Читать онлайн Рыцарская честь, автора - Джеллис Роберта, Раздел - Глава шестая в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Рыцарская честь - Джеллис Роберта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5.47 (Голосов: 15)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Рыцарская честь - Джеллис Роберта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Рыцарская честь - Джеллис Роберта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Джеллис Роберта

Рыцарская честь

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава шестая

Элизабет, теперь леди Херефорд, с отвращением смотрела, как ее мачеха демонстрировала собравшимся простыни. Жизненная активность Элизабет в сочетании с осторожностью и аккуратностью опытного Роджера смягчили обычный результат лишения девственности, и она обошлась почти без кровотечения. К тому же она еще и поднялась раньше, чем успели появиться несколько пятнышек — свидетельств девичества. Элизабет не видела Анны, хотя из обрывков разговора поняла, что та продемонстрировала лучший результат, который Роджер тут же со смехом опротестовал, отнеся это к неловкости Раннулфа. Он был в отличном настроении, на все замечания у него находились достойные ответы, но когда освидетельствование успешного бракосочетания завершилось и им позволено было одеваться, он сразу посерьезнел и сидел молча.
Мужчины собирались на охоту, теперь для развлечения, а не для стола, с одеванием можно было не торопиться, и Элизабет накинула на себя простой халат. Она стала собирать с некоторой неловкостью одежду мужа, не зная, что где должно лежать.
— Роджер, не вижу, где остальные подвязки, кроме этой шелковой…
— Не важно, иди сюда. — Он притянул ее к себе.
— Ты что! О Роджер, хватит! Ты опоздаешь.
— Никаких хватит, — говорил он, растягивая слова, на губах его играла вопросительная улыбка. — Утром тебе было приятнее, чем вечером, а? — Элизабет слегка покраснела и вскинула гордо голову, на что Роджер рассмеялся. — Нет, уклончивых ответов больше не надо. Согласись, что упрямой женщине нужен настоящий мужчина. — Он закрыл ей рот рукой, мешая се скорому и сердитому ответу. — Я серьезно спрашиваю, не просто так.
— Если серьезно, то да. Но это не означает…
— Что ты считаешь меня настоящим мужчиной, — закончил он за нее, сияя смеющимися глазами. — Ах ты, вампирчик! Кусаешь меня, когда я так потел, чтобы доставить тебе удовольствие. Ты что, неблагодарная… За что ты колотишь своего мужа! — Он схватил ее за руки, а ее рассерженный вид рассмешил его еще больше. — Осторожно, любовь моя, я чуть-чуть тебя подразнил, ты так хороша, когда сердишься. Но у меня действительно есть к тебе дело. Моя мать…
— Ненавидит меня, но я должна быть хорошей и вести себя как следует для твоего удовольствия… Ты хорошо начал, создав мне такое настроение. Я не намерена никому доставлять удовольствие, а твоей матери…
— Меньше всего!.. Остановись, Элизабет. Мне безразлично, что там у вас с матерью может быть. Вы взрослые люди и разбирайтесь между собой сами. Пока вы не втянете меня в свои дела, живите, как хотите. Дай мне досказать, не пытайся вставлять в мой рот свои слова.
— Ты мой господин и повелитель, последнее слово всегда за тобой. Я только…
Он поцелуем закрыл ей уста.
— И так будет всякий раз, когда тебе надлежит молчать и слушать.
— Тогда тебе придется потратить на поцелуи…
Он снова прервал ее тем же путем, и, когда отпустил, она уже молчала, отвернувшись в сторону. «Игрушка, сразу стала игрушкой — и все. Стоило откликнуться телом, самую малость, не смогла удержаться, и то, чего боялась, произошло. Эта женская уступчивость! Как все быстро рухнуло!»
— Элизабет, я пошутил, уж очень сладки у тебя губы. Ну что ты, дорогая…
— Ничего. Говори, что хотел сказать. Я слушаю.
— Любовь моя, мне нравится, когда ты злишься, но сейчас ты не сердита. Ты обижена. Извини, я не хотел этого.
«Конечно, ты не хотел, — думалось ей. — Тебе естественно считать женщину простой игрушкой».
— Роджер, я не желаю ничего объяснять. Все, что ты хочешь от меня — бери.
Его сильно расстроила эта подавленная пассивность, причины для такой крутой перемены в ней он не видел, но понял, что расспросы лучше оставить.
— Хочу просить тебя об одном маленьком одолжении. Причем не надо оправдываться, если тебе не захочется это делать.
— Одолжение? — переспросила она, а сама подумала с досадой: «Иди в постель или свари мне супчик». — Какое же?
— Ты, конечно, видела мою младшую сестру Кэтрин, ты говорила с ней?
— Не так, чтобы много. — Элизабет оживилась, она никак не ожидала этого.
— Так вот. Эта девочка непроста… Ее избаловали… Моя вина, каюсь, и Вальтера, он носится с ней… Дерзит, упрямая и…
— Хочешь сказать, как я.
— Да, золото мое, как ты. Спокойно, я буду снова целоваться, если будешь меня прерывать. На охоту я могу задержаться. Я ищу Кэтрин мужа.
Он рассказал ей об имеющемся выборе, упомянул о своем колебании: искать ли сейчас себе союзников с помощью ее брака или уповать на шанс получить для нее лучшую партию, дождавшись завершения весенней кампании?
— Моя мать не в состоянии определить, кому девочка отдаст предпочтение и есть ли кому его отдавать; она еще говорит, что для Кэтрин это не может иметь значения, она должна быть рада тому, кого выберу ей я. Раз не хочет этого сделать мать, не сможешь ли это сделать для меня ты, мой друг?
— Думаешь, это будет правильно, Роджер? Такой девчушке и самой выбирать? — Элизабет говорила намеренно беспристрастно, но смотрела на мужа с обостренным интересом. По его ответу она могла судить, как сложится ее собственная жизнь.
Совершенно не сознавая, сколь важен его ответ, Роджер, нахмурившись, задумался. Ему частенько не удавалось найти подходящих слов для мысли, которая складывалась в голове совершенно отчетливо.
— Правильно? Что правильно? В этом деле не надо разрешения церкви или закона, это дело сугубо личное. Все люди разные. Послушай, я не спрашивал, кого предпочтет Анна. Сам выбрал ей Раннулфа, не знакомого ей ранее, и тот приехал прямо на свадьбу. Для Анны правильно было так. Если бы ей пришлось выбирать самой, или она догадалась бы, что мне хочется знать, кого она предпочитает, она была бы в ужасе. Если Раннулф не окажется зверем, Анна будет счастлива с ним, как с любым другим… Здесь она вся в свою мать, как две горошины из одного стручка. А Кэтрин — другая.
— Совсем другая?
— Не знаю, не могу сказать, но думаю, что другая. Если Кэтрин сама не захочет, ничем ее не заставишь. Нет, милая моя, она — не твои громы и молнии, это я пошутил, когда сказал, что она, как ты. В тебе горит свет, указующий путь. Бывает, правда, — он улыбнулся, — свой путь ты устилаешь терниями и каменьями, через которые приходится продираться, но ты с него не свернешь. Кэтрин, которую я очень люблю, как и Вальтер, может легко обесчестить себя.
— Роджер, ей нет еще и тринадцати! Как ты можешь говорить такое о своей сестре?!
— А ты знаешь, что мне уже приходилось драть се в кровь за баловство с мальчишками из прислуги?
— Это же детские шалости, не они определяют выбор жизненного пути.
— А ты сама так баловалась?
Элизабет задумалась.
— Нет, но…
— Вот видишь!
— Но только потому, что мне не нравилось, как от них пахнет, я вовсе не раздумывала, хорошо это или плохо.
— Вот, но в тебе было, что тебя останавливало. В ней нет. Над проповедью капеллана она смеется, к материнским наставлениям глуха, на мою порку плюет. Они послушна одному своему чувству и последнее время повинуется мне только потому, что любит меня. Что с ней станет, если она не будет любить мужа?.. Мой Бог, собаки лают, а я в чем мать родила! Подумай, Элизабет, и обрати внимание на Кэтрин. Моя мать — добрая женщина, но порой…
Ему не надо было договаривать, Элизабет соскочила с его коленей и стала быстро собирать одежду мужа. Охота на кабана — тяжелая работа, тут не просто пустишь стрелу — и всё, да и плащ из домотканого сукна не наденешь; именно так погиб его отец, убитый собственным другом, принявшим серо-бурый плащ за спину оленя. Простую одежду Роджер надевал под кольчугу — шерстяную рубаху, тунику, панталоны, а плащ выбирал самой яркой зеленой окраски. Громыхая снаряжением, в сопровождении Элизабет он направился к выходу. Он уже был в дверях, когда Элизабет задержала его за руку.
— Роджер…
— Да?
— Будь осмотрителен.
Он с удивлением обернулся. Охота на кабана опасна, это так, но просьбы Элизабет быть осторожным он никак не ожидал. Ответом его был долгий и нежный поцелуи, а когда отстранился, нежность в его глазах сменило веселье.
— Я всегда осмотрителен. Разве ты не знаешь мою новую роль в жизни. Я теперь степенный и рассудительный советник. Кроме того, я уже женат, а это, как мне сказали, лишает мужчин задора и огня. Элизабет, не будь излишне хлопотливой, или я попрошу тебя не соваться дальше твоих булавок, вместо… Ах, черт побери, совсем забыл про материну болтовню. Я предупредил ее, но… Пора мне, Элиза. Держи ухо востро.
Он легко пробежал через зал, хотя был в тяжелых доспехах. Элизабет затворила дверь и вздохнула. Может быть, все не так уж и плохо. Есть в этом и свое хорошее. Она стояла, прислонившись к двери, рисуя себе, как Роджер хохочет, по-мальчишески задрав голову, как блестят его золотистые волосы в свете свечей, как он задумчиво устремляет вдаль взгляд своих голубых глаз, вспомнила его слова, что бывают вещи сугубо личные. Сквозь закрытые окна со двора донесся шум, который встряхнул Элизабет. Она кликнула служанок, потянулись будничные заботы.
Херефорд, здороваясь и раскланиваясь, шел мимо спорящих и жестикулирующих гостей к своему главному егерю, который разговаривал со своими подручными и давал указания псарям, успокаивая по пути прыгающих на него гончих собак. Некоторые псы хорошо его помнили и кидались к нему с выражением пылкой любви. Он потратил несколько минут на то, чтобы потрепать собачьи холки, окликал их по кличкам, задирал им губы посмотреть на клыки и десны, щупал лапы, замечая припухшие подушечки и разбитые когти. Даже свирепые волкодавы рвались со своих поводков на его знакомый запах, связанный с щедро брошенными необглоданными костями, и он ласково трепал их слюнявые пасти.
Отерев перчатки о плащ, Херефорд хлопнул егеря по плечу:
— Ну, Герберт, что у нас сегодня?
— Хорошая охота, если не увязнем в грязи и не утонем в снегу. Выследили трех больших кабанов и за неделю понемногу согнали их поближе. Сегодня утром они паслись в полумиле друг от друга. Бог даст, не передерутся между собой, время спариваться еще не пришло, и свиней пока поблизости не видели.
— Так что, поехали?
— Трубите в рог, милорд.
Один сигнал еще ничего не значил, организовать на охоту такую большую компанию было делом не из легких, многим больше нравилось обсуждать вчерашние забавы, чем отправляться на новую. Наконец, тронулись, и Херефорд оказался в паре со своим шурином.
— Надеюсь, Раннулф, тебя тут все устраивает? — сказал он серьезно, пряча за вежливым вопросом свое желание узнать, как себя чувствует сестра и в чем причина удививших его смущенных взглядов, которые бросал на него Раннулф, когда он догонял его в пути.
Молодой человек нервно прокашлялся. Хотя он был даже старше Херефорда на несколько лет, у него и близко не было такого твердого положения и уверенности, какие по необходимости приобрел Херефорд, став хозяином своей жизни и главой семьи. Граф Линкольн не поощрял в своих сыновьях самостоятельности и своей безопасности добивался подавлением. Слишком много мягкосердечных отцов нашли в собственных сыновьях своих палачей, и Линкольн не давал естественным родительским чувствам к сыновьям заслонить таящуюся в них угрозу. Поэтому Раннулф, получив хорошее образование, не выезжал в общество и редко покидал свое имение. Когда же он сопровождал своего отца в поездках, тот не спускал с него глаз, чтобы сын поменьше общался с незнакомыми и не набрался вредных мыслей. Херефорду потребовались вся его изобретательность и хорошее приданое невесте, чтобы убедить Линкольна выделить молодым во владение замок.
— Развлечение, милорд, у вас было великолепное.
Херефорд хлопнул себя по ляжке и так расхохотался, что оба коня шарахнулись под всадниками, а сопровождавшие их собаки дружно залаяли.
— Чудо ответ! И с каким тактом! Но спасибо за развлечение надо сказать моей матери. Я ведь почти никакого отношения к сотворению Анны не имею. — Это заставило Раннулфа покраснеть. Он имел в виду совсем другое и подозревал, что Херефорд прекрасно это понимает. — И зови меня просто Херефорд или Роджер, как тебе удобнее. Мы теперь братья-свояки. Надеюсь, мы станем настоящими братьями, — добавил он серьезно.
— Я тоже надеюсь.
— Когда ты планируешь обосноваться в Корби?
— Трудно сказать. Отец не говорил об этом… А я не решусь торопить его.
Херефорд с трудом сохранил равнодушное выражение. «Если Линкольн надеется так просто уклониться от выполнения этого условия договора, то он сильно ошибается», — думал он, но вслух сказал иное:
— Это будет большим огорчением для сестры, если ты сразу не отвезешь ее в собственный дом. Ей очень хотелось стать хозяйкой в замке.
— Я… Я знаю. Она мне говорила об этом, но отец сказал, что раз она так молода, то будет лучше какое-то время пожить в Линкольне, пока она не привыкнет вести хозяйство.
— Анна хорошо обучена и прекрасно справится с домом, — твердо возразил Херефорд. — Ее молодость тут ни при чем. Во всем королевстве нет лучше хозяйки, чем леди Сторм, а она была на год моложе Анны, когда взяла в руки управление Гонтским замком.
Раннулф отвернулся, явно обескураженный.
— Она… Я мог бы ускорить это дело, если бы она не перестала говорить на эту тему, а так… Она… Когда ночью я заговаривал с ней, она оставалась равнодушной к этому, а потом… а сегодня утром она вообще не пожелала со мной разговаривать.
«Вот корова!» — подумал Херефорд с раздражением.
— Тебе надо быть с ней поласковей, ты что, такой же девственник, как она, не знаешь, как надо с ними обращаться?
— Честно говоря, в этих делах я не такой знаток, как вы, милорд, — ответил Раннулф холодно, глаза его сердито сверкнули, и Херефорд обругал себя последним дураком. Надо же ему было такое сморозить!
— Постой, брат, — сказал Роджер, заметив, что Раннулф собирается пришпорить коня. — Прости за невежливые и глупые слова! Ты должен извинить слепую любовь брата к маленькой сестренке.
Тут он не лукавил, его любовь была слепа. Это Анну надо винить за такое поведение с мужем. Херефорд решил поговорить с ней, и строго. Если она позволит себе повторить такое, она утратит всякое влияние на мужа, а с ним и надежду на счастье.
— Скажу даже так, все разговоры о нежных девах — вздор, — продолжал Роджер, похлопав шурина по руке. Тут он слегка перегнул палку, но ради пользы дела. — И чем они кажутся добрее, тем хуже. Наверное, мы с матерью оба виноваты, что слишком строго ее воспитывали. Она оказалась в таких вещах полной неумехой.
— Не думаю, что моя кузина Элизабет вела себя так же, но даже если так, лорд Херефорд знает, как все уладить.
— Знал бы ты, как она со мной поговорила, — засмеялся Херефорд. — В этом недостатка не было. Мно-ого чего нашлось у нее высказать мне, и, должен заметить, ни единого ласкового слова, какого можно было бы ожидать от невесты. Если твои уши были оскорблены молчанием, то можешь посчитать себя счастливым: у меня они были прожжены насквозь.
Обида Раннулфа растаяла с его смехом над удрученным видом лорда Херефорда.
— Каждому свое. Если выбирать, предпочитаю молчание. — Но хмурое выражение быстро вернулось на лицо Раннулфа. — И все-таки какая радость, если жена только плачет и брыкается, когда ищешь ее губы! Зачем тогда вся эта канитель, если в итоге получаешь то же, что и с девкой на траве…
Это тронуло Херефорда, он понял, что для Раннулфа важно, чтобы с женой складывались добрые отношения, он не собирается держать ее за племенную кобылу.
— Привыкнет и будет уступчивей, надо немного терпения и обращаться с ней помягче; ее молодость и неопытность извинительны. Она станет любить горячо, даже страсть появится, со временем, конечно. Знаешь, Раннулф, она будет очень послушной, если держать се поближе к себе. Как только она увидит, что все благополучие зависит от тебя одного, она будет искать любой повод, чтобы тебе угодить, она так воспитана. Но если в доме будут такие, кто возьмет на себя ее заботы, или, скажем, твоя мать станет ее жалеть, у вас с ней не скоро отыщется общий язык.
Херефорд вел дело к главному, чтобы поселить Раннулфа в замке Корби. Проще говоря, он понял, что свояку была чужда жестокость, иначе в сопротивлении Анны он видел бы повод для развлечения. Вот почему им и следовало жить одним, в сложившейся ситуации это лучше и для них, и для Херефорда.
— Я не думал об этом. Но в том, что ты говоришь, есть резон, однако…
— Если хочешь, я поговорю с твоим отцом. В известном смысле это меня касается тоже, потому что договор заключен со мной и речь идет о судьбе моей сестры. Мы с отцом договорились, что она будет самостоятельной хозяйкой.
Раннулф почувствовал, это было видно, большое облегчение. Он не мог сразу сбросить путы страха и почтения, которые навязывались ему годами, хотя стать самостоятельным рыцарем было его заветным желанием.
— Если возьмешься за это дело, окажешь мне большую услугу. Я вроде не трус, но ссориться с отцом для меня было бы верхом непочтительности.
— Договорились. Значит, этим делом займусь я.
— Тут есть еще одно… — Раннулф весь зарделся, внимательно разглядывая уши своего коня. — Анна сказала, что не хочет быть со мной, что убежит от меня и что ты возьмешь ее под свою защиту.
— Я?! — Херефорд был просто взбешен. — Да за такие штучки ее надо отхлестать ремнем, да еще пряжкой! Если мать узнает, а она не признает за женщинами самомнсния, она с нес с живой кожу сдерет! Пусть Анна только пикнет еще об этом, вздуй ее как следует! Быстренько образумится.
— Не надо так на нее сердиться, — поспешил на защиту жены Раннулф, встревоженный яростью шурина. — Она еще, сам сказал, молода. Похоже, она напугана, а где же ей еще искать защиту. И я бить женщину не могу, насмотрелся, как отец избивал мою мать. Может, ваша мать поговорит с ней…
У Херефорда родилась мысль, как одним махом решить сразу две проблемы.
— Тебе нравится моя мать, Раннулф? Ее общество не будет тебе обузой?
— Нет, конечно. Она добрая леди, мне очень понравилась.
— Тогда ты окажешь мне услугу, поможешь Анне и отведешь возражения отца. Только не думай, что все это я хочу свалить на тебя одного, и если тебя не устроит, говори прямо, это меня никак не обидит. Позволь моей матери поехать с тобой и Анной в Корби. Я говорил, что она не приемлет своевольных женщин, а с Элизабет… Словом, в Херефордском замке на этой неделе обстановка слегка перегрелась, ты, наверное, сам это заметил.
— Я бы сказал, немного прохладная обстановка, но можно выразиться и по-твоему, Херефорд. — Раннулф был польщен просьбой высокочтимого графа Херефорда и его обращением к нему как к равному. — Я с радостью сделаю это.
— Жарко, холодно, называй как хочешь, обстановка одинаково неблагоприятная. А прошла всего неделя. Через какое-то время мы с Элизабет поедем в ее родовые имения, мне их надо посмотреть. Вот пока мы будем отсутствовать, мать должна вернуться в Херефорд. А к тому времени Анна уже будет устроена.
— Прекрасно… Ищи, ищи!
В лас волкодавов, бежавших немного впереди, появилась новая нота: собаки учуяли зверя. Херефорд и Раннулф пришпорили коней и поскакали на лай собак. Гончие тоже рванулись вперед, далеко опередив лошадей. След они еще не взяли, а просто бросились на тревожный лай своих компаньонов. Херефорд глубоко вонзил золотые шпоры в бока коня, стремясь не отставать от своей пока молчащей своры. Низкие ветки хлестнули его по лицу, он выругался, пригнулся к седлу, избегая новых ударов и облегчая галоп коня. За ним слышался тяжелый топот коня под Раннулфом, а краем глаза он заметил мелькающий черный плащ с золотом, который мог принадлежать только лорду Сторму, как и хриплое «Ха!», которым тот погонял своего вороного жеребца.
Лай сменился глухим ревом кобелей и волкодавов, к которому примешался высокий лай гончих сучек. Кабан удирал. Кровь Херефорда взыграла, холодный ветер бил в лицо. Погоня сменила направление, Херефорд левым коленом со всей силой повернул коня следом. Они пролетели заросли папоротника, колючки драли одежду всадника и ноги коня, подгоняя его болью глубоких царапин.
— Взять, взять! Давай, голубчики, ату-ату! — Это Честер натравливал своих собак. Ему вторил Линкольн:
— Дави его! Жми, жми! Держи крепче его, детки! Смелей, смелей!
По дружному лаю Херефорд понял, что кабана обложили и зверь встал. Еще миг, и он увидел, как собаки яростно наскакивали и отлетали от него. Херефорд почти скатился с коня, бросив поводья. Пешие егеря и крепостные поймают лошадей, если они убегут с места. Схватив короткую охотничью пику, быстрым отработанным движением проверил прочность крепления крестовины, дернул длинны и нож, чтобы убедиться, что он не застрянет в нужный момент. Крестовина, закрепленная в восемнадцати дюймах от острия, служила для защиты охотника, задерживая тушу свирепого зверя на безопасном расстоянии.
Отчаянный визг означал, что кабан разделался с одной из собак. Херефорд побежал, Раннулф кинулся за ним. Еще одна собака завизжала, лай усилился. Херефорд и Раннулф разошлись на несколько шагов и пригнулись к земле. Они вышли на поляну, перегороженную с одной стороны большим упавшим деревом. Здесь кабан встретил своих преследователей. Херефорд упер древко пики в землю у ног, направив острие в сторону зверя, на два фута от поверхности земли. Человек не в состоянии выдержать бросок взрослого кабана; всю силу удара должна принять на себя земля. Раннулф встал справа, Линкольн и Честер — на одинаковом расстоянии левее, Сторм, немного замешкавшийся из-за своей хромоты, справа от Раннулфа. Маловероятно, чтобы кабан проскочил между охотниками, разъяренное животное, как правило, бросается на врага.
Кабан кидался на собак, те отлетали от него врассыпную. Херефорд успел разглядеть черную тушу, налитые кровью глаза зверя, торчащие из оскаленной пасти мощные клыки, с которых лилась кровь и падала пена. Тут кабан стрелой метнулся в сторону Раннулфа. Раздался оглушительный рев, лес загудел от него, зверь напоролся на пику. Она угодила ему ниже груди и пропорола брюхо, слишком низко держал орудие Раннулф. Обезумев от боли, зверь изогнулся дугой, сорвал древко пики с упора, и оно вырвалось из рук Раннулфа. Херефорд прыгнул на помощь упавшему Раннулфу, увидел блеск его ножа и услышал испуганный крик шурина: зверь нагнул голову, приготовившись вновь ударить поверженного охотника. В тот же миг Херефорд был у кабана на спине, левой рукой он ухватил за морду, задрал ее вверх и всадил нож ему в глотку. В этот миг Херефорд почувствовал острую боль, пронзившую левую ногу.
Под его правой рукой что-то блеснуло. Это пика лорда Сторма вонзилась в грудь у передней ноги кабана и, ломая ребра, достала до его сердца. Удар милосердия не потребовался. Нож Херефорда порвал шейную артерию, кабан истекал кровью, хлеставшей у него из пасти, и дергался в предсмертной конвульсии.
— Ты в порядке? — в один голос спрашивали Линкольн и Честер. Линкольн — своего сына, а Честер склонился над Херефордом.
— На, Роджер, перевяжи себе ногу. Ты что надумал, идиот, — бороться с кабаном? — Сторм протягивал ему лоскут, отрезав его ножом от своей туники.
— Не было выбора, боялся, он повернет и снова кинется на Раннулфа. Не ожидал, что вы тут же подскочите…
— Затяни потуже, кровь течет! — Честер нагнулся над своим зятем, а Сторм занялся собаками, надрывающимися возле кабана.
— Ничего, это не рана, — торопливо отвечал Херефорд, но поднимался с земли с гримасой. — Раннулф не пострадал?
— Тоже ничего, немного запыхался, — ответил за него Линкольн.
— Эта свинячья морда… как двинет меня под дых, — хватал ртом воздух Раннулф, держась за правое плечо, откуда текла кровь, окрашивая синий плащ.
— Убери руку, — скомандовал Линкольн. — Дай я остановлю кровь. Он порвал тебе плечо?
Раннулф, с трудом переводя дыхание, покачал головой и сморщился от боли, когда отец затягивал повязку, прижав к ране края порванной кожаной куртки.
— Вернешься домой или продолжишь с нами охоту? Как ты, Херефорд?
— Я еду, меня чуть царапнуло. А ты, Раннулф?
— Я тоже, только дайте отдышаться… Вот пику, наверное, удержать теперь не смогу… Если сейчас отец не прикончит меня совсем, я попробую… Пропускать такую охоту не хотелось бы… У-у-й!
— Ага! — заметил Линкольн, прилаживая повязку и хлопнув сына в шутку по лбу. — Будь у тебя шкура, как твоя башка, все бы обошлось!
Сторм протрубил сигнал отбоя, охотники стали подходить посмотреть первый трофей. — Кто убил? — спрашивали Херефорда.
— Раннулф. Мне показалось, что в агонии зверь снова бросится на него, а то бы я не вмешивался. Он хорошо взял зверя, пика еще торчит в нем.
По заведенному древнему обычаю, тушу выпотрошили, требуху отдали собакам, а добычу увязали и отправили в замок. По правилам, внутренности надо было мешать с кровью и хлебом, это служило кормом для собак, но охотников ждали еще два кабана, так что соблюдать заведенный ритуал было некогда. Херефорд в сопровождении главного псаря поковылял к раненым собакам, не дотянувшим до заслуженной награды. С первого взгляда стало ясно, что их уже не спасти. Еще дышавшие, они услышали тихое слово, почувствовали теплую хозяйскую руку, а быстрый и точный удар ножа все кончил.
* * *
Элизабет, одетая в бежевую тунику и ярко-красный блюо, ее любимое сочетание цветов, отпустила горничных и оглядела комнату. Делать в ней практически было нечего, все убрано. Она быстро пристроила свое главное сокровище — большое серебряное блюдо с зеркально отполированной поверхностью, в котором при достаточном освещении можно разглядеть каждое пятнышко и волосок на собственном лице. Рядом встал столик, инкрустированный ценными душистыми породами дерева, а по соседству у стены — сундук с ее гардеробом. Все, что еще надо сделать, — это поставить напротив зеркала мягкий стул с невысокой спинкой, дабы удобно можно было осмотреться и причесаться, и комната обретала вполне приемлемый вид.
Она решила приказать дворецкому принести такой стул и обратилась к вещам Роджера. Собственно, особой нужды в том не было. Под отличным управлением леди Херефорд хорошо обученные женщины ткали, шили и даже искусно украшали вышивкой одежду Херефорда, и он был всегда прекрасно одет. У него была личная служанка, которая следила за его бельем, чистила и гладила верхнее платье, помогала одеваться, когда по каким-то причинам мать или сестры к нему не допускались или он не хотел их беспокоить. Элизабет решила, что больше никакой личной служанки не будет. Она сама станет помогать ему при купании и одевании, да и в других подобных делах. Добровольно принимая эти обязанности, она не питала сентиментальных идей сделать себя необходимой и нужной, она просто не желала свободного доступа прислуги в свои покои. Элизабет ясно предвидела, что им с Роджером не обойтись без стычек, и не важно, на чьей стороне будет победа, лишь бы знать, что это не будет разноситься по дому. Вот почему она довольно резко откликнулась на стук в дверь.
— Кто там?
— Леди Элизабет, можно мне войти?
Элизабет подняла голову от сундука. Женский голос принадлежал не служанке. Она выпрямилась и проговорила вежливее:
— Прошу. Как, Анна? Входи.
— Могу я с вами поговорить минутку, леди Элизабет?
— Конечно! — улыбнулась хозяйка, но улыбка сразу сошла, как только она увидела лицо Анны. — Что с тобой, милая? Что случилось?
— Леди Элизабет, помогите мне, я так несчастна!
Обняв дрожащую и плачущую Анну, удивляясь, но без сочувствия, Элизабет думала, что Роджер, пожалуй, был прав, когда так вольно отзывался о сестре утром.
— Если смогу, конечно…
— Вы сможете! Роджер вас так любит и сделает для вас все, я знаю! Меня или маму он слушать не станет, а вас послушается. Я не хочу замуж! — зарыдала девочка. — Я не хочу отсюда уезжать! Попросите Роджера, чтобы он оставил меня здесь. Пусть он отошлет Раннулфа.
— Анна, сколь бы ни любил он меня, не думаю, что мне удастся убедить его, тем более без видимых причин. Ради Бога, что случилось? Мне казалось, что ты шла замуж охотно, и Раннулф тебе как будто нравился.
— Раннулф тут не виноват. Я не гожусь для замужества. Не могу этого вынести! Он… сделал мне больно. Я боюсь его.
— Что ты, Анна! — воскликнула Элизабет, сразу поняв, в чем дело. — Тебе уже шестнадцать лет, тебя не должны смущать такие вещи. Ты не видела, как спариваются животные? Тебе мама не говорила ничего об этом?
— Да, говорила. Но я… — Анна снова разрыдалась. — Я думала, что это очень приятно. Наверное, у меня все не так устроено. Я не подхожу к роли жены… — Она горько плакала на руках Элизабет. — А мне так хотелось…
Элизабет была огорошена, но ей все стало ясно. Роджер был, конечно, прав в оценке сестры. Она оставалась ребенком и либо не помнила, что говорили ей мать и другие женщины, наставляя перед свадьбой, либо, оберегая ее, те ничего ей не открыли, а сама она никаких выводов из того, что наблюдала, не сделала и осталась полной невеждой в интимных делах супружества. Элизабет готова была держать пари, что и Раннулф в этом отношении не лучше. Его опыт едва ли выходил за круг общения со шлюхами и крепостными девками. Элизабет спрятала улыбку, осознав себя в странной роли проповедницы послушания, терпения и смирения, уговаривая девочку быть уступчивей любовным домогательствам мужа. Милая роль! Но в том сумбуре чувств и мыслей она испытала горячую благодарность Роджеру за относительную легкость, с которой они миновали этот этап.
— Не реви, Анна. Пойдем присядем. — Усевшись на кровати, Элизабет привлекла к себе Анну. — Ничего неправильного в тебе нет. У всех девиц устроено все одинаково… Да, не удивляйся, и у меня так же. Твоя мама выходила замуж давно, возможно, забыла, а может быть, не хотела тебя пугать. А может, Раннулф подошел к тебе слишком поспешно, но ты должна радоваться этому, значит, он тебя любит.
Тут голос Элизабет слегка дрогнул, она не была уверена, что говорит правду, а лгать ей не хотелось.
— Это правда, леди Элизабет? Или вы только успокаиваете меня?
— Правда! — твердо ответила Элизабет. «Роджер был совершенно прав. Люди — разные. Анна довольно-таки глупа, так что, поверив в любовь мужа, даже если он и не любит ее, будет счастлива. А если и Раннулф не станет особенно мудрствовать, то любовь и верность жены заставят его заботиться о ней, даже если она поначалу безразлична».
— О Боже, — Анна стала всхлипывать с новой силой, — Боже, что я наделала!
— Что такое, Анна?
— Я… Я не поняла этого… Я оттолкнула его, не позволила ему поцеловать себя… Не разговаривала с ним. Он так рассердился, я думаю…
«Ничего страшного. Роджер, конечно, успокоит Ран-нулфа, тактично объяснит ему неопытность Анны. Его только надо перехватить сразу, как вернется. Бедняга Роджер, ему только этой заботы не хватало!» — подумала Элизабет, а вслух сказала:
— Вот это плохо, Анна, ты не должна была так поступать. Но ошибки можно исправлять. Оденься в самое красивое платье и, когда Раннулф вернется, встречай его с лаской. Если он пойдет с тобой, извинись, постарайся объяснить, почему ты оказалась такой глупенькой.
— А что если он не подойдет ко мне, не будет со мной разговаривать?.. Он был таким сердитым. Роджер никогда не бывает таким злым.
Элизабет снова сдержала улыбку. У Роджера не было такого повода злиться на сестру, но он может приходить в ярость, Элизабет это знала, когда его хорошенько уколоть.
— Тебе надо запастись терпением. Вы ночью будете одни. — Тут Анну передернуло. — Не повторяй своей ошибки, Анна. Принимай его с готовностью. Это… Знаешь, очень трудно жить с сердитым мужчиной. Ну, хватит, нельзя весь день лить слезы! — Тон Элизабет стал строгим. — И не ходи жаловаться кому попало. Я — твоя сестра и буду держать язык за зубами, а другие не станут, и ты выставишь себя смешной. А кроме того, ты портишь свой вид, покажешься мужу дурной, мужчины не любят, когда женщины льют слезы. Пойдем, покажешь, где лежат вещи Роджера и что он предпочитает надевать.
Эта просьба пришлась Анне по душе, и в ободряющей компании Элизабет к ней вернулась обычная жизнерадостность. Вскоре к ним присоединились Кэтрин и леди Херефорд, и они провели остаток дня в кругу других дам за разговорами возле очага, где жарились орешки и происходил обмен наблюдениями жизни. Для многих женщин подобные события — едва ли не единственная возможность выехать из своих замков, обменяться новостями, пообщаться с женщинами своего класса. Мужья обычно не посвящали жен в свои дела, не брали их с собой, когда ездили ко двору или на другие общественные мероприятия. От этого интерес женщин к политической жизни только возрастал, и они с жаром расспрашивали тех, мужья которых придерживались более либеральных взглядов.
Тут на Элизабет легло главное бремя расспросов, поскольку все знали ее как главного советчика своего отца. По мере того как она отвечала на вопрос за вопросом, скрашивая свои ответы то пикантной подробностью, то веселой шуткой, она все больше убеждалась, что очутилась в этой неуютной позиции из-за собственной гордыни и тщеславия. Ей хотелось, чтобы весь мир знал, как высоко ее ценит отец, и теперь должна была соответствовать той модели, которую для себя придумала. Она не могла не позавидовать леди Сторм, в положении которой были одни только преимущества. С первого момента выхода в общество Ли повела себя как хорошенькая, невинная простушка. Таким путем ей удавалось многое разузнать, потому что никто не таился перед ней, считая, что она все равно ничего не понимает. С другой стороны, она могла подпустить слушок, полезный мужу. Она даже пыталась, не обращая внимания на насмешки, представить дело так, что муж безразличен к ней, лишь бы посодействовать планам лорда Сторма, правда, здесь у нее успеха не было, потому что в этом отношении муж оказался плохим партнером. Сторм был без ума от своей женушки и не пытался это скрывать, не отходя от нее ни на шаг, ревнуя и всячески оберегая. Вот этому, думала Элизабет, она не завидовала: в таком внимании она бы задохнулась. Роджер может восхищаться, но никогда не теряет от любви голову.
Элизабет несколько насторожило замечание мачехи, что Роджер пренебрегает необходимым отдыхом, что может подорвать репутацию жены, его самого или их обоих, и с облегчением вздохнула, когда вбежавший паж сообщил, что охотники возвращаются. Известие вызвало легкий переполох, и тема разговоров переменилась. Элизабет с интересом следила за тем, как повели себя после этого сообщения разные женщины. Леди Солсбери и леди Варвик остались совершенно безразличными и продолжали свою беседу как ни в чем ни бывало; леди Ланкастер была в меру довольна и заинтересована, а леди Глостер — просто раздражена: чем дольше муж отсутствовал, тем для нее было лучше. Леди Сторм сразу же поднялась, готовая побежать к двери или даже выскочить во двор, чтобы увидеть поскорее своего милого. Можно было подумать, что с таким нетерпением встречают красивого, тонкого и, может быть, не очень здорового человека, а не большущего детину, надменного, неприятного внешне, да еще и покалеченного.
Сделав такие наблюдения, Элизабет посмеялась над собой: а что она прочитала бы на своем лице, глядя на себя со стороны? Первым ее шагом было подойти к Анне, снова расстроенной и напуганной, чтобы уговорить ее выйти Раннулфу навстречу. Без поддержки пойти на сближение первой Анна не решалась, поэтому Элизабет взяла ее за руку, и они пошли встречать вдвоем.
Получилось удачно: их окровавленные, измученные, но довольные мужья подъехали вместе. Реакция женщин была естественной. Анна побежала навстречу с криком:
— Раннулф, ты ранен, ой-ой, покажи мне! Тебе больно?
Элизабет осталась стоять на месте, руки опущены, в голосе огорчение:
— Роджер, ну как же так! Неужели нельзя было поосторожнее! Раз ты думаешь не тем местом, каким полагается, мозги твои, надеюсь, целы?
Реакция мужчин для тех, кто их знал, в равной степени была предсказуема. Раннулф выглядел встревоженным, но заботливость Анны заставила его практически простить ее и забыть все случившееся ночью. Поэтому он тихо отвечал:
— Ничего. Не надо такого шума!
Роджер ухватил свою жену за уши, полностью лишив ее возможности вывернуться, и, смеясь, громко поцеловал.
— То мне говорят, что голова у меня растет не на месте, то думаю я задницей, но еще не указывали, что мозги мои в икрах ног! Ну разве так надо встречать раненых героев? Вы должны все обмирать надо мной, лить реки слез и выстроить всех лекарей, что есть в замке, чтобы они занялись моими ранами!
— Отпусти мои уши, негодяй! Хочешь, чтобы они вытянулись, как у ведьмы? Только этого и не хватает для моего доброго имени. Роджер, где ты так вывалялся? Иди и снимай эту грязь!
— Иду, иду, но думаю, что заслужил хоть немного сочувствия. Посмотри на Анну — вот как надо встречать мужа! Раннулф, пожалей сестру, отправляйся с ней, пока она не упала в обморок. Она ни за что не поверит, что ты не умираешь, пока не увидит все своими глазами.
Раннулф подумал немного, смущенно улыбнулся жене, и они отправились в свою комнату. Сначала они молчали, а когда Анна снимала повязку и он поморщился, она стала бормотать свои извинения.
— Заживет, — ответил он безразлично.
— Я не только за это… — Голос Анны дрожал, глаза полны слез. — Я… Раннулф, прости, пожалуйста… Я не понимала.
Он молчал, не зная, как лучше ответить на ее извинения, и думал, не припугнуть ли ее еще для верности. Раннулф совсем забыл про свою рану, как всякий мужчина, приученный переносить не слишком сильную боль, но когда Анна снимала кожаную куртку, наспех прибинтованную к свежей ране, та снова открылась, и он вскрикнул от внезапной боли. Из глубокой ссадины опять потекла кровь. Анна окончательно расплакалась из страха, что он еще больше рассердится на нее за неловкость.
— Ты лучше останови кровь, Анна, — деловито сказал Раннулф. — Что ты, говоришь, не поняла? Что поняла, чего не понимала раньше? Ты с кем разговаривала?
— Мне леди Элизабет сказала… Раннулф, мне совестно, я вела себя так глупо!
Голос ее дрожал, но руки уверенно промыли и перебинтовали рану.
Раннулф довольно улыбнулся. Вот как решают дела по-семейному: он пожаловался брату Анны, она — его кузине. Он посмотрел на заплаканное лицо жены.
— Ты больше не собираешься бросать меня? Не будешь просить у брата защиты для себя?
Анна скользнула на пол и обняла колени мужа.
— Пожалуйста, не говори Роджеру, — прошептала она. — Он расскажет маме, надо мной будут смеяться. Прошу тебя…
Раннулф схватил и рывком поднял Анну. Ему не хотелось быть грубым, но это было ему неприятно: слишком часто он видел на коленях своих сестер и мать.
— Не надо этого делать, Анна, не люблю, когда стоят предо мной на коленях. — Он молча разглядывал жену. — Я рад, что ты изменила поведение и мне не пришлось учить тебя. Тут, наверное, есть и моя вина, — добавил он мягче, — мне следовало самому быть внимательнее.
Он наклонился и поцеловал губы жены. Они теперь отвечали ему, хотя дрожь в теле выдала присутствие страха. И Раннулф забыл про обед и почести, ожидавшие его за успех на охоте. Его враз возбудила бесстрашная готовность молодой жены, так не похожая на то, что он встречал в женщинах прежде.
* * *
Разговор в спальне Роджера был совершенно другим. Во-первых, Элизабет не была ни молчалива, ни испугана. Она подробно расспросила, как прошла охота, пожалела, что сама не присутствовала на ней, а Роджер охотно ей все рассказывал. Обсуждая приключения. Элизабет помогала ему умыться, раскладывала белье, как вдруг он прервал свой рассказ о втором убитом кабане.
— Слушай, не может быть, чтобы ты успела растратить все мои деньги и разогнать всех слуг. Объясни, что тебя заставило в наших условиях делать работу горничной?
Элизабет пристально посмотрела на него.
— Мне надо тебе сказать то, что никто не должен слышать. Мои служанки не смеют входить ко мне, пока их не позовут, и я взяла на себя смелость приказать твоему мордастому камердинеру строго следовать этому правилу. Надеюсь, у тебя не будет возражений? — добавила она саркастично.
— Попробовал бы я! Итак, что случилось плохого? О хорошем уже известно.
— Ничего плохого, просто личные дела. Анна вела себя по отношению к Раннулфу как дурочка…
— Слышал. А ты как узнала?
— Анна рассказала. Полагаю, Раннулф тоже тебе выложил. Мужики!
— При чем тут мужики? Значит, Анна прибежала жаловаться к тебе. Почему не к матери?
— Она считает, что только я смогу уговорить тебя оставить ее здесь, а Раннулфа отослать обратно.
— В самом деле? Господи помилуй, она так прямо и сказала? — Роджер не на шутку рассердился. — Вот чем оборачивается хорошее отношение к женщинам. Надо бы ему пройтись по ней палкой.
— Да не виновата она вовсе! — горячо заступилась Элизабет, тоже рассердившись. — Ее, беднягу, не посвятили в эти вещи, вот она и закусила удила.
Херефорд прикусил язык: он забыл, что это еще оставалось больным местом и для Элизабет.
— В остальном все спокойно? — переменил он тему разговора.
— Развяжи эту штанину, Роджер, дай посмотреть, что У тебя с ногой. В замке все спокойно. Но целое утро я успокаивала Анну, а когда вышла, разговоры были самыми обычными. Увижу Ли, спрошу у нее.
Говоря это, она помогала ему раздеться и, подтолкнув его к стулу, начала снимать повязку.
— Осторожно, больно!
— Ничего не поделаешь, терпи, — отвечала Элизабет без всякого сочувствия. — Если бы сразу вернулся домой, одежда бы не присохла к ране. — Она внимательно ее рассмотрела. — Ужасная дыра, — сказала она смягчившись. — Может быть, лучше зашить рану? Давай я отмочу повязку, чтобы она отошла легко.
— Не надо, только сразу.
Сорвав повязку, Элизабет лучше могла оценить состояние травмы и решила, что накладывать шов не нужно. Ссадина была длинная, рваная, но не глубокая, и, по ее мнению, должна хорошо заживать под повязкой. Херефорд не стал прятать вздоха облегчения; когда надо, он был настоящий стоик, но вовсе не считал нужным казаться героем всегда и везде.
— Можешь сказать, какое бедствие ожидает нас сегодня вечером? — говорила Элизабет, аккуратно забинтовывая ему ногу. — Хочу знать, можно ли мне надеть светлое блюо.
— Ничего сказать не могу, — прошептал Херефорд, — мне что-то очень неважно.
Его голос был в самом деле таким жалким, что Элизабет вскочила и в тревоге склонилась было над ним, но вовремя заметила следящий за ней хитро прищуренный глаз. Притворившись, что не замечает этого, Элизабет приблизилась и со всей силой двинула его в ухо. Отскочив на безопасное расстояние, крикнула:
— Слабость — от недостатка крови в голове. Вот лучшее лекарство!
— Изверг! Откуда ты взялась такая! В тебе нет ни капли сочувствия. Я тут истекаю кровью, умираю…
— Только не здесь, — жестко отвечала Элизабет. — Истекать кровью и умирать отправляйся на двор или в зал. Здесь ты перепачкаешь все ковры. Эти дурные привычки у меня не пройдут!
Херефорд от души расхохотался. На миг ее опередив, несмотря на поврежденную ногу, он настиг ее и обхватил в страстном бесстыдстве полного хозяина.
— Отпусти, Роджер. Мы и так засиделись за разговором. Отпусти! Ты обидишь гостей, хочешь, чтобы они рассердились и уехали?
— Да. Я хочу, чтобы в замке, кроме нас двоих, не было ни одной живой души. — Говорил он с большим чувством, никаких следов веселья на лице у него не осталось. — Мне хочется всю тебя съесть вместе с башмаками, Элизабет. — Она конвульсивно дернулась, в глазах Херефорда отразилась боль, когда он разжал свои руки. — Когда-нибудь, когда ты будешь только моей… Только ты одна, чтобы не было никого и ничего… Может быть, тогда я смогу тебя понять совсем.



загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Рыцарская честь - Джеллис Роберта


Комментарии к роману "Рыцарская честь - Джеллис Роберта" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100