Читать онлайн Вересковый рай, автора - Джеллис Роберта, Раздел - 23 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Вересковый рай - Джеллис Роберта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.14 (Голосов: 28)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Вересковый рай - Джеллис Роберта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Вересковый рай - Джеллис Роберта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Джеллис Роберта

Вересковый рай

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

23

Как только Саймон выскочил из палатки, ему стало ясно, что он пытался игнорировать не просто докучливый шум. Сьорл, должно быть, звал его уже не один раз, но никак не прокомментировал необычную невнимательность своего хозяина. Сьорл находился в Дайнас-Эмрисе, когда Рианнон пела с ветрами, а раскрасневшееся лицо и сияющие глаза Саймона были для него достаточным оправданием. Сьорл только радовался, что эта ведьма отпустила его вовремя.
Совершенно не подозревая об умозаключениях капитана, Саймон приступил к своим обязанностям и с облегчением выяснил, что его страсть к Рианнон не привела к катастрофе. На случай, если бы Саймон решил остаться, Сьорл уже принял меры к обороне или отступлению, не нарушая общего порядка в лагере.
После того как Саймон отдал последние приказы, костры засыпали землей, вьючные животные нагрузили поклажей, а палатку, где Рианнон закончила упаковку корзин, свернули. Затем воины разобрали утварь, стол, табуреты и скрутили постель. К тому времени, как Рианнон подали ее кобылу, от палатки не осталось и следа, кроме участка примятой травы, которая скоро выпрямится, скрыв все признаки пребывания здесь людей. На лице Рианнон также не было уже и следа недавней страсти и слез.
Сердце Саймона екнуло, когда он взглянул на нее. Он понял теперь без всяких слов, что она пыталась ему сказать: она жалела его, но это было в последний раз. Он попытался придумать, что бы ему сказать, что-нибудь такое, что переменило бы ее мнение или хотя бы заставило повременить с окончательным решением, пока она не будет совершенно уверенной. Но размышлять времени не было. Главное теперь – убираться отсюда поскорее. Ему удалось только выдавить из себя ее имя.
– Не надо, – прошептала она. – Оставь меня. Я умру, Саймон, умру.
Была в ее тихом голосе какая-то напряженная нотка, еще более пугавшая, еще более красноречиво свидетельствовавшая о несчастье, которое она переживала, чем даже крики и слезы. Саймон снова вернулся к солдатам, проверяя их готовность, и приказал отправляться в путь. Сейчас с Рианнон он ничего поделать не мог. Он уговаривал себя, что горы излечат ее, что, когда Рианнон окажется в безопасности и сможет снова вольно бегать по своим холмам, она опять примет его. Но противный червячок сомнения продолжал точить его душу. Это был не страх, что его все-таки поймают или случится что-либо иное, что заставит Рианнон окончательно отвергнуть его. Это было как-то связано с ним самим, и он опасался, что неудовлетворенная страсть оказалась для нее последним, решающим фактором.
Все переживания улетучились, когда Саймон повел отряд вперед. Сначала они ехали не слишком быстро. Разведчики поисковых отрядов были недалеко, и им ничего не стоило распознать грохот мчащегося во весь опор большого войска. Преодолев возвышенность, которая стояла щитом за их спиной, они резко увеличили темп, насколько это было возможно в темноте, надеясь на спуске оторваться от преследователей. Они достигли своей цели и ускользнули от погони, но это не решило проблемы. Создавалось впечатление, что каждый верный королю замок в окрестностях получил предупреждение, и на поиски были высланы все гарнизоны. Саймону оставалось только проклинать то обстоятельство, что земли самого Хьюберта де Бурга и его ближайших союзников располагались восточнее, в Кенте, в то время как его самый надежный путь к спасению лежал на запад, в Южный Уэльс. Таким образом, королевские силы будут с равным усердием вести поиски во всех направлениях.
Будь они пешком и без багажа, Саймон, Рианнон и воины могли бы легко рассеяться и раствориться в лесах. Но Саймону не хотелось лишаться лошадей, а особенно своего собственного чудесного жеребца, по которому к тому же можно было легко опознать хозяина. Кроме того, пришлось бы бросить всю одежду и драгоценности, лагерное снаряжение, еду и другие припасы. Если у Саймона не останется иного выхода, он лучше назовет себя и придумает какое-нибудь оправдание для своих блужданий среди ночи; в случае необходимости он лучше вступит в бой, чем бросит лошадей и добро.
Более того, раздражение Саймона так стремительно нарастало под влиянием беспокойства, отвращения к собственной трусости и плотской неудовлетворенности, что ему уже хотелось ввязаться в какой-нибудь бой. К сожалению, каждый отряд, который замечали его разведчики, намного превосходил их по силе. Значит, атаковать можно было только из засады, что было совершенно нереальным. В открытом же бою легкие лучники Саймона едва ли могли бы что-либо противопоставить тяжело вооруженному противнику.
Так они петляли зигзагами из одного леса в другой, едва избегая встреч с одними отрядами и отрываясь от других, следовавших за ними по пятам. Саймон старался сохранять направление на север, но несколько раз им пришлось сворачивать на восток. В итоге от этого они оказались только в выигрыше, поскольку наконец спотыкаясь, выбрались на большую дорогу, которая, по расчетам Саймона, могла быть только трактом Винчестер – Сиренстер. Здесь Саймон решил остановиться и в случае встречи с поисковым отрядом одурачить противника. Так или иначе, уже был близок рассвет, а с первыми лучами солнца путешествие по дороге должно было казаться совершенно естественным, если никто не обратит внимания на уставших и взмыленных лошадей.
Это оказалось решающим обстоятельством. Лошадям в любом случае требовался отдых, и лучше было предоставить им его еще до переправы через реку Кеннет. Саймон знал только один брод через нее в районе Марльборо. Поскольку переправа наверняка охранялась, они не могли появляться там ночью или рисковать привлечь внимание к себе таким состоянием лошадей. Единственной причиной не останавливаться для Саймона было его нежелание какое-то время разговаривать с Рианнон. Причину эту едва ли можно было назвать уважительной, и Саймону пришлось отбросить ее.
Они достаточно съехали с дороги, чтобы найти укрытие за деревьями и кустарником, напоили лошадей из маленького ручейка и накормили их. Разведку высылать не стали. Саймон твердо решил: хватит убегать. Он не думал, что на этой дороге или около нее будут вестись серьезные розыски. На юг она вела к городу, лояльному королю, а на север – только до переправы в Марльборо. Ни в одном из этих направлений пути к спасению не было, так что патрулировать дорогу не имело смысла. Ожидания Саймона исполнились в точности. На дороге никто не появился, пока не возобновилось обычное утреннее движение.
Расставив дозорных, Саймон с некоторой неохотой вернулся к Рианнон, которая уже легла. Посреди этой суматошной ночи ему пришло в голову: если она не сказала вслух, что не станет видеться или разговаривать с ним после того, как это путешествие закончится, то вероятность того, что она смягчится, возрастала. Обязательства, произнесенные вслух, забыть гораздо труднее. Еще он гадал, не вспоминала ли она о своем вызове насчет того, чей голод одолеет. Он считал, что результат был ничейный, но Рианнон могла считать себя опозоренной. Она первая протянула руку. Но он поцеловал ее… Глаза Саймона закрылись, и он проглотил комок в горле.
К счастью, Рианнон уже спала или притворялась спящей. Саймон тихонько улегся в нескольких шагах от нее. Было холодно, но ему не привыкать к этому. Он отметил, что Рианнон, не менее привычная ночевать под открытым небом, запаслась одеялами и наверняка сейчас такая теплая… Удивительно любить женщину, о которой совершенно не нужно заботиться. Она могла пойти, куда хотела. За ней не нужно присматривать или ухаживать. Тут его вновь обуяла тоска. Что он такого сделал, что она изменила свое решение? Но она сказала, что это не его вина. Неужели угроза заточения каким-то образом связалась в ее мозгу с браком?
Если так, то сейчас самое главное – проявлять терпение и не давить на нее. Когда чувство безопасности и свободы успокоит ее, он попытается снова приблизиться к ней с обещанием никогда не увозить из Уэльса, даже из ее дома, если она сама того не пожелает. Таким образом, он должен сделать все, что в его силах, чтобы какое-то время удержать ее от разговоров о будущем. Теперь у него появилась причина спешить к Ллевелину. Там он сможет ее оставить – отец сам отправит ее в Ангарад-Холл с небольшим эскортом. Саймон собирался попросить разрешения вернуться к Ричарду и полагал, что Ллевелин возражать не станет, даже если предпочтет делать вид, что не в курсе дел своего вассала. Напряжение, не дававшее Саймону уснуть, ослабело. Он чуть улыбнулся, и глаза его закрылись. Женщины обычно очень нежны к отправляющимся на войну мужчинам.
Саймон позволил своим людям отдыхать почти до полудня. Затем, когда дорога на время опустела, они выбрались на нее и открыто направились к Марльборо. Там Саймона тщательно допросили и дотошно осмотрели всех его людей – особенно их запястья и лодыжки, так как все узники носят кандалы, и следы от них скрыть невозможно, но сложностей не возникло.
Рианнон не спрашивала, почему они вдруг так заторопились. Саймона это удивляло: то ли Рианнон понимала, что новость о побеге де Бурга нужно доставить ее отцу как можно скорее, то ли она сама так спешила избавиться от него, что ее не интересовало, почему торопится он. На мгновение Саймон ощутил себя на грани отчаяния, но ее быстрый взгляд или просто поворот головы возвращал ему надежду. Может быть, сказал он себе, Рианнон просто хочется поскорее оказаться дома, где она сможет спокойно подумать, прежде чем сказать то, что хочет сказать.
Правда состояла в том, что Рианнон не понимала своих чувств. В один момент ей действительно хотелось оказаться подальше от этого смуглого красивого лица и стройного тела, так возбуждавшего ее, а в следующее мгновение она уже едва сдерживала рыдания при мысли, что никогда больше не увидит Саймона. Поглощенная собственными переживаниями, она не замечала, что Саймон нарочно избегает ее. Он был постоянно занят со своими воинами и дорожными проблемами, а когда молчание могло показаться неестественным, она не удивлялась, что в разговоре с ней он обсуждал лишь то, как освобождение де Бурга повлияет на политическую ситуацию.
Когда они пересекли границу Уэльса, Саймон начал расспрашивать новости о принце Ллевелине и, с радостью узнав, что тот находится в Рутине, быстро направился к этому замку, куда они и прибыли поздно ночью, когда ворота были уже давно закрыты. Однако, разглядев Саймона и Рианнон, стражники с готовностью сняли засовы. Рианнон сразу же отправилась в женские покои, и Саймон облегченно вздохнул. Если он сумеет поговорить с Ллевелином рано утром, то уедет еще до того, как Рианнон спустится к завтраку.
Несмотря на поздний час, Саймон перед сном еще написал письмо, предназначенное для Рианнон, в котором подтверждал свою верность ей и любовь. Он пообещал, что при первой возможности приедет в Ангарад-Холл. Он не может сказать ей, куда отправится, потому что сам еще не знает. Он полагает, что ее отец поручит ему быть связным между ним и Ричардом, а граф Пемброкский, без сомнения, сейчас переезжает из замка в замок, готовясь к войне.
Это письмо было вручено Ллевелину, чтобы он распорядился им, как сочтет нужным. Саймон ничего не утаил от отца Рианнон, который понимал, что выслушивает лишь одну точку зрения, но его симпатии так или иначе принадлежали Саймону. Принц Ллевелин давно считал свою дочь совершенно безрассудной. Пока ее легкомыслие не нарушало его планы, он с удовольствием предоставлял ей жить по-своему. Однако теперь, когда для нее нашлось дело, он решил, что она должна служить его интересам. Чтобы действовать в качестве посредника между ним и королем Генрихом, Рианнон должна была стать женой Саймона, и она будет его женой, не мытьем – так катаньем.
Прежде у Ллевелина оставались еще некоторые сомнения, но теперь он был уверен, что посредник ему просто необходим. Ллевелин предвидел большие выгоды для себя от казавшейся неминуемой войны между Пемброком и королем. Если он станет союзником Пемброка, у наемной армии, совершенно не подготовленной к той войне, какая в этом случае вспыхнет, не останется ни малейших шансов на успех. А наемная армия – это полные сундуки денег и ценные запасы, каких нет ни у какой другой армии. Ллевелин по-волчьи оскалился. Если им нанести крупное поражение, практически вся западная граница Англии окажется без защиты. А Честер мертв. Ллевелин облизнулся. Больше никакая дружба и никакая клятва не удерживает его. Английские города станут открытыми для грабежей, только не Честер; Ллевелин отогнал эту мысль, но Шрусбери вполне годится. Да, он примется за Шрусбери.
Это давало двойную выгоду. Захват Шрусбери потрясет даже короля Генриха, который наконец задумается над тем, какую глупость он совершает. Да, после этого как раз и понадобится посредник. Генрих долго еще будет охвачен яростью, чтобы спокойно выслушать кого-либо. Но женщина, никоим образом не связанная с войной, искренне опечаленная враждебностью между ее отцом и королем, которому так полюбилось ее искусство, – другое дело. И особенную ценность имеет то, что певчая птичка, которой так восхищался Генрих, была вынуждена покинуть короля из-за угроз епископа Винчестерского. Еще раз прокрутив в голове рассказанную Саймоном историю, Ллевелин снова улыбнулся. Да, Рианнон, несмотря на все свои страхи, вернется, чтобы содействовать миру между ее благосклонным слушателем и отцом. Как трогательно!
Но на первый план выходил вопрос о замужестве. Его глаза сузились, и он постучал кончиками пальцев по письму, которое прочитал в присутствии Саймона, прежде чем оно было запечатано. Аргументов у него было немного. Силой Рианнон не принудишь. Если внешнее давление окажется слишком велико, она убежит или даже убьет себя. Но есть способы заставить человека давить на себя самого. Ллевелин подозвал служанку и велел ей отнести письмо Саймона Рианнон. Как он и ожидал, через несколько минут она сама впорхнула в зал, не успев причесаться и одеться как следует.
Увидев отца, она воскликнула:
– Он уехал?!
– Несколько часов назад, – степенно ответил Ллевелин. – А что? У меня созрели некоторые предложения Пемброку, и Саймон наиболее подходящая кандидатура, чтобы передать их.
– Где Пемброк? Я отправлю гонца.
– Понятия не имею, где Пемброк. Саймон как-нибудь разыщет его и, вероятно, потом будет следовать за ним из одного замка в другой. Друзья графа почему-то именно сейчас не проявляют желания сообщать о своем местонахождении даже мне. А что, Рианнон? Что ты такое важное хочешь сообщить Саймону, если собираешься посылать к нему гонца?
– Я не хочу, чтобы он приезжал в Ангарад-Холл, – уныло произнесла Рианнон.
– А в письме говорится, что он приедет? – спросил Ллевелин, чтобы Рианнон и в голову не могло прийти, что он читал письмо.
Рианнон кивнула. Ллевелин посмотрел на нее, ожидая, что она что-нибудь скажет, но она молчала.
– Я заметил, что Саймон несчастлив, – продолжал он. – Чем он обидел тебя, Рианнон? Может быть, его мать и сестры не были добры к тебе?
– Нет. Меня приняли очень тепло, – ее голос поник. – Они будут разочарованы тем, что наш брак не состоится.
– Не состоится? Почему?
– Я не могу, – Рианнон остекленевшим взглядом смотрела в пустоту.
– Я так и подумал, увидев лицо Саймона, хотя он ничего не сказал, – Саймон мог говорить только правду, но Ллевелин считал ложь во спасение добрым делом. – Сказать «я не могу» недостаточно, Рианнон. Я снова спрашиваю, чем тебя обидел Саймон?
– Ничем, – почти крикнула Рианнон, схватившись за волосы, словно это был спасательный трос, а она покачивалась на краю утеса. – Саймон тут ни при чем!
– Ты разлюбила его? Он больше не привлекает тебя?
– Нет… Папа… Я слишком люблю его.
Ллевелин протянул руку и притянул дочь к себе.
Она никогда не называла его «папой». Это слово было как крик о помощи. На секунду решимость Ллевелина заколебалась, но это лишь сделало его еще тверже в следующее мгновение. Глупая девчонка, этот брак был лучшим выходом для нее, а она просто не понимала этого. Она слишком поздно ощутила половое влечение, и оно испугало ее, или ее испугала мысль, что это способно ограничить ее свободу. И действительно ограничит. Давно пора!
– Это глупо, дочка, – проговорил он серьезно. Он собирался сказать, что женщина, никогда не знавшая любви к мужчине, могла бы противиться браку, но обратное абсурдно. Однако Рианнон перебила его.
– Это не глупо, – горячо возразила она, отстраняясь, и торопливо изложила свои страхи и мучения, промолвив в заключение: – Он будет страдать некоторое время, а потом найдет себе другую женщину, которая утешит его боль и… и займет мое место, – на последних словах она запнулась.
Ллевелин сумел спрятать улыбку и скорее равнодушно произнес:
– Я так не думаю. Я знал отца Саймона, когда нас еще едва ли можно было назвать мужчинами. Мне было семнадцать, и Иэну столько же. Он тогда уже был влюблен в леди Элинор – я столько наслушался о ней, что прямо тошнило. Она вышла замуж за его господина и лучшего друга, сэра Саймона Леманя. Иэн никогда не прикасался к ней, даже не осмеливался взглянуть на нее – в смысле как на женщину, но продолжал любить. О, множество женщин согревало его постель, но ни одна не затронула его сердце, и он так и не женился, пока не умер Саймон Лемань. Только тогда он взял ту, которую так страстно желал… Что? Лет двадцать назад это было.
Рианнон, вытаращив на него глаза, отступила на шаг. Она принимала тот факт, что Саймон будет верен ей, если станет ее мужем, как сказала Сибелль, сознательно, а не по неведению. Однако ей никогда прежде не приходило в голову, что он мог говорить правду, когда утверждал, что будет верен ей, независимо от того, возьмет она его или нет. Но с его отцом именно так и случилось, причем он не питал ни малейшей надежды на удовлетворение своей любви с самого начала.
– Ты ведь по природе не жестокая, Рианнон, – прервал Ллевелин молчание, которое наступило после его последних слов. – Возможно, ты просто не рассмотрела это дело со всех сторон. Подумай, правильно ли, потворствуя своим страхам, обрекать человека, который любит тебя, на одиночество, бездетность и вечную печаль. Постоянство его натуры не связано с его волей или просто упрямством, это врожденная черта.
– Значит, я должна пожертвовать собой, – с горечью воскликнула Рианнон.
– Об этом судить только тебе. Если это только жертва, причем жертва на всю оставшуюся жизнь, тогда, возможно, Саймону, который будет жить, поскольку у него есть обязанности и долг, которые он не может сбросить с себя, придется смириться со своим вечным неутоленным желанием, – он снова протянул руку и привлек Рианнон к себе. – Любовь моя, у тебя достаточно времени, чтобы спокойно обдумать все это. Пемброк теперь наверняка начнет войну, и Саймон будет с ним. Он будет слишком занят и утомлен, чтобы думать о женщинах. – Ллевелин улыбнулся. – Иди и приведи свое платье в порядок, дочка, а потом вернешься и расскажешь мне, как провела время при дворе Генриха.
Он уже слышал эту историю от Саймона, но, не упомянув об этом, жадно выслушал версию Рианнон. Оба рассказа были почти идентичны, и это – хороший знак на будущее. При всей ее неопытности она узнала больше, чем он ожидал. Да, в самом деле, Рианнон будет очень полезной ему, когда станет женой Саймона. Однако он не стал еще раз касаться темы брака и, когда Рианнон спросила, не стоит ли ей вернуться в Ангарад-Холл, с готовностью согласился, признавшись, что в ближайшее время будет слишком занят, собирая людей, чтобы соединиться с силами графа Пемброкского в предстоящей кампании.
Своими хитрыми глазами Ллевелин заметил, как побледнела его дочь. Будучи уверенный, что беспокоится она вовсе не о нем, он справедливо предположил, что она мысленно продолжила его слова. Саймон очень скоро подвергнется опасностям войны, причем независимо от того, останется он с Пемброком или вернется к Ллевелину.
Назавтра утром Рианнон уехала, неся в себе бремя этого знания и понимания того, что она способна обречь Саймона на долгое и огромное несчастье. Менее проницательный человек мог бы попытаться скрыть тот факт, что Саймону предстоят сражения, в надежде, что Рианнон будет меньше бояться за него, испытывать меньше боли и потому станет более склонной к браку. Ллевелин разбирался лучше. Пусть страх достигнет пика. Может быть, Киква заметит это и утешит свою дочь, хотя Ллевелин никогда не мог предвидеть наверняка, что сделает или скажет Киква. Даже если она предпочтет не замечать настроение Рианнон, никакие страхи не смогут долго держаться на таком обостренном уровне. Через несколько месяцев война, вероятно, закончится, по крайней мере на время зимы. Саймон, как он и обещал, приедет к Рианнон. Но к тому времени боль ее уже приглушится, в то время как радость и неутоленная страсть зажгут пламя чувства. В любом случае Киква будет знать, что делать, если Рианнон переменит свое решение, независимо от причины. Отряд, сопровождавший Рианнон, вез еще и письмо, которое нужно было по секрету вручить Кикве.
* * *
Погода всю дорогу домой стояла чудесная, словно родина радостно приветствовала ее. Дни были теплые, ночи бодрящие и холодные ровно настолько, чтобы сидение у костра доставляло истинное наслаждение. Красота гор захватывала дух, деревья рдели и сияли золотыми, переливались оранжевыми и темно-бордовыми оттенками. Дороги и лесные тропы были обложены многоцветным ковром постоянно меняющегося рисунка. Рианнон была слишком восприимчивой, чтобы не замечать всего этого, но это лишь усиливало ее муки, потому что она видела красоту, но не могла радоваться ей. Хуже того: чем ближе она подъезжала к дому, где надеялась обрести покой, тем сильнее ее охватывало желание вернуться. Если бы она осталась с Ллевелином, она узнавала бы новости о Саймоне.
Этот порыв был так силен, что она уступила бы ему, если бы не знала, что ее едва ли встретят с радостью. Когда Ллевелин уходил на войну или готовился к ней, он совершенно забывал о женщинах, окружавших его. Если она вернется, он тут же снова отправит ее домой. Она ругалась про себя и плакала и, когда прибыла наконец в Ангарад-Холл, едва поздоровавшись с матерью, убежала в горы. Но даже это последнее утешение изменило ей, и, когда она попыталась подозвать к себе игравших на солнышке волчат, они удрали в свое логово.
Рианнон обозвала себя за это дурой. Она знала, что не могла «подзывать» животных, когда была сердита или обижена. Рианнон бродила, но даже ее любимые холмы не могли принести утешения, потому что напоминали ей Саймона. Быстрого излечения не могло наступить, признала она. Ей придется терпеть изо дня в день, даже не ощущая приближения исцеления, пока в одно прекрасное мгновение она не почувствует себя совершенно здоровой. Распознать это мгновение будет довольно просто, думала она, тоскливо плетясь к дому. Когда она сможет думать о Саймоне с таким же спокойным удовольствием, какое испытывает, думая об отце, она излечится от любви.
* * *
Люди Саймона были не слишком довольны, когда им приказали покинуть Рутин прежде, чем они успели нормально отдохнуть и поесть. Саймону, однако, не терпелось двигаться, делать хоть что-нибудь, чтобы приглушить и свои надежды, и свои страхи. Реакция Ллевелина на его отчет усилила и то, и другое. Политическими новостями принц, без всяких сомнений, остался доволен. Он даже снял со своей шеи тяжелую золотую цепь и молча надел ее на шею Саймона.
То, что касалось личных проблем Саймона – вместо того, чтобы приблизиться к браку, Рианнон едва удержалась от разрыва помолвки, – Ллевелин принял не так радостно. Он выслушал рассказ Саймона, не перебивая и ни о чем не спрашивая. Саймон знал, что Ллевелин приветствовал бы их женитьбу, особенно после известия о том, какое сильное впечатление Рианнон произвела на Генриха. Поэтому Саймон предположил: решимость, написанная на лице Ллевелина, означала, что он примет все меры, чтобы брак все-таки состоялся.
В некотором смысле это придало Саймону уверенность. Он не мог припомнить случая, чтобы Ллевелин брался за что-либо и не доводил до конца. Либо Рианнон придется достаточно скоро согласиться на брак с Саймоном, либо цель Ллевелина использовать ее в качестве своего посланника не сможет осуществиться. Однако страхи Саймона усиливались при мысли, что отец Рианнон мог попытаться надавить на нее слишком сильно, что привело бы к какому-либо отчаянному поступку с ее стороны.
Саймон нашел Ричарда Маршала в Аске двадцать шестого октября и был тепло принят вместе с новостями, которые он привез. Тридцатого прибыл Гилберт Бассетт с де Бургом. Удивительно, но граф Кентский совсем не горел желанием отомстить за себя и низложить короля. Не жаждал он и вернуть себе хотя бы часть утраченного могущества. Ему хотелось, сказал он, только получить возможность дожить свои дни в покое в некогда принадлежавших ему поместьях, которые еще оставались за ним. Ни в каких действиях против короля он участвовать не желал, но был вынужден согласиться с мнением, что войны не избежать. Он не одобрил договора с Ллевелином, несмотря на всю свою благодарность Саймону, хотя здравый смысл подсказывал Ричарду и другим его сторонникам, что подобный союз необходим. Саймон не преминул напомнить им, сколько преимуществ принесла долгая дружба Честера с принцем Гвинедда. На границе много лет царил прочный мир, указал Саймон.
Это вызвало бурю веселья.
– Какой мир? – саркастически спросил Ричард. – Эти валлийские бандиты каждое лето и осень налетают, как саранча.
– Ерунда, – с усмешкой возразил Саймон, – это всего лишь мелкие, игрушечные рейды. Валлийцы бедны. Это не война.
Его точка зрения была принята, и вскоре все сошлись на том, что Ричард и несколько его друзей должны встретиться с Ллевелином в его крепости в Билте.
– Обстоятельства складываются так, – мрачно сказал Ричард, – что я буду в большей безопасности в замке Ллевелина, чем в одном из своих собственных.
Саймон с большой радостью послал сообщение об этом решении в Билт. Либо Ллевелин будет там, либо письмо перешлют дальше. Выполнив свою основную миссию, Саймон задержался в Аске, навещая старых друзей и споря с ними о войне и политике. Делать ему больше было нечего, поскольку все его люди находились уже с ним, а навестить Рианнон он пока не осмеливался. Кроме того, Ллевелин намекнул ему, чтобы он оставался при Ричарде, если его примут хорошо. Он подозревал, что еще оставались шансы на то, что король предложит новое соглашение, на которое Ричард, сохранявший надежду на перемирие со своим сюзереном, мог согласиться.
Саймон очень старался. Ричард нашел ему дело, и новые обязанности, а также мужская компания целиком поглощали его свободное время. Ему пришлось выслушивать насмешки от своих молодых друзей, которые не могли понять его внезапной и неестественной целомудренности, но он скоро обнаружил, что шутки на его счет лишь оттачивали его гордость и помогали сопротивляться плотским желаниям. Больше всего страданий Саймону доставляла великолепная погода, установившаяся во всем Уэльсе. Ему постоянно грезилась Рианнон, летящая по холмам подобно дикой самке, и он вспоминал, какое счастье испытывал, когда был ее оленем.
Однако Саймон ошибался, представляя себе Рианнон наслаждающейся радостью свободы. После первой неудачной попытки она уже не выходила погулять и помечтать, как обычно. Она заняла себя домашними делами – заканчивалась уборка урожая, и требовалось обеспечить дом запасами на предстоящие зимние месяцы. Она практиковалась также в музыке и собирала дикорастущие травы, чтобы лечить больных людей и скот.
Однако с каждым днем ее тоска по Саймону скорее росла, чем уменьшалась, увеличивая страх и боль. Было еще кое-что, пугавшее ее даже больше всего остального, – Мэт избегал ее.
Она не могла понять, в чем дело, но боялась даже задуматься над этим. Вместо этого она не переставала гадать, почему время – обычно лучший лекарь – не действует на ее раны. Наконец она поняла, что ее растущий страх за Саймона был результатом неопределенности. Не знать, что происходит, решила она, гораздо хуже, чем точно представлять себе каждый час, каждый день войны. Не зная ничего, она каждую минуту ждала смертельного удара, в то время как Саймон скорее всего в это время беззаботно балагурил и смеялся со своими друзьями, или охотился, или пил, или играл в какие-нибудь игры.
Эта мысль пришла ей в голову, когда она сидела у очага рядом с матерью. Киква пряла, а Рианнон в ступке растирала душистую приправу. Рианнон издала раздраженный звук, и Киква подняла глаза.
– Ты наконец решила свою головоломку? – спросила она.
– Головоломку? – отрывисто переспросила Рианнон. – Ты считаешь, что я забавляюсь?
– Не каждая головоломка – игра. Некоторые из них представляют собой вопрос жизни и смерти, – миролюбиво ответила Киква.
Рианнон молчала, устыдившись своего беспричинного выпада.
– Боюсь, что ответа на эту головоломку не существует, – сказала она наконец. – Я не хочу любить Саймона, но избавиться от любви не могу.
– А почему бы тебе не любить его?
Кикву нисколько не удивили слова Рианнон. Письмо Ллевелина было достаточно ясным и содержало настолько точно, насколько мог передать Ллевелин, а он предпочитал не лгать Кикве, изложение всей истории с обеих точек зрения, как он слышал ее от Саймона и Рианнон. Интересно, что письмо заканчивалось просьбой к Кикве отправлять свои новости, если таковые будут, в замок Билт.
Ровно настолько Ллевелин осмеливался дать понять Кикве, что хотел бы видеть Рианнон замужем за Саймоном. Если бы он пытался приказывать Кикве, это легко могло привести к противоположному результату, поэтому Ллевелин действовал уклончиво. В данном случае, однако, стремления Ллевелина и Киквы совпадали полностью. Рианнон необходимо было выйти замуж. По своей природе она отличалась от матери. Киква сожалела об этом, но принимала это как данность. Она считала невезением то, что Рианнон не смогла найти подходящего жениха, когда была помоложе, пока не устроила себе такой уютный образ жизни. Было бы гораздо лучше, если бы Рианнон вышла замуж лет семь-восемь назад, но ни один мужчина не привлекал ее внимания; хуже того, до Саймона не было на ее пути ни одного мужчины, который позволил бы ей остаться самой собой.
Рианнон продолжила свой рассказ, закончив страстной репликой, что для женщины настоящее безумие влюбляться в какого бы то ни было мужчину.
– Я так всегда и думала, – согласилась Киква с легкой улыбкой, – но мне кажется, что ты слишком поздно задумалась об этом. Ведь очевидно, что ты уже влюблена в Саймона.
– Я избавлюсь от этого! – сердито воскликнула Рианнон.
Киква пристально посмотрела на нее и отложила веретено.
– Ты знаешь, что не в моих привычках копаться в душах других людей. Это ни к чему хорошему не приводит. Но мне придется, потому что я разочарована в тебе. Ты поступаешь, как последняя дура.
Рианнон потупилась.
– Ты тоже думаешь, что я жестока по отношению к Саймону и что лучше страдать мне, чем ему?
– Ты уже совсем потеряла рассудок? – спросила Киква. – Как я могу предпочитать счастье Саймона твоему? Ты моя дочь, плоть от плоти моей, кость от моей кости. Ради тебя я стонала от боли при родах и вздыхала от счастья, вскармливая тебя грудью. Я не скажу, что безразлична к Саймону. Я довольна им, но он для меня ничто по сравнению с тобой.
– Тогда почему ты разочарована во мне? – Рианнон оторвала глаза от пола.
Мать издала короткий нетерпеливый звук.
– Ты уже прожила двадцать две весны, Рианнон, и с тех пор, как тебе миновало шесть или семь лет, тебе достаточно было задать один-два вопроса, чтобы понять свое сердце и найти правду. Но после твоего знакомства с Саймоном ты снова превратилась в капризного, плаксивого младенца. Зачем ты обманываешь себя, дочка?
Именно поэтому Рианнон не поделилась сразу по приезде своими горестями с матерью. От Киквы никогда не приходилось ждать сочувствия, разве что коленку разобьешь или пчела ужалит. Жалобы на душевное страдание лишь вызывали поток расспросов, которые так ясно высветляли причину, что решение открывалось само собой. К сожалению, решение редко бывало легким или приятным.
– Ведь это не первая твоя попытка излечиться, – продолжала Киква. – Когда ты впервые встретилась с Саймоном, ты отослала его прочь. Помогло это? Ты была даже готова уверить себя, что ты телка, которой просто нужен все равно какой бык. Помогло это? Ты действительно веришь, что существует средство исцеления от любви?
– Должно быть! Что, если Саймон умрет или не захочет меня?
– Если бы он никогда не хотел тебя, то сомневаюсь, что ты полюбила бы его. Чтобы любить мужчину, нужно его познать. Любоваться издалека красивым лицом и кипеть внушенной себе страстью – не любовь. Он стремится к тебе, и этот вопрос отпадает, даже если ему придется переменить свое отношение к тебе из-за твоей глупости – мужчинам надоедают женщины, которые отрезают себе нос назло своему лицу. Да, знаю, это выражение Саймона, но оно очень удачное. Если он умрет… Глупое дитя, неужели ты думаешь, что я стала бы меньше любить Гвидиона из-за того, что он мертв?
– Но ты же страдала, когда он умер, невероятно страдала.
– Совершенно верно. И я до сих пор страдаю – в том смысле, что мне не хватает его присутствия. Прошло более десяти лет, а я не исцелилась от этого. По правде говоря, я и не хотела бы исцелиться. Моя любовь к Гвидиону доставляет мне огромное удовольствие. И пусть к моим чувствам примешано немножко горечи! Что ж, такова жизнь. Неужели ты действительно хочешь загубить десять или двадцать лет своей жизни, потратив их на попытки избавиться от такого удовольствия?
– Это не займет так много времени. У меня ситуация другая – я-то хочу исцелиться.
Киква в первый раз за все время разговора взглянула на нее с настоящим беспокойством и наклонилась вперед, чтобы получше рассмотреть лицо дочери.
– Что заставляет тебя ненавидеть себя, Рианнон? Дочка, за что ты наказываешь себя?
– Ненавидеть себя? – Рианнон повысила голос. – Я не пытаюсь наказывать себя. Я пытаюсь спасти себя от боли.
– Каким образом? Подвергая бесконечным мукам? Это правда, что всякий, кто любит, испытывает страх, и это причиняет боль. Но есть и удовлетворение. Страх длится недолго и возникает нечасто, в то время как наслаждение длится вечно. И даже, смешиваясь с болью…
– Оно делает боль острее и мучительнее, – зло парировала Рианнон.
– Острее, да, но и слаще тоже, потому что она делится на двоих.
– Я не желаю делиться, – воскликнула Рианнон, вскакивая на ноги. Она была так взвинчена, что не заметила даже, как ступка упала на пол, рассыпав содержимое. – Почему я должна связывать свою жизнь цепями? Почему мое сердце должно трепетать, когда из груди лорда Иэна доносится хрип? Почему я должна страдать, когда леди Джиллиан беспокоится о своем муже? Почему меня должно волновать, найдет ли Сибелль себе подходящего жениха? Мне нужна только свобода!
– Теперь я знаю, почему ты ненавидишь себя, дочка, – сказала Киква.
С этими словами она взяла веретено и вернулась к своей работе. Задыхаясь гневом и яростью от сказанного матерью, Рианнон отбросила ногой ступку и выбежала из комнаты. Только тогда Киква позволила себе улыбнуться. Задача была почти решена. Скоро Рианнон поймет, что сама сказала. Еще день-два мучительной борьбы, и она примирится со своим грузом. Глаза Киквы стали печальными и задумчивыми. В ней никогда не было этого: способности сочувствовать чувствам других. Она знала и понимала, что чувствовали люди, и зачастую гораздо яснее, чем они сами, но не сопереживала этому душой. Ее искусство состояло в том, чтобы за словами понять причину проблемы, но ни слова, ни причина никогда не трогали ее, даже когда дело касалось родной дочери.
Затем она пожала плечами. Каждый человек таков, каким его создал Господь. Она живо отложила работу и вытащила из сундука прибор для письма. Заточив перо, она открыла чернильницу и принялась писать: «Принцу Ллевелину приветствия от Киквы. Надеюсь, что вы живы-здоровы, как и я сама. Рианнон тоже уже в порядке или скоро будет. Если возможно поскорее устроить ее встречу с Саймоном, это было бы самым лучшим выходом, пока он не выкинул какую-нибудь глупость. Даже если он не думает ни о чем таком, чем дольше она будет размышлять над тем, что натворила, тем больше это принесет ей вреда и тем сложнее будет добиться согласия между ними. Поэтому, если существует повод отправить ее к Саймону, найдите его. Писано в последний день октября в Ангарад-Холле».
Чуть позже, когда в комнату к ней вошел один из охотников, она вручила ему это письмо и велела доставить его как можно быстрее принцу Ллевелину в Билт.
Рианнон, выбежав из дома, пересекла двор. Ночь была холодной и кусала ее разогретое у огня тело. Она инстинктивно повернула к конюшне, где тепло дышали лошади. Но ее настроение обеспокоило лошадей. В углу были заперты полдюжины ягнят. Рианнон не могла понять, почему они здесь, а не на пастбище, но бросилась к ним, полная благодарности за их тепло и мирный характер. Они-то не отреагируют, как лошади, на шторм, бушевавший в ее груди.
Ненавидеть себя! Ее мать, что, с ума сошла? Рианнон изо всех сил цеплялась за свой гнев и чувство обиды. Выпустить ярость наружу открыло бы путь к вечному заточению. Всю свою жизнь она выбирала сама, работать ей или играть: она одевалась, как сама пожелает, говорила, что хотела и кому хотела. Неужели она должна пожертвовать этой свободой? Неужели ей всегда придется думать, понравится ли другим то, что она скажет, сделает, как оденется? Как смеет Киква утверждать, что она знает, почему Рианнон ненавидит себя? Разве не свободу выбрала Киква для себя самой?
Но выбрала ли она? Имела ли Киква большую свободу выбора, чем сама Рианнон? От этого вопроса, когда Рианнон поняла его значение, холодок побежал по ее телу. Она не знала, был ли выбор Киквы свободным – христианская вера учит, что свободной волей обладает мужчина, – но она наконец поняла: у нее самой выбора не было. Избегает она Саймона или нет, ее все равно заботит, что происходит с ним, и не только с ним, но с ними со всеми. Она уже запуталась в паутине любовных взаимоотношений, и пути выбраться на свободу уже не было. Она могла погибнуть в борьбе, ненавидя себя за попытки избежать уз любви, или примириться с этой шелковой тюрьмой со всеми ее удобствами и радостями, а также болью от кандалов.
Овечки тихонько ерзали, сонно блея, их шерсть пахла так сладко. Последний раз Рианнон преклоняла голову к немытой шерсти с таким же сильным запахом в хижине пастуха, где она с Саймоном нашла убежище для любовных утех в один из дождливых дней. Желание обволокло Рианнон, и, когда она выплакалась, поток горючих слез принес ей сон.
Когда она проснулась, о ее бок терся Мэт. Она заглянула в его большие бесстрастные глаза, внешне такие похожие на ее собственные, хотя выражение их больше напоминало выражение глаз ее матери. Она знала, что Мэт не нуждался в ней. Он находил себе пищу охотой, и тепла ему хватало. Значит, он пришел к ней в такое отвратительное для него место, потому что он любил ее. В этом он тоже был свободен иногда. Ее губы скривились в улыбке.
– Так ты простил меня, Мэт, правда? Что ж, я рада. Я себя тоже простила. Ну-ка, если ты такой умный, как мне объяснить это Саймону, сохранив при этом остатки гордости? Я ведь не могу после всего просто свернуться клубком в его постели. Он спросит, в чем дело, а я не смогу холодно посмотреть на него, когда он взглянет на меня.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Вересковый рай - Джеллис Роберта

Разделы:
123456789101112141516171819202122232425

Ваши комментарии
к роману Вересковый рай - Джеллис Роберта



Сплошная политика и история!
Вересковый рай - Джеллис РобертаНаталья
30.10.2016, 4.48





Сплошная политика и история!
Вересковый рай - Джеллис РобертаНаталья
30.10.2016, 4.48








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100