нибудь работают, – сказала Сью и, извиняясь, пожала плечами.
Элиза снова повернулась к столу и написала: «Дорогой Георг», затем вырвала страницу из тетради и бросила на пол.
Сью стала снимать со стены фотографии покойного друга.
Около полудня Элиза спросила:
– Ты уезжаешь?
– Да, уезжаю. Элиза отложила ручку.
– Эт-то от-от-отвратительно. Эт-то мерзко.
– Всю жизнь резать овощи, когда у тебя перед носом люди разъезжают по миру, тоже мерзко. Иди поработай, тогда узнаешь. И хватит заикаться, меня это бесит, – сказала Сью, пошла в спальню, повалилась в одежде на кровать и закрыла глаза, пытаясь заснуть.


Господин Розенберг сидел на краю кровати в комнате своего сына и рассматривал на стене плакат с изображением спутника Луны. В руках он держал кипу фотографий: школьница Мария в клетчатой юбочке и белых гольфиках; семнадцатилетняя Мария на велосипеде съезжает с холма, ее волосы развеваются; двадцатилетняя Мария, склонив голову на плечо, смотрит назад, позируя как модель. Одна фотография сбила его с толку: Мария во время их свадебного путешествия, в белом платье и в соломенной шляпе стоит на ступеньках усадебного дома между колоннами портика. Он помнил, что тогда она взбежала на ступеньки и крикнула: как бы она хотела, чтобы у нее был такой же дом. Внизу на фотографии был ровно отрезан угол. Фотография слегка волнилась, будто на нее пролили воду.
Господин Розенберг поднялся, пошел на кухню, кинул фотографии в раковину и поджег их. Они с шипением скукожились в пламени, бумага изгибалась в огне, будто восставала, прежде чем превратиться в пепел. Он устало посмотрел на серый холмик, чувствуя некоторое облегчение, затем решительно открыл кран, смыл пепел и отправился в кабинет. На столе лежали газетные статьи, которые наперебой писали о «случае» с его сыном. С тех пор как его имя появилось в газетах, пациенты один за другим исчезли, и привычные приглашения от соседей тоже прекратились.
Каждое утро, услышав, что пришел почтальон, господин Розенберг спешил навстречу и, стоя в дверях, холодными влажными руками пролистывал газеты в поисках своего имени. Как будто его имя, напечатанное в газете, больше ему не принадлежало. Как будто на него напали и ограбили, прогнали из собственного дома, по которому он теперь передвигался с опаской. Стены уже не были теми же стенами, которые его окружали, когда он с Марией въехал в этот дом. Иногда он неожиданно для самого себя оказывался на лестнице, ведущей на чердак, и выкрикивал имя Марии. Он ходил по комнатам и искал ее смех, хотя и знал, что Марии здесь больше нет, что она живет в городской квартире. Он разговаривал сам с собой, снова и снова рылся в газетных статьях, искал свое имя, искал так, словно его украли. Его имя принадлежало теперь не ему, а тем, кто его печатал, равно как и дом, который все эти годы не принадлежал ему, как и жена, и сын; и тогда он понял, что это значило – умереть.


В ту ночь Мария пришла домой очень поздно и не сказала господину Розенбергу ни слова. Только на следующее утро, за завтраком, она рассказала, что его сын ночью, когда она работала, ворвался в студию и вел себя «как животное». Она произнесла слово «животное» со смесью сожаления и глубокого отвращения. Она смотрела ему прямо в глаза, будто бы он и его сын – одно и то же. Ему нужно в клинику, сказала она, это последняя воспитательная мера, последняя попытка спасти сына от самого себя. Наверное, она сама удивилась, когда его потом нашли и действительно отвезли в клинику.
Господин Розенберг стоял в кабинете, опираясь руками о стол. Рядом с рукописью второй книги о нарушениях речи, которую отклонили в одном известном научном издательстве, стоял магнитофон, на который он записывал всех своих пациентов, после чего давал им прослушать записи. Этот метод он применял, чтобы проверить их самовосприятие. Пациенты ему представлялись погрязшими в болоте, запутавшимися в собственном голосе, в хаосе слов и звуков, и всякий раз он изумлялся, что находились люди, для которых выговорить один-единственный звук было огромной мукой. Он хотел им помочь, вытащить их из болота, открыть для них возможность говорить, что, как он писал, было равнозначно Рождению. Выбрасывая магнитофон, он с ужасом вспоминал о молчании, с которым столкнулся в случае Элизы, словно ее умение молчать значило гораздо больше, чем его умение говорить.


Каждый день господин Розенберг ходил в клинику навестить сына, и женщина в регистратуре, увидев, как он входит в крутящуюся дверь, каждый раз с сочувствием качала головой. Господин Розенберг приходил сюда так же привычно, как выполняют долг, чувствуя благодарность за то, что этот долг – единственный. Регулярно он садился в кафе неподалеку, откуда была видна клиника. В кафе он наблюдал за молодым официантом. Официант производил такое впечатление, будто всю свою жизнь собирался провести не иначе, как работая в кафе. Потом господин Розенберг представил себе смерть этого молодого человека, наблюдая за тем, как приветливо он обслуживал посетителей, скоро подсчитывал деньги, не имея на лице ни малейшей тени смерти. Господин Розенберг испугался самого себя, чувствуя, что совершил непорядочный поступок, так запросто представив себе смерть постороннего человека. Но именно из сочувствия к молодому официанту, который абсолютно не думал о предстоящей кончине, он оставил на столе необычайно щедрые чаевые.
Когда он возвращался по вечерам на Золотой холм и проходил по аллее к дому, ему иногда встречалась Юлия, катившая перед собой коляску. Вскоре после того как Георга отвезли в клинику, она решила уйти от Розенбергов и приняла предложение соседей поработать у них няней. Теперь она жила через три дома на той же улице в семье с тремя детьми. Когда они встречались, Юлия кивала господину Розенбергу с видом заговорщицы, отчего у него появлялось неприятное чувство, как будто в какой-то неосторожный момент своей жизни он рассказал ей о себе слишком много.


В комнате с белым кафелем женщина набрала в пробирку кровь Элизы. Медсестра обмотала ей руку манжетой тонометра, и Элиза увидела, как под стеклом подпрыгнула красная стрелка; она чувствовала, как давление в ее руке потихоньку уменьшается, и ей стало легче. Элиза пробыла в кабинете еще пару минут, после чего ее отправили к врачу, сидевшему за длинным столом.
– Вы – молодая, здоровая девушка, – объявил он ей в знак приветствия.
Заметив ее недоверчивый взгляд, врач откинулся в кресле и постучал карандашом по своей волосатой руке.
– Уже третий раз, Элиза Розенберг, третий раз за неделю я говорю вам это, и я прошу вас поверить мне и в ближайшее время здесь не появляться.
Элиза была уверена, что заражена вирусом, который делал ее больной и разрушал изнутри. Может быть, его пока что просто не открыли. Может быть, нужно сделать рентген, чтобы обнаружить этот вирус.
Рядом с клиникой находилась ветеринарная лечебница. Проходя мимо нее, Элиза всегда слышала заливистый лай, стук копыт, громыхавших по дверям, и, хотя она знала, что это ветеринарная клиника, не могла избавиться от мысли, что там истязают животных.
Дома посреди комнаты стоял чемодан. Все фотографии и статьи исчезли со стен, Сью нервно ходила по квартире в ожидании отъезда.
– Не выношу людей, которые пакуют чемоданы, – сказала Элиза, войдя в квартиру.
– Моя сестринская подруга-сестра-дочка! – воскликнула Сью и прижала голову Элизы к плечу, пахнувшему виски и молоком.


Кровать неожиданно стала больше. Элиза легла поперек, раскинув руки и ноги, чтобы заполнить пустое пространство рядом с собой. Утром она проснулась от резких криков птиц за окном.
Она слышала, как в квартире этажом выше текла вода, как хлопали двери. На лестнице какой-то ребенок звал свою маму, он все звал и звал ее, долго и нетерпеливо, потому что она все не приходила. И Элиза захотела взять к себе этого ребенка с лестницы, лишь бы снова все стихло.


Это был первый рабочий день Элизы, и автобус вез ее по той же местности, по которой ехала Сью, – мимо песчаных карьеров и тракторов. Сью сейчас вращалась по другой орбите, и Элиза знала, что Сью больше о ней не думает, потому что она где-то в новом месте и готова забыть о ней. Элиза ехала по дороге, по четко обозначенной траектории.
Шеф Элизы, повар, был маленьким дружелюбным человеком, который почти не разговаривал. Элиза чистила овощи и время от времени смотрела в его сторону, чтобы убедиться, что она не одна. В обеденный перерыв она садилась к окну, из которого могла смотреть на самолеты, как на живые существа, населявшие небо. Она раздумывала над тем, что ведь, наверное, существуют люди, которые прокладывают в небе пути, чтобы другие люди – там, наверху, – не сталкивались друг с другом.
Элиза уже несколько дней не произносила ни слова. Она была одна в квартире. Рекламные огни светили в комнату то красным, то желтым светом. По ночам над ними с ревом проносились сверхзвуковые самолеты, после чего пару секунд было совсем тихо. Морская раковина лежала на столе – как раньше, в амбаре у бабушки; сейчас в ней хранился бабушкин голос. Говорить больше не было смысла. Элиза полностью оделась в молчание. Когда в ней собиралось слишком много тишины, она брала морскую раковину, открывала окно и трубила на все стороны света. Ее дыхание вырывалось через перламутровую раковину – продолжение ее голоса – и посылало трубный зов. Иногда люди поворачивали голову в ту сторону, откуда доносился зов морской раковины, будто слышали сигнал из другого мира, и посреди городского шума они ненадолго замирали.


Предыдущая страница

Читать онлайн любовный роман - Зов морской раковины - Дженни Зое

Разделы:
IIiIiiIv

Ваши комментарии
к роману Зов морской раковины - Дженни Зое


Комментарии к роману "Зов морской раковины - Дженни Зое" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100