Читать онлайн Рыцарская честь, автора - Джеллис Роберта, Раздел - Глава пятая в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Рыцарская честь - Джеллис Роберта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5.47 (Голосов: 15)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Рыцарская честь - Джеллис Роберта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Рыцарская честь - Джеллис Роберта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Джеллис Роберта

Рыцарская честь

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава пятая

Последующие шесть дней стали настоящим кошмаром для всех активно вовлеченных в этот, как выражалась про себя леди Херефорд, «несчастный брак». Особенно кошмарными они были для самого Херефорда, все существо которого оказалось расколотым надвое, к чему он совершенно не был приспособлен. Для большинства своих гостей он оставался Роджером-сумасбродом, но голова его была все время занята подготовкой заговора, и душа разрывалась от этого. С Элизабет, которая могла бы значительно облегчить ему тяжкое бремя бесконечных переговоров с придворными, хорошо ее знавшими и по старой памяти ей доверявшими, они оказались в полном отчуждении. А в довершение ко всему он полностью увяз в этой проклятой ежедневной охоте и вынужден был убивать столько всякого зверья, что даже такой заядлый охотник-спортсмен, как Честер, разбуженный утром ехать в поле накануне самого дня свадьбы, простонал, что больше в жизни никогда на охоту не пойдет.
— Это уже не спорт, — ворчал Честер за завтраком, — мы обычные мясники, которые режут скот на бойне.
Херефорду, который сидел рядом с поникшей головой и не мог есть от усталости, слова тестя показались вещими. Вот к чему, он идет: стать мясником; сначала резать животных, потом — людей. Правда, в первом случае еще был какой-то смысл. «Что, так и придется всю . жизнь быть по локоть в крови? Спятил, — решил он про себя, — я просто спятил: ну что тут такого, если проливается немного крови? Она льется, когда охотишься ребенком и когда сражаешься взрослым. Что тут такого?» Он безжалостно гонял своих бестолковых сестер, заставляя отмывать себя и чистить свою одежду, при этом оставался глух к мольбам освободить их от услужения многочисленным съезжающимся гостям; проклинали его на чем свет и сквайры, вынужденные до поздней ночи скоблить его доспехи и охотничьи принадлежности, но от ощущения и запаха крови избавиться было невозможно. Он чувствовал себя куклой в руках циркачей, наезжавших иногда потешить своими представлениями; он, как их набитые шерстяным и тряпичным хламом балаганные чучела, смеялся и хороводился со своими гостями и чем дальше, тем больше страшился, что наступит момент, его мягкая набивка без костей не выдержит, и он развалится бесформенной кучей.
Этот вечер был самым тяжелым. Слушая громкий нервозный смех своего жениха, Элизабет в который раз пожалела о сгоряча сказанных словах. Всю неделю она безжалостно корила себя за многое, о чем Роджер и подозревать не мог. Не раз и не два пыталась она заговорить с ним наедине, но он уклонялся от разговора о личном, оставаясь неизменно мягким, галантным и пугающе веселым, хотя глаза были, как голубой лед, чистый, холодный и непостижимый. Элизабет проглотила набегающие слезы и сидела, опустив глаза, стараясь не показывать их сидящим рядом женщинам.
— Элизабет, — донесся резкий голос мачехи, — леди Херефорд обращается к тебе!
— Извините, мадам, я не слышала.
Женское общество заулыбалось с пониманием; леди Херефорд повторила свой вопрос: просто так, любопытства ради, в чем Элизабет будет завтра утром одета? Она отвечала машинально, не задумываясь, и ничего не слышала, кроме смеха Херефорда. Очнулась она, когда маленькая теплая ладонь коснулась ее холодной руки, и Элизабет встретилась взглядом с большими зелеными глазами леди Сторм. Элизабет целыми днями избегала смотреть в глаза других женщин, где виделось столько презрения, сочувствия и зависти, что ей трудно было удерживаться от резкости. А в глазах Ли она прочитала совсем другое — предостережение — и стала прислушиваться к разговору, который оказался важным.
— Она нервничает, бедняжка, — говорила леди Херефорд, причем голос ее звучал искренне. Она не любила Элизабет и, хотя не совсем убежденно, считала, что никогда не полюбит, но задумка Херефорда срабатывала. Многим другим Элизабет так не нравилась, что леди Херефорд оказалась вынуждена взять выбор сына под свою защиту, и эта оборонительная мера отвоевала в ее сердце местечко для Элизабет. — Роджер все время говорит о таких загадочных вещах, что я и сама стала нервничать. Неудивительно, что девочка расстроена. Подумать только, вовлечь ее в спешное бракосочетание и сразу обещать умчаться куда-то, когда супружеские отношения только…
— Совсем нет, мадам, — вмешалась Элизабет, — он ничего не говорил об отъезде из Херефорда, кроме, конечно, поездки в мои родовые имения. Правда, его светлость, — она смущенно засмеялась, — любезно позволил мне остаться дома в такую погоду, но я не допущу этого и поеду с ним.
Новая волна улыбок и киваний обежала кружок дам. Разумеется, Херефорд и не помышлял отказываться от свободы уезжать, когда ему захочется, и уже подумывал, как сделать супружеские узы наименее обременительными в этом отношении, хотя, с другой стороны, леди Херефорд столь же старательно пыталась всячески удержать свое сокровище дома. Элизабет понимала замысел их обоих и не возражала ради доброго дела, если характер мужа будет очернен, а над ней самой немного посмеются. Элизабет быстро оглядела слушающих, приготовившись ответить на любое замечание, но тут к ней придвинулась Ли и нежным голоском тихо, но слышно для всех проговорила:
— Мне все же кажется, что леди Херефорд права. Мой муж тоже забеспокоился после приезда лорда Херефорда. Я знаю, что гонцы все время скачут от нас в замок Херефорд. Туда и обратно.
— Не думаю, что нам следует обсуждать эти дела, — сухо проговорила Элизабет.
Ли широко открыла невинные глазки семнадцатилетнего ребенка.
— Мы же все здесь друзья. И лорд Сторм не из тех, кто посвящает меня в свои дела.
Хотя леди Херефорд так неудачно ляпнула, а Ли так отчаянно пыталась прикрыть ее оговорку, Элизабет с большим трудом удержалась, чтобы не рассмеяться: невозможно было себе представить женщину более осведомленную в делах мужа, чем Ли, и внешне столь неподходящую на роль серьезного советчика. Ли была осведомлена о всех делах и замыслах лорда Стррма, но, конечно, вовсе не собиралась тут разглашать что-либо ей известное. А она продолжала невинно щебетать, светясь детской чистотой на милом личике:
— А я слышала и мне кажется…
— Леди Сторм, вот мне кажется, что нам не следует обсуждать, что вы слышали в разговорах ваших мужчин, — резко прервала ее Элизабет, подхватывая игру.
— Пусть она расскажет, — это была леди Варвик. — Дальше нас это не пойдет.
Элизабет была всерьез обеспокоена, как и следовало ей по роли, чтобы к сдовам Ли отнеслись со вниманием. Ей самой не пристало молоть всякую чушь, все знали ее как советчицу своего отца и помощницу будущего мужа, зато она могла придать значимость словам Ли, притворно стараясь заставить ее замолчать. Спасибо, выручила леди Варвик, старше ее намного и столь же знатная, которой Элизабет из вежливости не могла помешать открыть дискуссию.
— Это, знаете, мой муж и лорд Херефорд намерены свести старые счеты.
— Старые счеты? — Леди Варвик в силу положения своего мужа не враждовала с королем Стефаном, но чуяла, когда надо ловить момент, и ушки у нее были на макушке.
— Да. Граф Шрюсбери несколько лет назад доставил им немало неприятностей, и они хотят с ним рассчитаться за это, зная, что король не сможет им помешать: они для него слишком сильны. И Шрюсбери больше не в почете, да еще…
— Ли, я до сих пор не показала тебе свое подвенечное платье, — снова прервала ее Элизабет. — Пойдем, пожалуй, посмотрим его, ты ведь обещала мне завтра помочь одеться.
— Чудесно! — Ли сразу вскочила на ноги.
— Но, леди Сторм! — герцогиня Варвик пыталась удержать молодую женщину. — Вы полагаете…
— Простите меня, мадам! — Ли была сама простота. — Я весь день приставала к Элизабет с просьбой показать ее вещи, а она была занята. Не могу отказать себе в таком удовольствии. Я сейчас же вернусь. — И они убежали. Голос и выражения Ли сразу изменились. — Элизабет, ты бы пошла к Херефорду и попросила его укоротить матери язык. Мой Бог, пожилая женщина и говорит такое! Я поговорю с Кэйном обо всем, пусть он что-нибудь подобное скажет и мужчинам, а потом я спущусь и посмотрю, как еще получше замести следы. — Элизабет кивнула ей и повернулась, чтобы уйти. — Элизабет! — Ли задержала ее и отвела глаза. — Роджер ужасен, и ты удручена. Если могу чем помочь, прошу тебя, позволь мне сделать это.
Элизабет, пробормотав слова благодарности, покачала головой. Заварила кашу — будет расхлебывать сама.
Херефорда она отыскала среди играющих в карты.
— Роджер, мне надо с тобой поговорить.
Лицо его напряглось, он сжал зубы.
— Прямо сейчас?
— Пожалуйста!
— Хорошо. Прошу извинить, — повернулся он к игрокам, — дама просит, я повинуюсь.
Он послушно пошел за ней в свою комнату, остановился, отойдя несколько шагов от двери, спросил сухо:
— Чем могу служить, мадам?
— Не хотелось тебя расстраивать, но придется, потому что надо принимать меры.
— Элизабет, если у тебя есть хоть капля совести, не говори мне, что мы оба ошибаемся и ты передумала выходить за меня. Спорить я не стану, просто женюсь на тебе, даже если, как уже говорил, придется тащить тебя к алтарю за волосы.
Слушая его, Элизабет кусала губы.
— Я не такая дура. Речь совсем о другом. Твоя мать рассказала всем женщинам, как таинственно ты говорил ей о грандиозных планах. Мы с Ли повернули дело так, будто ты планируешь набег на Шрюсбери, но если она начнет говорить о твоей встрече с Глостером…
— Ну, бабы! — застонал Херефорд. — Уверяет, что любит меня больше жизни, и сама готовит мне виселицу. Любила бы поменьше, а думала побольше. Кто там был еще?
Элизабет отвернулась, поджав губы. Не так заметно, как Херефорд, но и она была сильно расстроена, поэтому даже мелочи теперь казались ей целой горой.
— Прости, Роджер, тут я виновата, — голос ее дрогнул, она едва не расплакалась. — Мне надо было уследить, но я не сумела. Теперь не знаю. Моя мачеха там была, леди Варвик, леди Ланкастер… — Она закрыла лицо руками. — Еще пять-шесть женщин, не помню. Я ничего не видела и не слышала. Может, мать еще говорила что-то. Это леди Ли заставила меня прислушаться. Я виновата, думала совсем о другом.
— Узнаю тебя. Не надо, не расстраивайся, не стоит того. Сейчас все равно ничего не изменить. Отозвать ее оттуда значит только привлечь к ее словам больше внимания. Завтра… я посмотрю, что можно будет сделать.
Голос его утратил твердость, и у Элизабет вырвалось:
— Иди спать, Роджер, ты худ и бледен, как покойник! — На это он никак не откликнулся, казалось, он вообще ничего не слышит. Она подошла и взяла его за рукав, когда он молча направился обратно в зал. — Роджер, ты спишь на ходу. Очнись, иди и ляг в постель.
— Не поможет, — обреченно отмахнулся он, — я до того устал…
Он остановился. Зря стал жаловаться, у нее хватает своих забот. Не желая того, он снова ее огорчил, его слова прозвучали для нее заслуженным упреком. Она мучительно покраснела; хотя не в привычках Элизабет было каяться, тут ей захотелось признать неправоту в том, что она тогда ему наговорила, и это была первая возможность хоть как-то оправдаться.
— Если те мои слова… они вырвались от стыда и сгоряча, обидели тебя, прости. Я нередко говорю противное, ты знаешь. Но виноват ты сам, — добавила она поспешно, снова заговорив в привычно наставляющей манере. — Всю неделю пытаюсь сказать тебе это, но ты не желаешь слушать. Знай, — выкрикнула она, — если ты страдаешь, ты заслужил это своим упрямством!
Лицо Херефорда стало понемногу оживать; он положил свою руку на ее, которая еще держала его за рукав. Конечно, он не станет разуверять ее в том, что она — причина его печали, хотя это только отчасти правда. Вернейший путь завоевать любовь женщины — показать, что она дороже всего на свете. Херефорда сильно расстроила реакция Элизабет на его любовные призывы, но женщин он знал достаточно хорошо, а потому рассудил, что не стоит всерьез принимать ее гневные слова и что надежда завоевать ее совсем не потеряна. А про себя решил, что главная его беда заключена в болезненной мужской особенности. Он еще ни разу, начиная с двенадцати лет, когда получил первый опыт с девчушкой в поле, не имел такого длительного воздержания, которое переносил очень трудно. Собственно говоря, Элизабет разрешила ему переспать с другой женщиной, но он не настолько глуп и никогда бы не выставил ее на всеобщее посмешище, взяв в постель девку, когда гости съезжаются на свадьбу. Кое-кто может позволить себе такое, но Херефорд, благородный от природы, так бы не сделал, даже если бы не любил Элизабет. Но чувство праведника все же не облегчало его бессонницы, а она — благодатное время для всяческих раздумий. Ощущение тщетности, вытесненное было сидением над планами, вернулось снова, а физическое изнурение на охоте не только не давало сна, а лишь усиливало подавленное настроение.
Однако женщины оставались главным ориентиром в жизни Херефорда, ради которого можно было порой пожертвовать и важными делами.
— Согласен, я заслужил, только не упрямством, а глупостью. Нет, я вовсе не хочу казаться хуже, чем я есть. Я очень замучился и не понял, что ты пришла с важным делом. Если был холоден с тобой, значит, мы квиты; когда достается мне, достается и тебе, даже против моей воли.
Элизабет не отвечала, но изящное извинение Роджера пришлось ей по душе.
— Конечно, ты измучен, кто же этого не замечает! Вид у тебя ужасный. Даже если нет сна, ты можешь просто отлежаться. — Она потянула его за руку. — Пойдем, я провожу тебя до постели.
Лицо Херефорда осветилось улыбкой.
— Элизабет, ты балуешь меня. Хоть и зла ты на язык, нянчишься со мной еще больше моих домашних.
— Теперь ты подлизываешься, чтобы я простила твое нежелание выполнить мою просьбу, не так ли?
— Так, — засмеялся Херефорд. — Я не могу… В картах я выиграл. Джентльмены не простят моего ухода с Их золотом в Моем кошельке.
— Зря шутишь, Роджер. Ты не думай, мне вовсе не доставляет удовольствия обхаживать мужчину, но ты просто можешь свалиться.
— Не свалюсь.
— Как знаешь! — Элизабет могла бы уговаривать и дальше, он явно был настроен на это, но она стыдилась проявлять излишнюю заботливость и боялась продолжать тесное общение, опасаясь пробудить в Роджере и в самой себе чувственное желание. Его глаза уже загорались.
— Поцелуй меня, Элизабет. — Он будто читал ее мысли, когда добавил осторожно: — Ради приличия, в знак примирения. Я не трону тебя.
— Могу поцелуй продать!
— Покупаю! Святый отче, послушайте ее! Честер подсунул мне не дочь, а подкидыша, ты — Дочь торговца, нет, ростовщика! — Он теперь крепче держал ее за руку, широко улыбаясь. — Говори свою цену!
Элизабет покраснела; ей не хотелось показаться такой отходчивой, как большинство женщин. Это свойство в борьбе за самоутверждение она постаралась глубоко упрятать и чувствовала оттого себя неловко и пристыженно.
— Один поцелуй за час сна, два — за два часа, а если позволишь себя раздеть, чтобы уложить совсем, получишь что пожелаешь.
Она испугалась — это ясно читалось на ее лице, но больше всего она боялась, что он рассмеется своим полуистерическим смехом, который все еще звучал в ее ушах. Херефорд медленно закрыл глаза и так же медленно открыл.
— Это так важно для тебя? — Голос его звучал неуверенно. Он снова удивлялся, как сильно влияет на него все, что Элизабет говорит и делает. Стоит ему прийти к выводу, что это влияние не так уж отлично от влияния других, как она показывает другую сторону характера, и он вновь выведен из равновесия.
— Вопрос дельный, — ехидно ответила она. — Конечно, важно. Как весело будет, если в день свадьбы мой жених хлопнется без сознания! Хватит скандальных историй вокруг меня, не стоит добавлять к ним ту, как я во время свадьбы уморила собственного мужа.
Тон и слова не могли скрыть волнения Элизабет; ответная улыбка Херефорда и неуверенность в голосе тоже выдавали смущение.
— Послушай… Чем я оправдаюсь перед игроками?
Нервно сглотнув, Элизабет приблизилась. Она сама предложила сделку, теперь надо было платить.
— Твое оправдание на лице. Тебе все давно говорят, чтобы ты шел отдохнуть. Какое еще нужно тут оправдание? Пошли, дай снять с тебя камзол.
— Нет, любовь моя.
Облегчение и досада, словно в комедийной сцене, смешались на ее лице. Херефорд, не будь он так тронут, разразился бы смехом. Он привлек ее к себе, нежно обнял и потерся лицом о ее волосы.
— Иду спать, раз ты так хочешь, но раздевать меня не надо. Стало быть, платы с тебя не требуется. Ты сама так сказала… если дам себя раздеть. Тебе следует захотеть меня и безвозмездно, но никогда не нарушай ни слова, ни обещания, данных мне, и не искажай их смысла.
Своим вопросом Вильям Боучемп озадачил двоих младших сквайров:
— Вы еще помните, как нам завидовали, что наш хозяин такой благодушный и внимательный? И что же с ним стряслось за эту неделю? Он полночи ходит и совсем не спит!
Патрик оторвался от кольчуги Херефорда, которую чистил, продергивая шерстяную нитку сквозь кольца, так что стальная броня сверкала, как серебро.
— Я знаю, — сказал он. — Ему неохота ложиться в постель, которую никто не греет.
— Тогда чего же он не встает, чтобы поскорее привести того, кто заполнит пустое место? Всю неделю он скидывал нас с постелей до рассвета, едва мы только успевали уложить его и сами накрыться. А сегодня мы давно на ногах, уже все для него приготовили, штаны выглажены, туника зашита и сложена, на камзоле все складки уложены и ни одной лишней, а там еще надо будет десять раз прощупать лицо, чтобы отыскать недобритый волосок, расчесать мягкие кудри, а он все спит и спит.
Младший из троих, Гарри, который разглаживал бархатную мантию цвета, как его называли, королевского пурпура, уложив ее на сундук, заметил:
— Вот и хорошо, что спит, вчера было очень заметно, как ему этого не хватает. По крайней мере не бродит по комнате и не кричит: подай то, подай это! Готов помолиться, чтобы, проснувшись, он стал подобрее.
— Если б были такие молитвы, хорошо бы заплатил попу и сам бы помолился. Но все равно скоро придется будить. Посмотри, как там солнце, сколько уже сейчас времени?
— Какое солнце? — Вильям осторожно раздвинул штору и снова задернул с руганью. — Дождь со снегом. Даже небеса мокнут и зябнут от такой свадьбы, прости Господи.
— Сейчас, должно быть, шесть. Недавно слышал, как в капелле звонил колокол.
— Молодчина, Гарри. Вот и ступай будить. Он с тобой помягче бывает.
Херефорд сегодня обещал быть помягче со всеми. Он легко проснулся от глубокого сна без всяких видений совершенно освеженным, полежал немного в полудремоте, позволил помочь выбраться из постели и принять ванну. Он лениво сидел, пока его брили и одевали, но при случайном упоминании об одежде Раннулфа вдруг вскочил полуодетый.
— Где Анна? Мне надо поговорить с ней!
— Господи, опять капризы! — проворчал Вильям. — Не тот час, милорд, рано еще!
— Рано — не рано, она мне нужна. Давайте одевайтесь сами, чтобы время не терять. Я быстро схожу. Дай мне ту шкатулку.
— Позвольте пристегнуть перевязи, милорд!
Херефорд разомкнул висевшим у него на шее ключиком шкатулку и стал торопливо перебирать драгоценности. Он извлек перстень с гравировкой герба, который носил отец до того, как получил титул графа Хсре-фордского.
— Давай побыстрее!
— Какой скорый… Если хотите, чтобы держалось на ногах как надо, побыстрее не сделаешь, — ворчал Вильям. — В церковь наденете панталоны мешком?
Херефорд любил одеваться нарядно и, довольный, рассмеялся.
— Все, что чисто и красиво, всем по вкусу и мне мило!
Вильям хохотнул, порадовавшись нормальному настроению господина.
— Дай Бог, чтобы больше не перевязывать. Готово, только постарайтесь нигде не сидеть. Ноги как вырезаны из мрамора. Если испачкаете, умру с горя!
Когда Херефорд появился на женской половине, там поднялся переполох: он редко лично являлся в апартаменты матери. К нему вышла сама леди Херефорд.
— Что это значит, Роджер, ты в своем уме? Через два часа мы должны быть в церкви, а ты посмотри на себя!
— Мне надо видеть Анну, мам.
— Ты что! Мы надеваем два подвенечных платья, думаешь, у нас есть время заниматься твоими глупостями? Нечего тебе дергать сестер. Отправляйся!
— Я совершенно серьезно. Никого не собираюсь дергать. Позволь мне войти.
— Нельзя. Там Элизабет и Анна вместе с ней.
— Господи! Пошли тогда Анну сюда.
— Она не одета.
— Черт с ним, пусть выйдет голая! — нетерпеливо крикнул Роджер. — Что я ей плохого сделаю? Говорю тебе, мне надо передать ей что-то очень важное.
Через минуту вышла Анна, испуганная, в ночной сорочке.
— Что случилось? Раннулф…
— Ничего, дорогая. Не пугайся, все в порядке. — Он взял ее за плечи и внимательно оглядел. — Ну, ему повезло. Ты очень хорошенькая, очень. — Он взял ее лицо руками и сосредоточенно поцеловал в лоб, в оба глаза, в губы. — Послушай меня, родная. Я сделал для тебя все, что было в моих силах, и очень надеюсь, что твоя славная мордашка и добрая душа будут счастливы. Но всякое может случиться даже при самых лучших намерениях.
— Что ты, Роджер? Зачем сейчас говоришь про это?
— Милая моя, сегодня ты перестаешь быть моей, я не смогу дальше о тебе заботиться. Думаю, что мужа я тебе выбрал хорошего, но, Анна… дорогая, я навсегда остаюсь тебе братом и, пока жив, не оставлю тебя без своей защиты. Вот тебе старинное кольцо нашего отца. Никто, кроме меня и мамы, не помнит, что оно на себе несет. Если вдруг… я совсем не хочу тебя пугать, но если Раннулф окажется не тем, каким я его себе представляю, или, не дай Бог, он будет ранен или убит… не надо, детка, такое может случиться, вот тогда ты мне напишешь. Слушай теперь внимательно. Ты напишешь не о том, что случилось. Пиши, что все у тебя хорошо, что ты здорова, спросишь, как наше житье-бытье и все такое, и запечатаешь письмо не печатью мужа, а этим перстнем. Как только я получу письмо с такой печатью, я сразу к тебе приеду. Поняла?
— Да… поняла.
— Только, хорошая моя, будь осторожна. Не потеряй эту безделицу и не ставь печать на другие письма. Перепутаешь — случится большая беда: приду на землю твоего мужа с огнем и мечом. По твоей неосторожности могут погибнуть твой муж, ты сама и я.
Анну затрясло.
— Не надо меня спасать такой ценой, Роджер, я не возьму этот перстень!
— Ну-ну, перестань, Анна, ты же не дурочка, чтобы так все перепутать. — Он снова поцеловал сестру. — Не теряй голову. Если муж напьется и ударит тебя, улаживайте вашу ссору сами. Убеги от него, дай сдачи. Вот только если случится большая беда… и не та, когда в постели мужа окажется другая женщина, нет, когда настоящее горе, тогда приложишь эту печать.
— Ну, какой ты всегда хороший с нами, братик!
— Каким же мне еще быть. — Он прижал ее к себе и потрепал за плечи. — Не горюй, пиши, о чем хочешь, можешь пожаловаться, я или мама всегда тебе поможем советом или делом. Помни, что мы всегда с тобой. Помоги тебе Бог, будь счастлива.
Анна заплакала.
— Ты говоришь так, будто прощаешься навсегда. Я не уезжаю далеко. Ты же будешь приезжать к нам, будешь? Раннулф тоже позволит мне иногда приехать к вам, разве нет?
— Зачем плакать. Лицо распухнет, и твой бедняга муж подумает, что ты его не хочешь. Старайся не огорчать его. Твой дом теперь в замке Раннулфа, помни это, — сказал он твердо и добавил, смягчившись: — Но тебе и твоему мужу всегда будут рады в Херефорде. И я с удовольствием приеду к вам в гости… если Раннулф захочет меня пригласить. Ступай одевайся, хорошая моя, ты продрогла.
Она прильнула к нему всхлипывая.
— Будет, Анна. Мне тоже надо одеваться. Спрячь кольцо хорошенько и никому ни слова про него и про то, что оно означает, ни одной живой душе. Его могут использовать, чтобы заманить меня в западню, это будет стоить мне жизни. Не проговорись. Иди.
К леди Херефорд дочь вернулась в слезах, и та ухаживала за ней с подчеркнутой заботливостью и вниманием. Утешая дочь, она одобрительно наблюдала за будущей невесткой, которая сохраняла спокойствие в переполненной возбужденными женщинами комнате. Элизабет, слегка побледневшая, что, однако, совсем ее не портило, была почти полностью готова. Оставалось еще верхнее блюо. Украшенное жестким золотым шитьем верхнее платье с широченными рукавами могло помяться, и она решила надеть его в самый последний момент. Элизабет сочувственно и внимательно следила за Анной, вплетая в свои толстые черные косы золотые шнуры. Тунику она выбрала из мягкой шерсти кораллового цвета, узкие рукава и высокий воротник сплошь покрывала вышивка золотой нитью. А блюо привел всех в восхищение: это был тяжелый золотистый бархат, густо обшитый узором из дубовых листьев и желудей. Великолепный свадебный убор, который действительно был богатым, удивил всех желтой гаммой — это цвет траура, а весь наряд Элизабет был именно в этих печальных тонах.
Но все шло ей необыкновенно. Туника придавала коже лица теплый оттенок, а золото хорошо сочеталось с блеском ее глаз и толстыми черными косами до колен. На Элизабет только что надели весь наряд, в чем ей помогала Ли, поддерживая своими теплыми руками ледяные руки невесты, когда попросил разрешения войти запыхавшийся паж. Он доставил маленький мешочек мягкой кожи и сложенный лист пергамента лично для леди Элизабет. Она медленно приблизилась, взяла записку, потом мешочек, открыв который, обнаружила золотое ожерелье с рубинами. Все женщины в комнате разом ахнули.
Сдерживая волнение, Элизабет пробежала прилагавшуюся записку, потом прочла ее второй раз: «Элизабет, это не свадебное подношение, а личный подарок. Рубины мои собственные, приобретенные во Франции ценой своей крови и страданий, и я совершенно волен распоряжаться ими. Прошу надеть их в знак любви ко мне; если не любишь, делай с ними что хочешь. Херефорд».
Ах, Роджер, всегда успевает подумать наперед, не оставляя ей выбора! Теперь ничего не поделаешь, остается лишь надеть ожерелье. Какая женщина устоит перед такой роскошью! Но главное, если она его не наденет, придется объяснять каждой из присутствующих, почему она игнорирует столь дорогой подарок.
— От кого это, Элизабет? — подскочила леди Мэри; се резкий, пронзительный голос звучал особенно сварливо в предвкушении поймать своего мужа в разбазаривании семейного достояния или, еще лучше, перехватить послание от любовника Элизабет. — Позволь посмотреть записку. Кто бы мог прислать такую дорогую вещь?
Она ухватила пергамент, но Элизабет вырвала его. уронив ожерелье на пол. Что бы ни происходило между ней и Херефордом сейчас и в будущем, все останется делом только их двоих, а не этих сплетниц. Она сложила записку и сунула ее в тесный рукав туники. Лицо ее залила краска гневного возбуждения.
— Подарок от лорда Херефорда, от кого же еще!
— Такого ожерелья нет среди свадебных и семейных драгоценностей, Элизабет, — констатировала леди Херефорд. Она явно не хотела поддерживать леди Мэри Честер и вместе с тем считала необходимым выяснить происхождение подарка в интересах самого Роджера.
Элизабет распрямилась во весь свой не маленький для женщины рост и так посмотрела на мачеху, что та попятилась.
— Видимо, это из того, что его светлость привез с собой из Франции, — мягко проговорила леди Сторм, подбирая упавшее ожерелье. — Ему, наверное, захотелось сделать персональный подарок ей лично. Свадебные подношения она может носить, но не вправе распоряжаться ими, это переходит наследнику. Элизабет, можно я надену ожерелье на тебя? Оно гораздо лучше топазов, которые ты себе выбрала.
Элизабет оказалась в западне. Если она появится без ожерелья, все подумают, что подарок не от Херефорда и она не хочет, чтобы он его видел. Попыталась разозлить себя навязыванием чужой воли, но пришлось признаться в самообмане. Как же ей быть недовольной, если, надевая, можно не упрекать себя, что делаешь это, только чтобы доставить удовольствие Роджеру Херефорду. Ли продолжала непринужденно ворковать, как это она обычно делала на людях, что-то болтала о подарках лорда Сторма, показывала свои браслеты и ожерелье с обрезными изумрудами, которые, она уверяла, были подарены ей на рождение сына. Это тоже не относится к семейным сокровищам Гонтов, подчеркивала она, а принадлежит лично ей. Неловкая пауза была замята, и Элизабет смогла совладать с собой.
Наконец пришло время выходить. Ли не стала притворно вздыхать, сумев лучше выразить свои чувства: они вылились в тихую благодарственную молитву, которую она возносила, пока помогала Элизабет закутаться в теплый плащ на меху и надевала ей на голову капюшон, и поскольку никто из старших женщин сделать этого не мог, сама поцеловала подругу.
— Ты придешь к своему счастью, даже если так сейчас не думаешь, — прошептала она. — Ты хочешь сохранить свое лицо? Поверь мне, я сама хочу того же. Будь кроткой, тебе идет это.
Возможно, быть кроткой пойдет ей, думала Элизабет по пути в сельскую церковь Херефорда, пряча лицо от мокрого снега. Для Ли это нетрудно. Она из тех, кто будет гнуться, припадать к коленям мужа, плакать, пока тот не уступит. Эта кроткая душа свободна от грешной гордыни, которая защелкивает колени и спину, не позволяет кланяться, даже вымаливая себе жизнь. Опасаясь за судьбу отца, она не сгибалась перед самой королевой. У нее защемило сердце, когда она взглянула на ехавшего рядом с ней лорда Честера. Им было хорошо вместе…
Из-за скверной погоды молодожены не обменивались, как это принято, обещанием верности при входе в церковь, вся церемония проходила пред алтарем. Они стояли двумя парами. Анна тихо плакала, Раннулф держал ее за руку; Элизабет и Роджер стояли прямо, не касаясь друг друга, сосредоточенно следя за двумя епископами, которые решили разделить честь и ответственность за это бракосочетание. Несмотря на то что хорошо выспался, Херефорд выглядел утомленным, но глаза у него ярко светились, а уголки губ то приподнимались, то опускались в более подобающем случаю серьезном выражении, когда он думал о затруднении, в каком оказалась Элизабет с его подарком. О том поведала ему мать, посетовав, что он не поделился с ней своим решением. И хотя он знал, что вовсе не по велению сердца Элизабет надела рубиновое ожерелье, видеть его на ней ему было приятно.
Небольшое замешательство произошло оттого, что Херефорд выступал одновременно в роли жениха и посаженого отца сестры, но все уладилось, и оба жениха по указанию священников поцеловали своих невест. При выходе из церкви от порыва ветра тяжелая дверь с шумом захлопнулась. Херефорд, поспешивший заслонить новобрачную, восстановил порядок в процессии и рассмеялся:
— Видишь, как я говорил, церковь против нас. Или нет, это скорее Господь закрыл нас внутри, чтобы оставить наедине. Давай убежим от всех. Тебе не хочется ни пить, ни есть, ни танцевать на забаву гостям, а я не хочу идти завтра на кабанов. Пойдем спрячемся где-нибудь и мирно поссоримся.
— Ну что ты дурачишься! — она тоже рассмеялась.
Он оставался Роджером. Став ей мужем, он ничуть не поменялся. На лице хитрая улыбка, держит ее за кончики пальцев, как обычно делал, вовлекая в очередное озорство.
— Очень мило так отвечать своему повелителю и господину. Давай подбери свои юбки, сажай меня на свою лошадь. Если мы прискачем домой раньше всех, мы съедаем десерт, говорим, что обед закончен, и отправляемся в постель.
— Роджер, если ты толкнешь меня в грязь и заляпаешь мне платье, я удушу тебя твоим же ожерельем. Да ты просто пьян!
Она замотала головой и оттолкнула его, когда он попытался укусить ее за ухо, и громко рассмеялась, а не испугалась, хотя свое притворное намерение он осуществлял вполне серьезно; подобное он уже разыгрывал с ней прежде, до своего отъезда во Францию.
— Прекрати это! Веди себя пристойно. Уже открывают двери. У-и-ть, Роджер!
Он ущипнул ее, она в ответ огрела его, и тут дверь снова отворилась. Глаза Херефорда плясали от смеха, а Элизабет, смеясь и негодуя одновременно, казалось, готова была его убить.
— Ну, погоди, — цедила она сквозь зубы, — погоди, ты у меня дождешься! Живого места на тебе не будет, вот увидишь!
— Фу, как вы выражаетесь, мадам! Вы вольны поступать, как вам вздумается, но зачем же разглашать это на весь свет?!
Элизабет залилась краской. Ничего подобного она, естественно, делать не собиралась, но поправить Роджера означало еще больше его раззадорить. Он мог запросто обратиться к суду окружающих, он все мог, когда так расходился. За обедом, который проходил в самом большом зале донжона, он оставался совершенно неуправляемым. Подавали два супа: один овощной с мясом, другой из морских продуктов, в основном с устрицами. Роджер набрал их целое блюдо и торжественно преподнес Сторму, заявив во всеуслышание, что мужчина, который не смотрит на других женщин, а только на свою жену, нуждается в поправке здоровья с помощью устриц. Поскольку, по общему признанию, устрицы разжигали любовный пыл, леди и джентльмены разразились хохотом.
Лорд Сторм, хорошо знавший шутливую манеру Херефорда, возразил, что по той же причине ему самому понадобятся устрицы, потому как лучший способ поддержать добродетель жены — это самому оставаться с ней в постели. Веселье гостей направилось на самого хозяина, стычки которого с разгневанными мужьями стали почти поговоркой. Затем переключились на Элизабет: как она думает заставить мужа сохранять верность? Херефорд запретил ей отвечать, но она блеснула остроумием, расценив высказанное мужем намерение самоограничиться как чистое безумие.
Следующей выдумкой Херефорда стал жареный павлин, ловко украшенный перьями; он стал по одному выдергивать роскошные украшения и раздавать их любимым женщинам в качестве утешительного приза по случаю своей женитьбы. Теперь, когда глаза его определенно утратили способность фокусироваться, а вина в гигантских бочках заметно поубавилось, Элизабет всеми силами старалась помешать рискованной затее. Сделать это ей не удалось, он только пообещал ограничить круг премированных теми, мужья которых еще оставались трезвыми и способными воспринять его выходку как шутку. Но и это не спасло бы Херефорда от гневных взглядов, не начни он с жены Вильяма Глостера, что буквально свалило с ног сначала Элизабет, а потом и все собрание. Эта несчастная леди, некрасивая и вечно на сносях, так не подходила для любовных похождений, а ее муж настолько прославился своим пристрастием к представителям сразу обоего пола, что даже самые ревнивые мужья после этого только смеялись, когда их жены получали заветный приз.
Кульминацией пиршества стали пироги. Под предлогом малой нужды Херефорд покинул зал и собрал по клеткам всех ловчих птиц, своих и чужих вперемешку. Сокольничьи потихоньку вошли с ними в зал и встали по стенкам. Когда пять невероятного размера пирогов разрезали, из них вылетели живые голуби. Ястребов пустили, и тут началось столпотворение! Все почтенные гости и многие из дам повскакивали, стали натравливать своих птиц, ястребы визжали, голуби метались как ошалелые, гиканье, удары, перья и брызги крови летели сверху на гостей.
— Роджер, что ты натворил! — выкрикнула Элизабет и, выхватив у сокольничего ловушку, стала размахивать ею в попытках поймать собственного кречета, который промахнулся и теперь отчаянно кричал, кружа под самым потолком. — Ты просто идиот! Мы же не соберем и не успокоим птиц!
Как безумный, Херефорд хохотал над гостями, которые скакали по залу, сметали все со столов, опрокидывали скамьи, гоняясь за своими птицами. Он отнял у Элизабет ловушку и едва успел оттащить ее в сторону от мчавшихся на нее собственного отца и лорда Солсбери, заслонил ее собою в углу и отшучивался то от одного гостя, то от другой дамы, которые в сильном подпитии наезжали на него с разных сторон.
— Я идиот? — со смехом бросал он ей через плечо. — Нет, Элизабет, я вовсе не идиот! Эти пьяные рыцари без настоящего боя, чтобы отвести душу, если сейчас не уморятся, просто перегрызут друг другу глотки. Пока переловят всех птиц, они устанут и протрезвеют.
— На словах у тебя все так гладко. Ты сам хорошо набрался.
— Как не набраться, когда каждый желает чокнуться и выпить со мной, но не настолько я пьян, чтобы позволить пустить в ход мечи. Ты посмотри на Глостера, — снова разразился он хохотом, — улегся в пирог вместо начинки. Не знаю, кто его туда засунул, но идея прекрасная! Он лучше запеченный, а то ни жареный, ни пареный!
— Тише ты! — охнула Элизабет, сама давясь от смеха. — Услышит же тебя! А как он выберется из этой каши?
— Пусть льется кровь птиц, а не людей! У-у-й, Сторм, убери свой локоть! Больно!
— Мне всегда твердили, что голова у тебя не на месте, а я тебя защищал. Будь я проклят, если еще хоть раз заступлюсь! Присмотри за моей Ли, чтобы ее не раздавили, или лучше я побуду тут с женщинами, а ты разними Честера и Линкольна, пока они не придушили друг друга из-за сокола.
Херефорд бросился в гущу гостей, распевая что-то о славе и о чести, которая для рыцаря дороже жизни, а Сторм проводил его любящим взглядом своих черных глаз. Элизабет и Ли, спрятавшись за его широченной спиной, хохотали над гостями, кувыркавшимися на полу. Хотя он и застелен был свежим тростником, раскиданные яства сделали его скользким. Ли от хохота прямо повалилась на своего мужа, увидев, как собачонка высоко подскакивает за трепыхавшимся подбитым голубем, пружиня на брюхе осанистого и высокородного аббата, валявшегося на полу.
— Как славно, что Херефорд снова в нормальном состоянии, — говорил Сторм, вытирая слезы от смеха, когда вернулся на свой пост, подняв обессилевшего аббата на ноги. — А не мог он прийти в себя без этого светопреставления?
Элизабет объяснила ему расчет Роджера, и Сторм согласился:
— Тут надо отдать ему должное. Но интересно… — Он повел плечами, и от него, как от каменной стены, отлетел наскочивший Вильям Боучемп. — Сегодня — голуби, а завтра он выпустит здесь кабанов, чтобы мы удобно поохотились?
— Лорд Сторм! — вскинулась Элизабет, полусмеясь, полуплача, — умоляю, не говорите Роджеру! Вам шутки, а он возьмется за идею всерьез!
Спортивное действо свадебного вечера с ловлей птиц сменили танцы, и когда слуги второй раз меняли прогоревшие факелы в держаках на стенах зала, леди Херефорд, уловив момент, подошла к сыну, в изнеможении прислонившемуся к очагу.
— Роджер, я забираю Анну наверх. Отыщи Раннулфа… Если он в таком же состоянии, то поищи его где-нибудь под столом… среди других. Если не начать сейчас, мы не уложим вас с Элизабет до завтрашнего вечера. Ты слышишь, Роджер? Понял меня?
— Да, мам. — Он икнул и рассмеялся. — Не так уж я и пьян… хотя, сказать по чести, мог бы быть и посвежее. Где, ты говоришь, поискать его?
Леди Херефорд тяжело вздохнула и промолчала. Если начать говорить, будут слезы. Она молча взяла его за руку, он не упирался, только посмеивался, и направилась к черноволосой голове, заметно возвышавшейся над толпой; лорд Сторм умел держаться на ногах и в таких случаях всегда выручал Роджера. Но тут в ответ на ее обращение он так изогнулся в поклоне, что жена едва удержала его, помогая выпрямиться, — задача не из легких для хрупкой девочки, — а Сторм с блаженной улыбкой от приятной встречи обнял друга и затянул песню.
— Кэйн, где Раннулф Линкольн? — трясла его Ли, пытаясь оттащить от товарища.
— Зачем он вам? — Сторм перестал петь и сердито насупился.
Внятно, как говорят с недоразвитыми детьми, Ли стала объяснять:
— Ему надо ложиться в постель с молодой женой. Напоминаю, милорд, вы празднуете свадьбу.
На лице Сторма выразилось удивление.
— Я думал, это Роджер женится. Роджер, разве ты не женишься? — Сторм посмотрел на мычащего друга, оглянулся вокруг. — Как мы попали в Линкольн? Я был уверен, что мы в замке Херефорд. Это похоже на замок Херефорд!
— Тут есть хоть один трезвый мужчина?! — расплакалась леди Херефорд.
Ли хотелось смеяться, но ей стало жаль леди Херефорд, которой предстояло такое ответственное дело, как постельная церемония.
— Кэйн, ты пьян, ступай и намочи себе и Роджеру головы, — трясла она мужа. — Ему надо протрезветь, чтобы уложить сестру с мужем и лечь в постель самому.
Сторм, шатаясь, побрел к двери. Ли покачала головой:
— Мадам, его нельзя отпускать одного, он застрянет на полпути. Я пойду с ними. Где леди Элизабет?
— Она с Анной.
— Хорошо. Сейчас они выйдут подышать на волю и снова будут в порядке. Я отлучусь с ними ненадолго. Как только один из них придет в себя, я вернусь.
Не без труда Раннулфа и Анну препроводили в старую комнату леди Херефорд наверху донжона. После этого вся компания вывалилась из башни и направилась через двор в главный дом. Холод всех освежил, но хмель еще не выветрился; они долго не могли справиться с раздеванием Херефорда, и Элизабет, сидя голая на просторном ложе и слушая непристойные шутки, все глубже скатывалась в какой-то ужас.
Весь день ей было очень хорошо. Роджер был самим собой, сумасшедшим, горячим, забавным, он поддразнивал ее, откликался на ее шутки. А тут она увидела совершенно чужого человека. В свете свечей поблескивали золотистые волосы на его руках и ногах; остальное тело, лишенное почти всякой растительности, было словно вырублено из белого камня, казалось ей неживым, из другого мира. Как хозяйка Честерского замка, она не раз помогала при купании Роджера Херефорда и хорошо изучила его тело, но не узнавала его сейчас.
Ли отошла от изголовья кровати, где она стояла возле Элизабет, ее занимало происходящее в спальне, поэтому напряжение подруги ускользнуло от ее внимания. Заметив это, она подошла к мужу, думая о том, как поскорее выпроводить гостей из комнаты, пока с Элизабет не началась истерика. А та, чтобы не слышать разговоров и отвлечься от предстоящего, приглядывалась к разным деталям: как ходит Ли, как Сторм, хоть и пьяный, быстро поднялся, как смеясь отвечает на обращение жены, как она ему что-то говорит, отчего от удивился, заулыбался тепло и сочувственно. Затем он быстро подошел к Херефорду, поцеловал его и потрепал по голове. У Элизабет перехватило дыхание, подкатились рыдания. Вот это наступает; они уходят.
Херефорд проследил, как вышла последняя женщина, и с облегчением замкнул за ней дверь. Все ему казалось забавным, но и он был рад, что это кончилось. Он почесал ягодицы, потянулся, повел плечами, стряхивая напряжение. Почесывая спину и шею, повернулся к Элизабет, намереваясь перекинуться впечатлениями о развлечениях первого дня. Но жена, прикрывшись простыней, сидела вся сжавшись, глаза широко распахнулись, обнажив большие белки. Улыбка сошла с его лица; в голове еще шумело, а ее упрямство начинало раздражать.
— Элизабет…
— Не тронь меня! Не подходи ко мне!
— Не дури! — Он направился к постели и резко добавил: — Думаешь, я всю ночь буду стоять тут голый? — Только сейчас до его замутненного сознания дошло, что она сильно напугана. — Мне просто холодно, только и всего, — сказал он тихо и примирительно. — Подвинься и уступи мне теплое местечко… Будь доброй женой… Потрафь своему упрямому мужу.
Она не взглянула на него и не шевельнулась; глаза не мигали и застыли в неподвижности. Казалось, она онемела от ужаса. Распущенные волосы покрывали ее целиком, он взял полную горсть мягких шелковистых прядей. Сверху он видел раздвоение ее грудей, зеленоватые тени от прижатой руками простыни. Он не привык к затягиванию дела, и, кроме всего прочего, она была самой желанной женщиной. Его охватило желание схватить ее и силой овладеть, потому что хмель ослабил самоконтроль, но Роджеру насилование женщины не доставляло удовольствия. Полного удовлетворения он достигал, завоевав желание женщины, а не сломив ее сопротивление. Он попытается это сделать, но, так или иначе, долго ждать не станет. Он повернул се лицом к себе.
— Элизабет, ты знаешь меня всю жизнь. Посмотри на меня. Я тот Роджер, которого ты дразнишь и мучаешь долгие годы, и я люблю тебя. Почему ты боишься? — У нее задрожал подбородок. — Любовь моя, не плачь. Может, в темноте тебе не будет страшно?
Она не отвечала, но интимные дела легче проходят в потемках, и он поднялся, задул все свечи и направился обратно к ложу в уютном свете горящего камина. Он улегся рядом с ней, оставив полог кровати открытым: пламя в камине действовало успокаивающе и давало немного света. Осторожно, но настойчиво он уложил ее рядом на подушки. Кожа ее была теплой на ощупь, он осознал, как холодны его руки, а сердце гулко забилось; он тоже боялся, но совсем по другой причине. Ему было важно, чтобы она была удовлетворена. Раньше его это мало заботило. Конечно, ему хотелось, чтобы женщины, делившие с ним постель, оставались довольны общением с ним, но ему было совершенно безразлично, чувствовали они себя при этом в аду или в раю, они были просто женщинами. Но это — Элизабет; для нее должен быть рай.
— Роджер…
— Да, это я, Роджер, — откликнулся он на ее дрожащий шепот, стараясь говорить тихо, успокаивая.
— Помоги мне, — заплакала она.
Ему стало не по себе. На какой-то момент захотелось уйти, бросить ее здесь одну, но он тут же решил, что это будет глупо. Рано или поздно она станет его настоящей женой, и чем скорее, тем лучше для обоих.
— Конечно, дорогая, — сказал он после некоторого колебания тем же тихим голосом. — Можешь ты мне сказать, чего ты боишься? — Тут она первый раз двинулась. Вздрогнув всем телом, она повернулась в его руках. — Мне бы хотелось сказать тебе, что это будет не больно, но это неправда, больно будет… Ты этого боишься?
— Да… Нет… Чуть-чуть.
Тогда он нашел ее губы, но целовать их не стал. Часто лучше всего коснуться лишь уголков рта. Ее лицо было мокрым от слез, от их соленого вкуса у него перехватило дыхание. Он несколько раз провел с нежностью по руке, вытянув пальцы, коснулся ими грудей.
— О-о! — Это был легкий вскрик, полувздох-полу-стон. Херефорд тут должен был прекратить требовательные поцелуи, она была еще не готова и не шла ему навстречу, он это понимал, и опыт подсказывал: не спешить, сдержать себя, пока женщина не разогреется, пока еще одна волна чувства не захватит ее, — но терпения у него уже не было.
Она вскрикнула и передернула плечами, как бы желая высвободиться.
— Лежи тихо, Элизабет… — бормотал он.
Расслабившись после дрожи удовлетворения, Херефорд продолжал ласкать жену, нашептывая ей нежности. Глаза его закрылись, но ему не хотелось засыпать, оставив ее с ощущением боли и обиды. Она больше не плакала, но что бы и как бы он ни шептал ей, каменно молчала.
— Элизабет!
—Да.
— Ты в порядке?
— Да.
— Ты сердишься?
— Ты взял свое по праву. На что мне сердиться?
— Элизабет, не надо со мной так! Я изо всех сил старался быть нежным. Ты моя жена, я люблю тебя. Ты все еще боишься?
— Нет. Оставь меня в покое, Роджер. Не спрашивай меня ни о чем. Спи.
— Я не могу заснуть, — сказал он хрипло, — когда ты мной недовольна или, того хуже, когда я чувствую, что сделал тебе больно. Что я сделал не так? — Он сел. — Чем я виноват?
— Нет, Роджер, если что не так, это с моей сторони. — Она положила руку ему на плечо. — Я предупреждала тебя: не женись на мне. Ложись и спи. Я не сержусь, и мне не больно. Мне нужно побыть наедине с собой и подумать.
— Подумать? О чем? В это время?
— Тебе-то что? — взорвалась она, задетая за живое. — Ты думаешь, если употребил меня как хрюшку, так я сразу ею и стала?! Да, мы спарились, но думать я еще могу!
— Я так тебя употребил? — переспросил Херефорд, ничего не поняв. Он лег на спину и уставился в полог над головой. — Я много грешил, Элизабет, и меня часто заслуженно укоряли, но никогда мне не было так плохо.
— Не надо, Роджер, не надо. Я не то хотела сказать… Все не так… Ты был очень нежен со мной, ты все сделал осторожно, правда. — Она повернулась к нему и обняла, поняв, что сказала лишнее. Он не виноват, что не понимал ее. Зачем его мучить за собственные ошибки? Она нежно, с раскаянием поцеловала его. Это был ее первый поцелуй мужчины, ей по крови не близкого, который она отдала сама, по доброй воле.
Он молчал, и она уже хотела отодвинуться от него, считая, что ее бессловесная мольба о прощении осталась неуслышанной. Но он тут же тихо сказал:
— Элизабет, прошу тебя, думай, что ты мне говоришь.
— Не повезло тебе со мной, Роджер. Мой язык — мое проклятье!
— Твой язык я вынесу, дорогая. — Он повернулся и прямо посмотрел ей в лицо. — Вот когда у тебя на языке то, что тебя гнетет, — это меня убивает.
То, что он прочитал на ее лице, его совсем успокоило, хотя сама она этого объяснить не могла, и в душе у нее ничего не переменилось; он вздохнул, привлек ее к себе, так что се голова оказалась у него на плече. Положив на нее свою ногу, он умиротворенно промычал и потерся щекой о ее голову. Не прошло и двух минут, как его ровное дыхание подсказало, что он уснул. Элизабет стала смотреть на огонь в очаге, светившийся за размытым силуэтом его мускулистого тела. Бессознательно поглаживая его грудь и ощущая приятную тяжесть на своих бедрах, Элизабет думала: лучше Роджера нет никого, но замужество было большой ошибкой. Толкали ее на это гордость и тщеславие, помогало им и физическое влечение, которому она упорно сопротивлялась; Роджер был самой шикарной добычей во всем королевстве, и ей хотелось доказать, что двадцатичетырехлетняя старая дева способна ухватить такое. Теперь, когда он был ее, стало ясно, что удовлетворение гордости и тщеславия — это еще не все. «Любовь» не дарила ей счастья, а только страстное желание, удовлетворить которое она себе не позволяла, и, что хуже всего, она признавала свое поведение бессмысленным. Здесь ей нельзя было отдаваться частично, как она держалась с отцом, и сохранять все остальное себе одной. С Роджером было по-другому: надо отдать все или ничего.
В постели было тепло и уютно. Ровное дыхание его тоже успокаивало. Во сне он крепче обнял ее. Наверное, все не так уж и плохо. Ей было приятно, как Роджер дышит у нее под ухом, и чувствовать его тело. Сейчас не надо ничего решать, говорила себе Элизабет, не понимая, что все уже решено. Она не может надоедать Роджеру своими заботами, когда грядет огромное политическое дело. Пока на трон Англии не взойдет Генрих Анжуйский, она сделает все, чтобы не выводить из себя своего мужа. «Буду там, где оказалась», — сказала она себе и, почувствовав холод, плотнее укуталась теплом Роджера, поставив печать на принятое решение.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Рыцарская честь - Джеллис Роберта


Комментарии к роману "Рыцарская честь - Джеллис Роберта" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100