Читать онлайн Зов морской раковины, автора - Дженни Зое, Раздел - III в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Зов морской раковины - Дженни Зое бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5.5 (Голосов: 2)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Зов морской раковины - Дженни Зое - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Зов морской раковины - Дженни Зое - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Дженни Зое

Зов морской раковины

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

III

После смерти Августы Элиза перестала говорить, и если открывала рот, то, заикаясь, произносила лишь невнятные фразы. В приюте ее показывали разным врачам. К тринадцати годам она уже прошла множество обследований и консультаций, но ее состояние не улучшилось. В школе Элиза сдавала экзамены исключительно в письменной форме. Элиза всегда ходила скрестив на груди руки, словно держала саму себя. Под глазами у нее залегли тени, и иногда она производила впечатление очень рано состарившегося, уставшего от жизни человека.
В спальне, где кроме нее было еще тридцать детей, она молилась перед сном о том, чтобы на следующее утро не проснуться. Когда она спустя пару часов открывала глаза и оказывалась на том же самом месте, она в отчаянии качала головой и тихо ругалась в подушку. Распорядок дня в приюте был четко расписан: уже утром Элиза знала, что предстоит делать днем и вечером. Дружбу обитатели приюта заводили между собой с большой опаской, один выслеживал другого – ведь никто не знал, кого заберут следующим.


В первый день каждого месяца в приют приходили супружеские пары выбрать себе ребенка. Если кого-то из детей забирали, сообщение об этом, как пожар в лесу, стремительно охватывало весь приют. Прощались по-дружески, изображая искреннюю радость, но в душе дети, оставшиеся в приюте, не желали счастливчику ничего хорошего. Как только счастливчик уезжал, остальные рисовали себе картины его будущей жизни, полной катастроф и несчастных случаев, и, как проклятия, посылали их предателю вслед.


Из-за расстройства речи у Элизы было мало шансов, что однажды ее тоже возьмут. Казалось, каждый ребенок четко знал, к какой категории он относится. Таких категорий было всего две. Дети, не обладавшие особыми способностями или имевшие какой-либо изъян, равнодушно наблюдали за теми, кто нервно ожидал приближения дня нового посещения. Заветным утром они мылись с особой тщательностью, толкаясь перед зеркалом в душевой комнате. Элиза принадлежала к группе равнодушных, и когда этот день наступал и случалось, что какая-нибудь супружеская пара обращалась к ней с вопросом, она только молча мотала головой. Поначалу Элиза еще старалась подобрать какой-нибудь ответ; предложения, которые она хотела произнести, складывались в ее голове. Но как только она открывала рот, предложения рассыпались, распадаясь на отдельные слова, а слова дробились на звуки; в панике, задыхаясь, она повторяла одни и те же звуки, забыв само предложение, и снова умолкала. Собеседник смотрел на нее с сочувствием, а остальные ученики стояли потупившись, как при виде калеки.
Раз в неделю все собирались в актовом зале и пели хором. За тремя окнами, сужавшимися кверху, открывался вид вдаль; иногда Элиза видела облака и пролетавшие по небу стаи птиц. Только когда она пела, ей без труда удавалось складывать слова в предложения; она устремляла свой голос к окнам и представляла себе, как облачко или крыло птицы подхватывает его и уносит далеко отсюда. Дети пели на сцене в актовом зале, они повышали голоса, отправляя их, как своих посланников, за стены приюта в надежде, что однажды у них тоже будут приемные родители и свое место в мире. Элиза ясно видела, как детские голоса сливаются в единое море звуков, на поверхности которого плавают слова песен, покачиваясь на волнах вверх-вниз, – будто пение, раздававшееся в приюте, лилось из одного рта. Пение было слышно в каждом классе, оно выплескивалось наружу, и прохожие иногда останавливались, прислушивались, и, склонив голову набок, смотрели вверх, на окна актового зала.


Стоял холодный солнечный день, когда Розенберга забрали Элизу. Элиза помнила, что в приюте дети часто говорили о Золотом холме. Уже само название будоражило. Название сулило исполнение обещаний, заветный подарок, который они боязливо обхаживали, которым любовались, одновременно понимая, что никогда не откроют его сами, потому что он предназначен не им.
Элиза сидела на заднем сиденье большой машины, за окнами проплывали цветущие каштаны. Они остановились в конце аллеи перед белым домом, по форме напоминавшим куб. Господин Розенберг совершенно естественно положил руку на плечо Элизы и повел ее в дом. Комната Георга казалась опустевшей. «Он недавно уехал на целый год за границу, – объяснил господин Розенберг и добавил: – изучать иностранный язык». Мария отстраненно улыбнулась Элизе, думая, очевидно, о чем-то своем, и сказала: «Добро пожаловать в наш дом». Элизе понравилось, как госпожа Розенберг двигалась: легко, будто оказалась здесь случайно. Они поднялись на верхний этаж; на чердаке стояла новая мебель, стены пахли свежей краской. Вскоре подоспела Юлия с кипой свежего белья в руках. Ее шаги звучали уверенно и основательно; увидев экономку. Элиза подумала, что дом скорее принадлежит ей, чем Розенбергам.
У Элизы с собой был только бабушкин рюкзак с одеждой, морскую раковину она завернула в старый свитер. Оставшись в комнате одна, Элиза упала на кровать и приложила раковину к уху. Она услышала далекий шум собственной крови. Где шумит кровь, там бабушка, думала Элиза. С закрытыми глазами она ясно видела ее перед собой: в широких юбках и с пенковой трубкой во рту. Затем она положила раковину под чердачное окошко, в маленький теплый прямоугольник света.


Каждый вечер Элиза проводила в кабинете господина Розенберга. Они сидели друг против друга, между ними стоял большой английский письменный стол, на котором лежал диктофон и ящичек с алфавитом. Каждая буква была выведена на отдельном деревянном кубике.
Элиза не решалась посмотреть в глаза господину Розенбергу, требовательно повернувшемуся к ней. Скрестив руки на груди и откинувшись на спинку стула, она смотрела мимо него в окно. Окно было приоткрыто, ветер ритмично раскачивал занавески, они то надувались, то снова собирались в складки. Элиза подсчитывала секунды между отдельными порывами ветра. В это время голос господина Розенберга разносился по кабинету, он вещал с обычной, уже хорошо знакомой Элизе мягкой настойчивостью, с какой спасатели обращаются к жертвам несчастного случая. Элиза еще ни разу на него не отреагировала. Говорить – это было не для нее. Какие-то люди обмениваются словами, чтобы заслужить ответную улыбку, и некоторые фразы, словно в погоне, несутся друг за другом, будто желая прогнать собеседника прочь. Но, по сути, было совершенно безразлично, что, когда и как говорить. – Элиза видела в этом игру, при помощи которой люди убивали время. Люди жонглировали словами как стеклянными шарами, и если шары вдруг падали и разбивались, им вдогонку бросали новые – и ничего не менялось. Элиза молчала; она была горда собой, если целый день могла обойтись без единого слова. С бабушкой ведь тоже никто не разговаривал. Жители деревни погружались в каменное молчание, как только она приближалась к ним, но стоило Августе свернуть в улочку, ведущую к амбару, и скрыться из глаз, они тотчас открывали рты и принимались злословить о ней. Элиза была уверена, что бабушка умерла из-за этого. Никто из деревни не пришел на ее похороны, и перед могилой Августы пастор сам себе проговорил необходимые слова, сожалея, что в такой чудесный весенний день приходилось кого-то хоронить. Земля, которую сыпали на гроб, твердо и глухо стучала по дереву. Элиза все время смотрела на вырытую могилу, на гроб в ней, и в какой-то момент ей захотелось попросить могильщиков, чтобы они наконец остановились.


– Элиза, – произнес господин Розенберг, и еще раз погромче: – Элиза! – Его голос прозвучал резко. Он оперся обеими руками о край стола.
– Ты слишком много мечтаешь, – сказал он с упреком, словно желая напомнить ей о строгом запрете.
Господин Розенберг сложил из кубиков имя Элизы. Он вынул из ящика кубики с буквами ее имени и выложил их на середину стола, один за другим, будто построил стену.
– Можешь произнести это слово? Элиза покачала головой и посмотрела в окно. За окном смеркалось. Занавески уже не двигались. Господин Розенберг поднялся и указал рукой на дверь, давая понять, что занятие окончено.


Однажды утром Элиза спустилась с чердака раньше обычного. Розенберги еще спали, только в кухне горел свет. Там уже орудовала Юлия, она готовила завтрак. С заспанно-смущенным видом Элиза подошла к Юлии и протянула ей окровавленную простыню. В школе Элиза часто слышала, как девочки говорили об этом событии, и та, с которой оно происходило, с гордостью сообщала о нем другим. Существовала негласная граница между теми девочками, у кого это уже было, – они делились этим между собой как одной общей тайной – и теми, у кого этого еще не было и кто в глазах посвященных был всего лишь младенцем, достойным снисходительной улыбки. Если какая-нибудь девочка утверждала, что у нее это началось, старшие отводили ее на перемене в туалет, там нужно было привести доказательства. Одну девочку сильно побили за то, что она попыталась симулировать и нарисовала себе на трусиках красные пятна.
Но Элизе то, что произошло с ней, показалось равносильным болезни. «К этому нужно привыкать, – сказала Юлия. – Они будут приходить каждый месяц. Попей свежего чаю и марш в кровать».
Юлия была рада, что Элиза пришла к ней, а, например, не к госпоже Розенберг. Ведь она считала себя хранительницей всех тайн дома, и если что-нибудь происходило, именно ей первой полагалось узнать об этом.
С тех пор Элиза стала внимательней наблюдать за собственным телом. В нем появилось что-то своенравное, способное внезапно все изменить. Ее тело вдруг стало враждебным существом, с которым нужно было бороться, чтобы получить над ним власть. Элиза заставляла себя обливаться холодной водой, рано утром выгоняла свое тело, еще вялое после сна, на свежий воздух. Она бегала по дорожкам холма, мимо домов и обнесенных забором садов, пока участившееся дыхание не прогоняло спокойствие сна. Пот стекал по спине между лопаток и щекотал кожу. Бегущие вперед ноги, казалось, передвигаются будто механические. Она хотела приостановить наступление дня, продлить предрассветные сумерки и задержать приход тех часов, которые выносили ее в день, на яркий свет, к людям.
Только перед церковью на вершине холма Элиза всегда останавливалась и заходила в церковь. Там стояли статуи святых из серого камня; она рассматривала обращенные в себя глаза, каменные рты. Рельеф на стене изображал святого, вокруг которого порхали птицы: святой протянул к ним руки, будто вел с птицами беседу. Элиза приходила в церковь к статуям и к рельефу как в гости к друзьям.
На занятиях Элиза измеряла взглядом высоту и ширину стен, выступавших за господином Розенбергом, лишь бы не смотреть туда, где он сидел, подбрасывая ей слова то сердитым, то мягким голосом, – эти слова отскакивали от Элизы, будто адресованные не ей. Один раз она случайно встретилась с ним взглядом, и господин Розенберг вздрогнул от выражения ее глаз, сказавших ему, что он, к сожалению, непоправимо заблуждается и все попытки заставить ее говорить лишены смысла. От этого дерзкого взгляда на него накатил приступ смеха. Элиза продолжала глазами изучать комнату. На полке, где у господина Розенберга хранились карточки пациентов, стояла фотография в рамке, на которой взгляд Элизы всегда задерживался. На снимке была изображена Мария Розенберг с трехлетним малышом на коленях; за ними стоял господин Розенберг, он гордо улыбался в камеру, положив руки на плечи жены, и руки были точно стороны треугольника.


На этом занятии господин Розенберг понял, что расстройство речи у Элизы не болезнь, а решение. Различные методики, системы и стратегии, которые он с успехом применял в работе с другими пациентами, на Элизу не действовали. Когда на следующий вечер она вошла в кабинет, в нем царил полумрак, фотография с полки исчезла, окна были закрыты, а занавески задернуты. Только от маленькой лампы на стол падал теплый конус света. Господин Розенберг указал Элизе на стул. Он молчал и смотрел мимо нее в темноту. Элиза легко откинулась на спинку стула, непринужденно скрестила руки на груди. Она достаточно долго работала над своим молчанием и с головы до ног была в него одета. Элиза думала о каменных статуях в церкви – она привыкла вести разговор, не раскрывая рта. Господин Розенберг не мог не воспринимать ее как феномен. Она была худенькой, узкие запястья казались хрупкими; в черных, обычно широко раскрытых глазах на бледном лице с высокими скулами было что-то старческое. Господин Розенберг размышлял: а не забавляет ли ее то, что большинство людей считает ее ограниченной только из-за того, что она не говорит, – ведь мыслила она вполне ясно, но мысли свои хранила в себе. То, что ей удавалось обходиться вообще без речи, он считал удивительным и завидным. Должно быть, она могла спускаться в такие глубины, которые оставались скрытыми для него.
Они промолчали целый час. Господин Розенберг молчал по-дилетантски: каждые три минуты он откашливался, качал ногой, менял положение тела и нервно ерзал на стуле, в то время как Элиза, не двигаясь, смотрела перед собой, по-совиному полузакрыв глаза.
Раньше господин Розенберг злился, когда Мария во время работы запиралась на чердаке, становясь недосягаемой для него, и злился еще больше, когда приходили ее болтливые клиентки и соседки, которые трещали без умолку и до позднего вечера засиживались в гостиной. Ночью, когда Мария была в отъезде, а он в одиночестве лежал в кровати, он думал об Элизе, которая жила наверху на чердаке, в своем царстве молчания.
* * *
Пустовавшая комната хозяйского сына притягивала Элизу. Комната Георга Розенберга не запиралась, и, когда Юлии не было дома, Элиза спускалась вниз и разглядывала ее. В воображении Элизы лицо Георга постоянно менялось. Элиза садилась на край кровати и рассматривала плакаты на стене: лихих мотоциклистов на виражах, снимок Луны со спутника, большую карту мира. В ящиках стола, которые она выдвинула однажды из любопытства, она обнаружила целую кипу фотографий, на которых была изображена Мария Розенберг. На снимках Мария была еще молоденькой незамужней девушкой. Элиза размышляла над тем, зачем Георгу понадобилось собирать все эти фотографии, – в этом была какая-то одержимость; Элиза была уверена, что этим снимкам не место в ящике и что они взяты откуда-то, где их отсутствие осталось незамеченным.


Господин Розенберг резко открыл глаза. На его лице всегда появлялось испуганное выражение, когда он просыпался, а Мария, выпрямившись, сидела рядом на кровати. Раньше она сладко потягивалась, но теперь, когда у нее появилась своя фирма, она, проснувшись рано утром, быстро вскакивала с постели без малейшего перехода от сна к бодрствованию. Поначалу господина Розенберга задевало, что его таким образом оставляют одного. И хотя ему нужно было вставать позже, заснуть он уже не мог.
Мария Розенберг собрала чемоданы накануне вечером. Она на три месяца уезжала за границу для показа своих коллекций. И на этот раз Мария торопливо откинула одеяло, что разбудило господина Розенберга, и, свесив ноги с кровати, замерла в таком положении на некоторое время. Господин Розенберг смотрел на ее спину, а Мария не без упрека в голосе спросила, почему Элиза все еще не начала говорить.
– Вчера мы с ней столкнулись на лестнице, и она была не в состоянии даже поздороваться.
– Может быть, она просто поняла, что в этом нет никакого смысла.
В последнее время господин Розенберг общался с женой подобного рода отрывистыми фразами, которые она напрочь игнорировала. Мария поспешила в ванную. Плеск воды и маленькая вмятина на подушке, оставленная ее головой, угнетали его. Спустя четверть часа он, босой и в шортах, вынес во двор ее чемодан и помахал вслед такси, увозившему Марию в аэропорт.


Вокруг Элизы было темно и тихо, она в первый раз посмотрела господину Розенбергу в лицо. В свете лампы черты его лица смягчились. Он смотрел на Элизу, как будто хотел, чтобы она запомнила его лицо, сохранила его в памяти. Его руки, словно забытые, лежали на столе ладонями вниз. Вдруг Элиза быстрым движением протиснула свои руки под его ладони. Окруженные темнотой, они вдвоем сидели за столом как на островке, и господин Розенберг гладил ее ногти – крошечные белые полумесяцы.
Потом, поздно Ночью, она услышала шаги на лестнице. Он не прикрыл за собой дверь. В лунном свете, струившемся через чердачное окно, вырисовывался силуэт господина Розенберга. Элиза смотрела в его сторону, но не могла разглядеть его глаз. Одеяло было откинуто бесшумно. Его руки подхватили снизу ее тело и подняли его. Он спустился с ней по лестнице, крепко вцепившись в Элизу, как будто перестал скрывать свое отчаяние. Ее голова опустилась на подушку, которая была больше и мягче ее собственной, и ее удивило, что господин Розенберг закрыл глаза и сказал «О боже!», а затем «Тсс» и накрыл ее рот рукой, словно боялся, что его поймают.
Они лежали рядом, две половинки одной капсулы. Элиза положила голову ему на грудь, которая то поднималась, то опускалась; она видела во сне корабли, надвигающийся шторм, развевающиеся паруса.
На следующее утро Элиза приподнялась на постели, и из ее рта выкатилось слово «кровь». Захваченные врасплох этим словом и кровью на простыне, они с удивлением смотрели друг на друга, между ними повисло слово.
В этот день Юлия устало сновала по дому, сияя от чувства сопричастности. Ночью она расслышала осторожные шаги наверху. Поднявшись как по тревоге, она на цыпочках подошла к лестнице и успела заметить, как господин Розенберг с Элизой на руках скрылся в супружеской спальне. Торжествуя, что держит под контролем даже самые легкие шорохи, она еще несколько часов простояла внизу, надеясь на продолжение неожиданного события. Но этой ночью дверь больше не открылась. За завтраком она, как было заведено, обсудила с господином Розенбергом предстоящий рабочий день; Элиза торопливо съела бутерброды и пошла в шкоду. Чуть позже Юлия, как сообщница, поменяла в супружеской спальне постельное белье.


Голос господина Розенберга спиралью ввинчивался в Элизу и эхом отдавался внутри. Она не различала отдельных слов, они были лишь звеньями, которые связывали голос в единое целое и заставляли его звенеть в ней, будто она подходила для этого как нельзя лучше.
Умение говорить пришло вдруг, при помощи слов Элиза строила мостик над поверхностью стола. Она шептала нараспев, и господину Розенбергу приходилось наклоняться, чтобы понять ее. Она рассказывала об Августе и о зове морской раковины, который возвращал ее вечером к амбару, о сыновьях школьного дворника, которые на велосипедах давили колесами новорожденных котят и швыряли их в кусты, о похоронах бабушки, на которых Элиза была одна, и о глухом звуке твердой земли, падавшей на деревянный гроб.


Казалось, господина Розенберга совершенно не смущало, что там, где раньше спала его жена, появилась Элиза. Для Элизы это было неожиданным, ошарашивающим приземлением в незнакомом месте. Она видела, как ветер задувает в спальню широкие занавески Марии Розенберг, и вдыхала чистый, чуть пряный запах ее постельного белья. Ей стало легче оттого, что свое тело она делила теперь с господином Розенбергом, внимательно изучавшим его. Часть за частью она отдавала ему свое тело, как предмет, обладать которым ей уже не хотелось, испытывая облегчение оттого, что может от него избавиться. Она произносила короткие предложения и часто без причины начинала смеяться.
Господин Розенберг притягивал к себе ее худенькое тело, прижимался головой к ее лицу, и Элизе иногда казалось, что он плакал, зарывшись в ее волосы.
Тот факт, что теперь по утрам Элиза выходила из супружеской спальни и пыталась незаметно проскользнуть в свою каморку под крышей. Юлия приняла с тихой улыбкой. Словно оживленная этим событием и наполненная до краев предположениями, которые она могла лишь обдумывать про себя, но не смела произнести вслух, она выполняла свою работу по дому. Шаги Элизы с каждым днем становились всё быстрее и громче, она уже взбегала по лестнице к чердаку, перемахивая через две ступеньки, распахивала в доме все окна, следя за тем, чтобы ветер продувал комнаты.


Утром накануне возвращения Марии господин Розенберг проснулся рано, рядом спала Элиза: она лежала на боку, повернувшись к нему спиной. Он смотрел на ее выступающие лопатки и думал обо всех руках, которые еще будут дотрагиваться до ее спины, о руках, которые будут моложе его собственных. И хотя она лежала рядом, он уже не сомневался в мимолетности ее присутствия здесь. После того как она заговорила, время в ней больше не стояло на месте. Он посмотрел на свое тело, которое рядом с ней казалось еще старше, и резко поднялся с кровати, охваченный глухим беспокойством.


Георг и Мария Розенберг приехали на Золотой холм в один и тот же день. Юлия с утра возилась на кухне и готовила ужин. После полудня Георг распахнул дверь, поставил чемодан посреди гостиной и бросил сумки на диван. Юлия вышла из кухни, порывисто обняла его и принялась ходить за ним по пятам, осыпая его пустяковыми вопросами, на которые лишь изредка получала скудные ответы.
Господин Розенберг со всех сторон внимательно рассматривал своего сына, стоявшего в гостиной в джинсах и высоких сапогах. «Мы тебе писали об Элизе», – сказал господин Розенберг, когда Элиза с любопытством стала спускаться по лестнице. «Твоя сводная сестра», – произнес он, указывая на нее, будто объявляя о сюрпризе, специально заготовленном к возвращению сына. Последнее слово утонуло в обжигающем смехе Георга, и, когда в знак приветствия он обнял Элизу, ей показалось, что это слово, вспыхнув между ними, сразу погасло.


Когда Мария спустилась к ужину, они втроем уже сидели за столом, а Юлия вносила дымящиеся тарелки. Мария приехала на Золотой холм только к вечеру и сразу же исчезла в ванной комнате. Георг вскочил со стула и низко склонился перед ней, как перед Ее королевским величеством, так, что все засмеялись, а Юлия в шутку даже постучала ложечкой по бокалу с вином. На Марии был элегантный черный костюм, в вырезе Георг заметил выступавшие ключицы, с едва заметной тенью под ними. В присутствии Марии все казались одетыми неподходяще и простовато.
Голоса за столом уже перекрывали друг друга, когда господин Розенберг встал и громко объявил, что необходимо отметить не только возвращение Георга, но и потрясающие успехи Элизы, в связи с которыми их занятия завершаются.
– Должно быть, тебе это нелегко далось – так долго молчать, – сказала Мария, подмигивая Элизе.
Все подняли бокалы. Георг сидел рядом с Элизой и чокнулся с ней. Когда господин Розенберг поинтересовался у сына о его жизни за границей, тот, бурно жестикулируя, начал подробно рассказывать, заговорив на языке, которого никто не понимал. Потом, когда за окнами стало смеркаться, он заявил, что собирается съездить в город к одному человеку. Георг отрезал на кухне для друга, Кинг Зора, большой кусок жаркого из баранины и уложил его к себе в сумку. Он вскочил на мотоцикл, стоявший перед домом, и уехал. На Золотом холме у Георга не было друзей. Он презирал сверстников с холма, ему казалось, у них возле рта пролегла какая-то мягкая складка, и Георг часами простаивал перед зеркалом, корча гримасы и тренируя мышцы лица, чтобы и у него не появилось такое же предательское выражение мягкости.
Сейчас он посмеивался в шлем, маневрируя среди сигналящих машин, которые застряли в пробке на шоссе, ведущем из города.
* * *
С тех пор как Мария вернулась домой и снова заняла свои комнаты, господин Розенберг начал избегать Элизу. Он стал говорить с ней как с маленьким ребенком, а на лице у него застыло выражение, не терпящее пререканий.
Юлия, заметив решительную позицию господина Розенберга по отношению к Элизе, в свою очередь тоже отвернулась от нее. Когда однажды Элиза захотела открыть окно в гостиной, Юлия пришла и, сердито размахивая тряпкой, резко сказала: «Иди к себе на чердак и открывай окна там», – словно Элиза уже давно ей докучала.


Элиза лежала в кровати у себя на чердаке, как будто упавшая на землю отстрелянная гильза. Через чердачное окно был виден небольшой кусочек ночного неба, между звездами мигали огни самолета. В темноте Элиза различала зубчатые края морской раковины, которая со дня ее вселения в дом Розенбергов лежала все там же на полу. В мыслях она видела бабушкины руки, которые охватывали морскую раковину, бабушка хотела позвать Элизу к себе. Элиза открыла окно. Ее дыхание ворвалось в белую раковину и послало в ночь низкий трубный звук. Зов раковины прозвучал над Золотым холмом словно сигнал, и Элиза, будто испугавшись самой себя, осторожно вытянутыми руками положила раковину обратно на пол. Потом, уже лежа в кровати, она пыталась вспомнить песенки, которые она разучивала с бабушкой в ту зиму, когда школьный автобус не мог проехать к ним через высокие сугробы; засыпая, она тихонько их напевала.


Каждый вечер в одно и то же время Элиза слышала, как Георг выкатывал из гаража мотоцикл и уезжал. Лежа на кровати, она напряженно вслушивалась в затихающий звук мотора, будто пыталась за него уцепиться. Как только он стихал окончательно, Элиза, как порвавшаяся резинка, отскакивала назад. Когда среди ночи Георг возвращался домой, она просыпалась от звука его шагов. Однажды она собрала все свое мужество и, будто случайно, вышла к нему на лестницу. Они стояли друг напротив друга; Георг пропах дымом и дровами, словно долго просидел у костра. Он вздрогнул, заметив в темноте Элизу.
– Никак не заснуть, – быстро проговорила она, почти извиняясь, и хотела уже спуститься вниз.
Вдруг эта ситуация показалась ей странной, и Элизе стало неловко оттого, что она хотела поймать Георга на лестнице.
– Мне тоже не заснуть, – сказал Георг, – если хочешь, можешь зайти ко мне ненадолго.
Они проскользнули мимо спальни родителей, и Элиза быстро прижала ухо к двери, но изнутри не доносилось ни звука.
Георг предложил ей единственный стул, а сам подошел к окну.
– А куда ты все время ездишь по ночам? – спросила Элиза с любопытством.
– К другу Кинг Зору. Он живет на свалке автомобилей возле транспортной развязки. Я приношу ему еду.
– Он нигде не работает?
– Нет, то есть он хранит огонь. Он говорит, что, пока он жив, огонь не должен погаснуть.
Элиза рассмеялась:
– Похоже, он ненормальный.
– Он мой друг, – отрезал Георг, будто и так рассказал слишком много.


С этих пор Элиза каждую ночь дожидалась на лестнице возвращения Георга. Когда он приезжал, она садилась в его комнате на край кровати, болтала ногами и хихикала, если он, бурно жестикулируя, обращался к ней на иностранном языке. Однажды он привлек ее к себе, обнял и сказал, что не интересуется девочками своего возраста, и эти слова прозвучали как признание, которое его самого тревожило. «Но ведь мы друзья, самые лучшие друзья. Я люблю тебя здесь», – сказал он и щелкнул ей пальцем по лбу. Потом подошел к окну и стал смотреть на подножие холма, в море огоньков, которые светили им из города.
* * *
Ветер развевал волосы Элизы. Она обхватила его плоский живот. Мимо проносились белые таблички с названиями улиц, перед каждым поворотом Элиза думала, что они съедут в кювет. Но шоссе вело все дальше, от большой скорости у нее замирало в животе, и она прижималась к спине Георга, к этой теплой и защищающей стене. Они остановились у опушки и вошли в лес, сухая листва трещала у них под ногами. Было тепло, на поляне они стащили с себя футболки и полуголые улеглись в высокую траву. Элиза сорвала маленький желтый цветок и вставила его Георгу в рот.
– На юге замечательно, – сказал он. Она повернулась к нему и положила голову на локоть.
– Стоит лишь раз там побывать, и ты уже никогда этого не забудешь, – добавил он.
– В следующий раз возьмешь меня с собой?
Он рассмеялся, как будто эта мысль его развлекла.
– Возьму когда-нибудь…
– Желательно до того, как я умру. Георг потрепал ее по щеке, как ребенка.
– Ты с ума сошла, малышка.
Он снова перевернулся на спину и скрестил под головой руки.
– Я люблю тебя как младшую сестренку, – сказал Георг.
– Знаю, – произнесла Элиза разочарованно и отшвырнула поднятый с земли камушек на середину поляны.
– Да, я возьму тебя с собой на юг и буду заботиться о тебе, следить, чтобы с тобой ничего не случилось.
Георг сел, светлый локон упал ему на лоб, он поджал ноги, обхватил загорелыми руками колени.
– Ты когда-нибудь видела, как умирает человек?
– Нет, – сказала Элиза. – Моя бабушка упала с лестницы и разбилась. Когда я вернулась домой, она уже лежала под простыней в «скорой помощи».
– Я не мог его спасти, – сказал Георг. Во время рассказа он ощипывал ногтями желтые лепестки, которые один за другим падали в траву.
– Он был моим лучшим другом, единственным, который у меня был на юге. Однажды мы решили рано утром поехать на мотоциклах по серпантину. Мы представили себе, как это будет классно – ехать навстречу восходящему солнцу. Мой друг понимал, что это необыкновенно красиво – ехать навстречу новому свежему дню. Но он погнал вперед и, когда мы проехали две трети пути, на резком повороте съехал с дороги. Мотоцикл отбросило далеко от того места, куда он упал. Кровь было не остановить. Я никогда не думал, что в одном-единственном человеке может быть столько крови.
– Он умер?
– Он умер.
– Это, наверное, противно – лежать в собственной крови. Я бы закрыла глаза и постаралась не проснуться. В детстве я молилась об этом, – сказала Элиза.
Они замолчали и вскоре заснули на поляне.
Гроза в череде темных туч проплывала над землей, словно медленно передвигающаяся тень. На Золотом холме солнце уже снова заливало светом сады и каштановые деревья, с которых слетали последние капли, когда Элиза с Георгом проснулись, разбуженные холодным дождем, барабанившим по их полуголым телам. Как выброшенные на сушу рыбы, они лежали на земле и пили дождь.


В следующий раз они пришли на поляну, захватив с собой одеяло и корзину с едой. Георг и Элиза принялись кормить друг друга хлебом, словно птицы своих птенцов. Утолив голод, они курили, лежа рядом друг с другом, и смотрели в небо. Они видели самолет, поднимавшийся в синеве между облаками, видели его медленно таявший след, который, словно белый шов, на краткий миг растянулся по небу.
– Ты никогда не состаришься. Я убью любого, кто причинит тебе зло, – сказал Георг.
Элиза положила голову Георгу на грудь, пахнувшую солоноватой кожей, и неожиданно подумала о том, что они лежат на чем-то живом, накрыв своими телами целые царства насекомых и трав.
Неудержимым потоком из Элизы выплеснулось признание; слова, будто сами по себе, лились друг за другом, Элиза механически повторяла их, останавливалась, и ей казалось, что ее голос взбунтовался и вытаскивает слова наружу, к высохшим губам.
Георг пронесся по поляне, перебежал через лес, ветки деревьев царапали его лицо и голые ноги. У опушки леса он вскочил на мотоцикл и уехал.


Его голова пылала и раскалывалась от шума. Он свернул с дороги и поехал через пшеничное поле. Он думал о тени отца на фотографии – эту тень он вырезал ножницами. Однажды ночью ему пришла в голову мысль, что отцовскую тень можно просто удалить. Он даже рассмеялся, когда взял в руки ножницы, – настолько это было просто.
Георг уставился на темно-желтые спелые хлеба, колосья трескались под колесами мотоцикла, сухая земля разлеталась в разные стороны. Когда решение было принято – быстро, как падающий нож гильотины, – в его голове сразу же стало тихо. Он почувствовал, что внутри все как будто остыло и успокоилось. Мотоцикл оставлял в поле узкий след. Георг сбавил скорость и. снова вырулив на дорогу, не спеша поехал в город.


Он остановился в северной части города и зашел в шляпный магазин рядом со стеклянным дворцом бизнес-центра. Держа под мышкой шляпную коробку, он уселся в кафе напротив. Георг смотрел на тени облаков, проплывавших над зданиями. Однажды в детстве его привел сюда отец, чтобы показать, где работает мама. В ее ателье были чужие люди, и мама представляла Георга как какую-нибудь драгоценность, все время называя его Маленьким принцем, будто всегда звала так. Руки чужих людей, как щупальца осьминога, тянулись к нему и гладили по голове. Где-то в отдалении смущенно стоял отец, и по тому, как мама повернулась к нему спиной, Георг понял, что она его стыдилась.


Когда стало смеркаться и здания офисов превратились в колонны света, Георг расплатился и вышел из кафе. Холл бизнес-центра как будто уменьшился. В центре холла был фонтан. Тогда, в детстве, Георг восхищенно замер у фонтана, вслушиваясь в плеск воды и представляя себе, что он оказался в замке. Сейчас он прошел мимо, держа под мышкой коробку, и даже не обернулся на него.
На пятнадцатом этаже он вышел из лифта, быстрым шагом прошел по коридору и без стука вошел в кабинет. Мария Розенберг сидела за стеклянным столом перед компьютером. Она вздрогнула, услышав, как хлопнула дверь. Увидев сына, она с облегчением и некоторым удивлением откинулась на спинку стула.
– Что случилось? – спросила она, рассматривая грязные сапоги Георга. Его руки были расцарапаны, как будто он упал в куст с колючками.
– Я был на пшеничном поле, мама.
Она недоуменно смотрела на него, как на чужого.
– Ты забыла свою шляпу, мама.
Он положил на стол коробку, открыл ее и протянул ей шляпу.
– Но у меня сегодня не день рождения, – сказала Мария и попыталась улыбнуться: перед ней лежала простая соломенная шляпа.
Пока она смотрела на шляпу, смутно припоминая, что когда-то давно у нее была в точности такая же, Георг подошел к Марии, рывком приподнял ее и так резко прижал к себе, что стул на колесиках покатился по кабинету.


Весь путь Элиза прошла пешком, дома она без сил повалилась на постель. Было уже далеко за полночь, когда распахнулась дверь и взбудораженный Георг решительными шагами принялся мерить чердачную комнату.
– Взорвать бы этот проклятый дом вместе с папашей. Я ухожу. Если хочешь со мной – собирайся.
Элиза спрыгнула с кровати, завернула, не мешкая, морскую раковину в свитер и уложила в бабушкин рюкзак еще кое-какую одежду.
Над городом лежала темно-синяя дымка. Перед самым восходом солнца мотоцикл с ревом съехал по Золотому холму вниз.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Зов морской раковины - Дженни Зое

Разделы:
IIiIiiIv

Ваши комментарии
к роману Зов морской раковины - Дженни Зое


Комментарии к роману "Зов морской раковины - Дженни Зое" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100