Читать онлайн Рыцарская честь, автора - Джеллис Роберта, Раздел - Глава вторая в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Рыцарская честь - Джеллис Роберта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5.47 (Голосов: 15)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Рыцарская честь - Джеллис Роберта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Рыцарская честь - Джеллис Роберта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Джеллис Роберта

Рыцарская честь

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава вторая

Лорд Херефорд едва шевельнулся, откликнувшись на стук в дверь, и даже не оглянулся на того, кто вошел: он сидел у домашнего очага, в своей спальне замка Херефорд в полной безопасности, совершенном покое и пышной роскоши. Спальня резко отличалась от душных или темных казематов остальной части замка. Ее отгородили от большого зала графского дома, возведенного внутри старой крепости, и со всей роскошью обставили еще родители. Пол возле огромного камина, где ярко горели и потрескивали дрова, вместо тростниковой подстилки покрывали два больших ковра, привезенные из крестовых походов Майлзом Херефордом как трофей. Бьющая в глаза пестрота ковров от времени и носки поблекла, но все еще горела алыми и синими красками с блестками золотых нитей. По бокам камина висели нарядные гобелены, вышитые руками герцогини Доваджер Херефорд, которые не просто украшали помещения, но и ограждали от холода каменных стен. В комнате было темновато, и рисунок на гобеленах не просматривался. Хотя на улице давно рассвело, шторы на окнах для сохранения тепла не открывались. Левее двери стояло просторное ложе под балдахином, и леди Херефорд, направляясь к сыну, бросила украдкой взгляд в сторону постели.
— Тебе письмо от лорда Честера.
— Это ты, мама! — Лицо Херефорда просветлело, когда он, вставая, протянул одну руку матери в приветствии, а второй запахнул халат. Леди Херефорд снова его распахнула.
— Дай-ка взглянуть на тебя.
Услужливо, с легкой улыбкой лорд Херефорд скинул халат и позволил матери всего себя осмотреть.
— Какой страшный шрам, — молвила она, касаясь красного рубца вполовину правого бедра.
— Да, это мы сражались с Генрихом в Нормандии, не успел его залечить. Знаешь, месяцев шесть хромал из-за него, но в общем, как всегда, все зажило.
— Как всегда… пока не загонишь себя в могилу. Пора быть благоразумным, Роджер. Письмо привезли вчера вечером, — сказала герцогиня, возвращаясь к причине своего вторжения и убедившись, что лечить рану сына нет нужды. — Гонец сообщил, что письмо послано с оказией, ответа не ждут. Я решила, пусть полежит до утра.
Леди Херефорд снова взглянула на скрытую занавесом постель теперь уже с выражением явного неудовольствия. Это рассмешило Херефорда, он своим скорым, широким шагом подошел к постели и откинул полог, показав, что она пуста. Так же быстро вернулся к очагу, накинул халат и взял письмо.
— Она ушла, мама. Садись и не смотри на меня так хмуро, не такой уж я негодник.
— Конечно, нет. Ты хороший сын, Роджер, и, надеюсь, порядочный человек. Отец гордился бы тобой.
Она замолчала и какое-то время смотрела в огонь. Муж умер шесть лет назад, но она еще не привыкла к утрате: они любили друг друга, брак их был счастливым. Сын относился к ней хорошо, понял ее желание остаться вдовой и в таком положении ограждал ее от назойливых ухаживаний. Хотя мог бы заставить ее снова выйти замуж и получить при этом хорошую мзду, поскольку вдовье наследство матери было большим и она могла еще рожать.
— Но все-таки, Роджер, — она отогнала свои грустные мысли и заговорила твердо, — хотелось бы знать, как долго ты намерен возиться со своими женщинами?
— Какими женщинами? — спросил он, пробегая строки письма Честера. За два года при дворе Генриха Анжуйского, большого знатока и любителя письмоводства, он научился бегло читать и писать.
— Своими девицами.
— О-ой, да выдам всех замуж побыстрее, и дело с концом. — Глаза Херефорда хитро загорелись. — Хорошо, что ты заговорила об этом. Вот взяла бы и занялась ими сама, да постарайся пристроить их получше. Боже, что скажет Элизабет, увидев всю эту ораву!
— А увидит детей?
Роджер запнулся, глаза посерьезнели.
— Пусть говорит, что хочет. И детей — всего-то две дочери! — я не брошу и в крепостные не отдам.
— Разумеется, в них благородная кровь, но Элизабет человек с норовом. Когда войдет сюда хозяйкой, может не посмотреть на твоих холопок. И еще, сынок, что станет со мной и твоими сестрами? Ты думал, как нас пристроить?
— Нет, не думал, — засмеялся Роджер, — и уверен, что ты все обдумала сама. А у меня есть, чем занять свою голову.
— Лучше всего, — герцогиня заговорила медленно и с грустью, — если мы переберемся в мой родовой замок.
Уезжать леди Херефорд не хотелось. Она любила этот дом, где была счастлива, но ее не прельщала перспектива стать прислугой у невестки. К тому же, зная себя, понимала, что не сможет молча уступить молодой жене бразды правления замком и поместьем. Конечно, они попадут в надежные руки: хозяйство в доме отца Элизабет вела с похвальным умением, но нет на свете двух хозяек, которые бы делали все одинаково, и леди Херефорд чувствовала, что ее будет раздражать, когда Элизабет начнет все переделывать по-своему.
Эти соображения матери сразу отрезвили Херефорда. Нельзя сказать, что он хорошо знал характер Элизабет, но то, какой она ему помнилась, было достаточным, чтобы понять: стычек в доме не избежать.
— Нет, я не думал об этом, но вижу, что подумать надо. Не уверен, что тебе следует спешить с переездом. Какое-то время она будет со мной, пока дело не дойдет до войны и нам придется попутешествовать. Смотрителя замка у меня нет, значит, пока я в отъезде, тебе нужно будет присмотреть за домом. Кроме того, хозяйство у нас немалое, и Элизабет еще предстоит узнать, что к чему и кто чем должен заниматься. Оставайся пока здесь. Посмотрим, как пойдут дела. — Херефорд снова хитровато улыбнулся. — Кроме того, мне будет тебя недоставать, и потом, что это за дом, где сестры не сводят с ума своими выходками!
— Откуда у тебя манера все откладывать на потом? Кроме драки, конечно. Твой отец был не таков, да и я не такая. — Она молча смотрела, как сын, блаженно развалясь в кресле, распахнул халат и подставлял теплу обнаженное тело. — Ты думаешь одеваться, чтобы осмотреть угодья, или весь день намерен сидеть у огня?
— Я хороший, послушный сын, — сказал он довольно сурово, но веселые чертики прыгали в его глазах, пока он поднимался с кресла. — Покорно и тотчас исполню твою волю.
Герцогиня отмахнулась. Где еще найти такого своевольного и непослушного парня! Она поднялась, строго глянула на него, Роджер сгреб ее в охапку и стал целовать щеки.
— Знаешь, из всех женщин мне Элизабет нравится больше всех тем, что говорит и смотрит на меня строго, как ты.
Леди Херефорд не откликнулась на шутку сына, а только посуровела. Хотя она порой и бранила Роджера, но ей совсем не нравилось, когда это делал кто-то другой. Роджер — ее самое большое достояние, старший сын, рожденный после неудачи с тремя дочерями. Потом у нее родились еще двое сыновей и две младшие дочери, но никто ей не был так дорог, как первенец. Она помогла ему одеться и вышла в зал позвать старшего оруженосца помочь в снаряжении сына. Затем направилась на свою половину, но вернулась с полдороги.
— Роджер, сколько ты думаешь пробыть с нами?
— Недели две, разве я не говорил тебе вчера? А теперь… Пожалуй, отправлюсь-ка сразу к Честеру, осмотром хозяйства займусь после. Особой нужды в том нет, я знаю, за моим добром ты присматривала хорошо, но все же надо будет взглянуть самому и, кстати, подберу для службы парней порасторопнее.
— Видно, от лорда Честера недобрые вести?
— Нет, — Херефорд слегка поморщился, — ничего плохого. Так, пустяки…
— Не давай Честеру втянуть тебя в новые неприятности, слышишь?
Роджер усмехнулся:
— Что ты, мама. Скорее я втяну его в неприятности. Дело в другом. Леди Элизабет…
— Опять эта чертовка?
Леди Херефорд была готова откусить себе язык. Она и не думала говорить Роджеру, как ей не нравится его сватовство. Не уезжай он далеко из Англии и скажи ей вовремя, она бы отговорила его от этого брака, не сулящего ему счастья. Но он с ней не посоветовался, а теперь уже поздно идти на попятный, даже если сам Роджер надумает это.
— Не смей так говорить о женщине, которая почти моя жена! Чтобы я больше не слышал этого!..
Леди Херефорд едва узнавала глаза сына, такими жесткими они стали вдруг. Обычно она не видела в них ничего, кроме смеха и добродушия.
— Прости меня, Роджер.
— Ничего. — Но лицо его не смягчилось. — Леди Элизабет, видимо, решила, что приданое мне важнее ее самой, и тем расстроена. Может быть, это справедливо для других браков, но тебе скажу как на духу, мама, чтобы и ты ничего такого не подумала, — здесь все не так.
Вообще-то отчасти это было именно так, но Херефорд хотел убедить родительницу в искренности своего чувства к Элизабет и внушить матери сдержанность в отношениях с будущей невесткой.
— Я знаю, не так, ну конечно, — забормотала леди Херефорд, — она прекрасная женщина — и добрая, и умная. Я ничего не хотела сказать против нее, кроме того, что она чуть-чуть резковата. Совсем не собираюсь ее осуждать. Но если ты решил ехать туда, то мне надо сказать тебе пару слов.
—Да?
— Анне исполнилось шестнадцать, и ей пора замуж. Чем скорее состоится ее. помолвка, тем лучше. Время подумать и о муже для Кэтрин. Весной ей будет тринадцать.
— Ну и хорошо. Вот и займись приготовлением к выдаче Анны. Я, как разберусь, скажу, когда мне удобнее устроить свадьбу, и для Линкольна, конечно. Буду писать Раннулфу и спрошу его, когда он будет готов жениться. Что-нибудь еще? Ты ведь не думаешь, что у меня за пазухой есть готовый муж для Кэтрин? Его еще надо поискать!
— С этим можно подождать. Ты сердит, лучше успокойся и выслушай меня.
Херефорд отошел к огню, постоял у него, подошел к матери с повеселевшим лицом.
— Не сержусь я. Верно, у леди Элизабет характер не из мягких. Не знаю почему, но меня задели твои слова. Все, забудем это. Лучше поговорим о том, о чем ты хотела спросить, пока сэр Джон не приехал. Он будет обедать со мной, и, думаю, он хочет отдать мне своего сына на воспитание. Все это можно быстро решить, но он будет болтать и болтать, так что у нас времени поговорить больше не будет, а утром я уже уеду.
— Вот что, твой брат Вальтер…
— Господи, что еще он натворил?
— Еще ничего, но совсем отбился от рук. Все было хорошо, пока он не узнал, что ты возвращаешься. Тут он связался с законченными разбойниками, и ему просто грозит виселица. Ума не приложу, почему он так осатанел. Ты всегда обращался с ним по-хорошему, чего ему не хватает!
— Ему будет не хватать головы, если я возьмусь за него! — Херефорд покраснел от ярости. — Мне некогда с ним возиться! Так ему и передай, мама: если он только посадит пятнышко на честь семьи, я вздерну его как бандита, чтобы больше он не гневил ни небо, ни меня.
Скамейка с треском полетела от удара ногой. Леди Херефорд стояла молча, скрестив руки и опустив глаза. Она думала, каким больше любит Роджера: когда он смеется и подшучивает над ней или в ярости, каким бывал его отец? Вспомнила она мужа, и сердце кольнуло. Гнев сына не пугал ее, она свыклась с горячим темпераментом Роджера. Вот когда он становился холоден, она его не узнавала и боялась этого.
— Я довольно терпел! Все, терпение кончилось. Я ему…
— Этим ничего не добьешься, Роджер. — Герцогиня была все-таки мать, могла себе позволить прервать сына. — Ты можешь сколько угодно сердиться, но Вальтер от этого только расходится. Прекрати шуметь и подумай, что нам делать, иначе мы просто получим атамана разбойников, и один из нашей семьи окажется на виселице.
— Дай сказать, я… — тут Херефорд осекся. Раскрасневшееся лицо снова стало нормальным. Он стоял в задумчивости, вперив взгляд в пустоту и подергивая себя за ухо. — Вот что, передай ему, чтоб не валял дурака, и пусть после Крещения приедет ко мне. У меня, кажется, для него есть дело по душе. Он получит богатую добычу и вдобавок завоюет славу вместо позора.
— Ты не вынуждаешь меня поставить ему ловушку, Роджер? Он тоже мне сын, хотя ты и дороже.
— Неужели я так переменился, мама? У меня нет никаких задних мыслей. Я не рассказывал, тебе это неинтересно, но сразу по возвращении из Франции я встречался с Гонтом и Глостером, у меня большие планы. — Он улыбнулся в ответ на ее удивленный взгляд. — Ничего страшного, не переживай. Это не женского ума дело, точнее, не для всякого женского ума, но Вальтер может быть полезен для меня, а заодно наверховодится всласть.
* * *
Лорд Херефорд со своими ратниками поднялся на взгорок и с облегчением увидел серые башни замка Честер. Ему так хотелось приехать пораньше, что в путь они отправились под вечер, заночевали прямо в поле, где едва совсем не замерзли. Роджер подозвал сэра Алана из Ившема.
— Скачи вперед и предупреди лорда Честера, что мы прибудем следом. Если его нет, спроси леди Элизабет.
— Слушаюсь, милорд. Помещение для людей просить?
— Да. Не отсылать же их назад в такой холод. — Лорд Херефорд улыбнулся. — Сам-то закоченел небось?
— Ух, милорд, не говорите! Такого еще с нами не бывало! Хотя с вами вместе мы готовы застыть в ледышку. Не скажу, что лорд Сторм плохо охранял вашу землю, он старался, и все было тихо, но эти дозоры так мне надоели, да и скучно с ним было.
— Ничего, Алан. Скоро наступят горячие денечки и ты повидаешь белый свет. Без дела я сидеть не стану.
— Уж это точно, милорд, ручаюсь головой.
— Ну пошел.
Лорда Честера не было дома — он уехал на охоту, которой занимался неистово, и в этом его не останавливали ни мороз, ни слякоть. Алана встретила Элизабет. Алан происходил из дворян, но был младшим сыном в семье и потому состоял на службе у Херефорда. Элизабет была вежлива с благородным вестником и не выдала смешанного чувства, вызванного полученным известием. Устроив его с горячим вином перед очагом в большом зале, она поспешила заняться подготовкой к размещению людей Херефорда. Предстояло вынести оружие и продукты, что хранились на первом этаже внутренней крепостной башни-донжона: снаряжение она распорядилась поднять наверх, а продовольствие убрать в амбар внутреннего двора. Сердито указав на переполненный золой очаг, Элизабет приказала чисто его вымести и развести большой огонь. Берега речки Ди замерзли, но леди велела собрать мужчин и послала их за свежим тростником на подстилку. Из сараев принеели старые запасы и, перемешав все с душистым сеном, разложили на полу. Послала пажа к главному повару с приказом заколоть еще одну свинью и добавить солонины из дичи: мяса на обед потребуется сегодня много.
«Сначала сообщает о приезде через две недели, а через четыре дня уже тут, — ворчала Элизабет, стараясь заглушить поднимающееся в груди волнение. — И все это делается мне назло, чтобы досадить, чтобы застать меня врасплох».
— Уже поздно вывешивать мясо на огонь, не зажарится, — указывала она, запыхавшись, поварятам. — Быстро сварите его в котлах, а потом обжарьте на горячих углях. Не забудьте добавить побольше перца. Если не хватит, скажите. Приготовьте мясо для пирогов, штук десять надо поставить на верхний стол. Его светлость пожелает поохотиться утром с отцом, и для скорого завтрака хлеба с вином им будет мало.
— Слушаюсь, миледи, но…
— Что еще? — Элизабет сердито обернулась к слуге. — Кто тут повар, я или ты? Ты что, не можешь управиться сам? Я должна переставлять твои горшки?
— Нет-нет, миледи! — Слуга испуганно попятился: миледи запросто может пустить в ход свои коготки. — Хотел лишь сказать, что мы не успеем испечь свежих хлебов, их осталось мало, хлебный день у нас завтра.
— Идиот! Пошли в пивоварню и забери все оттуда. Отправь кого-нибудь в деревню, пусть соберут хлеб по домам: по булке или половине с каждого. Если им ничего не останется, большой беды не будет. Бойцов надо кормить в первую очередь. Да-да, уже иду! — крикнула она мальчику, прибежавшему сообщить, что приехал лорд Херефорд.
«Чертов мужлан, — думала она, глотая слезы, приглаживая руками волосы, щипая щеки, покусывая губы. — Он нарочно подстроил так, чтобы в первую встречу за два года увидеть меня неприбранной и нечесаной». И то и другое, конечно, было неправдой. За своей внешностью Элизабет очень следила, даже когда была совсем одна. Ее огорчало, что она оказалась ненадушенной и без придворных нарядов, в которых обычно видел ее Роджер раньше. Ей также было непонятно, почему это ее огорчает, раз она не собиралась разогревать в Роджере страсть, и почему у нее слегка перехватило дыхание при виде его, стоящего с Аланом Ившемом возле огня в свободной, не лишенной изящества позе. Плащ его был распахнут, капюшон откинут, и золотые кудри перемешались с блеском дорогого шитья накидки поверх доспехов. Элизабет намеренно замедлила шаг, изо всех сил стараясь не выдать одышку. Алан тронул господина за локоть, и Херефорд, замолчав на полуслове, быстро обернулся. Шагнул навстречу и тут же остановился.
— Боже, я забыл, как ты хороша, — прошептал он. — Нельзя доверять воспоминаниям. Все время твержу себе, что память хранит только самое лучшее, а ты, оказывается, краше всех моих мечтаний.
Элизабет тоже остановилась, сжав руки и унимая дрожь.
— Какой изящный комплимент, милорд. Всю дорогу сочинял его?
Это сдуло с Херефорда благоговейную почтительность, и он быстро подошел к ней, смеясь.
— Лучше тебя, леди Элизабет, никто не разоблачит притворство и не уязвит самолюбие. Но даю слово, ты вполне заслуживаешь, чтобы постараться. Все, о чем мне думалось в пути, — это как бы согреться. И какой дурак может любить страну с таким климатом!
— Тогда надо было оставаться там, где тепло. Зачем спешить обратно? Что ты тут забыл такое?
Херефорд взял ее за руки, она хотела отнять, но он сжал их больно, и она уступила.
— Твои руки как лед, ты дрожишь, дорогая. Что с тобой?
— Холодно, милорд. И только. Вы нагрянули как снег на голову, пришлось бежать в промерзшую казарму размещать твоих людей.
— Извини за беспокойство, но я… — голубые глаза пожирали Элизабет, стали темнеть, в них все яснее загоралось желание. — Я решил свои владения оставить на потом.
Элизабет силой выдернула свою руку и прошла к очагу. Через минуту она пожалела об этом, потому что дрожь не оставляла ее и возле жаркого огня. Холод здесь был ни при чем. Херефорд подошел к ней, стоявшие у очага посторонились. Граф встал чуть сзади и справа, не делая больше попытки прикасаться.
— Проще говоря, леди Элизабет, я вернулся из-за тебя.
— Мое воспитание, милорд, не позволяет рассмеяться гостю в лицо, но очень редко, как сейчас, кое-кому приходится сносить и такое.
Хотя Херефорда и предупреждали, подобного он не ожидал. Женщины частенько злились на него за глаза, но взгляд восхищения и пара ласковых слов быстро приводили их в покорность. Тут же и взгляды, и слова были не лестью, а совершенно искренними и, казалось, должны были пронять святой правдой, но леди не поддавалась. С каждой новой фразой сердилась все больше.
— Я не лгу, Элизабет, позволь мне тебя так называть.
— Разве я могу запретить? — пожала она плечами. — Ты волен называть, как пожелаешь.
— Прекрасно, но мне хочется, чтоб тебе это было приятно. Часто я ругал себя, что не сообразил сделать тебе предложение до отъезда, тогда бы взял тебя с собой во Францию. Вообще-то думал об этом, но пришлось так спешить, все не ладилось, а положение мое было столь шатким — не мог я предложить такой женщине, как ты, делить со мной неопределенность будущего.
— Но наконец решился. Ты уверен, что сдерживали тебя обстоятельства, а не положение моего отца? Я говорю серьезно. Ведь он был в тюрьме. Не останавливали тебя сомнения, что он останется без владений, когда ты наконец решишься?
Херефорд жарко покраснел.
— Ей-богу, ты бьешь в самое больное место.
Элизабет сверкнула на него глазами.
— Значит, это в самом деле так, если больно? Не вижу греха в том, что хочешь прирастить свои владения, мне противно, что прикрываешь это сладкими речами о моей красоте. Ты, наверное, женился бы на корове, имей она мои земли или чего побольше.
Граф раскрыл рот, но, спохватившись, с лязгом закрыл его. Рот снова открылся, он опять закрыл его, плотно сжав губы. Постепенно краска с лица стала сходить, глаза его потеплели.
— Не будем ссориться, Элизабет. Вот какого ты обо мне мнения. Теперь мне понятен твой гнев.
Он говорил это тихо и был явно опечален. Но отказаться от Элизабет и от ее приданого он не мог. «Если ее не берет откровенное восхищение, может, возьмет здравый смысл? — думал Херефорд. — Элизабет — женщина незаурядная, ясно, что для подхода к ней старая тактика не годится».
— Что тебе надо? Хочешь, скажу отцу, что беру тебя без приданого. Я сам хотел предложить это, но что скажут о твоем отце? Мол, выдает свою дочь без гроша в кармане. И что будут говорить о тебе самой? Мол, идет замуж нищей служанкой. И кто осудит тебя больше собственных детей? Твоя земля, ты знаешь, никогда не станет моей. Это — наследство второго сына и приданое дочерей.
Янтарные глаза леди поблекли, длинные черные ресницы наконец опустились, она пыталась скрыть нахлынувшее чувство раскаяния. Лорд Херефорд было потянулся к ней, но опустил руку, увидев, как она снова напряглась. Его голос был слегка хриплым, когда он продолжал:
— Твои земли ничего не значат для графа Херефорда, Элизабет, а ты сама нужна, нет, просто необходима для Роджера.
Элизабет отвернулась.
— Тебя здесь встретили не совсем гостеприимно, милорд. Прошу извинения. Я не могу назвать причину своей холодности, но отец мой подтвердит, что так тут встречают не тебя одного. Позволь мне выйти и войти снова. Тогда мое поведение исправится. У меня плохой характер и злой язык. Подумай хорошенько: стоит ли вводить в дом сварливую бабу?
Лицо Херефорда выразило удовлетворение, но он поспешил скрыть его.
— Нет, миледи, не надо на себя наговаривать. Твой характер горяч, а язык остер, и с тем, и с другим я знаком давно, но в тебе нет зловредности. Ты всегда умела быстро забыть нечаянную обиду и не помнишь зла. Если бы я хотел жениться на плаксивой размазне, я мог бы выбирать из сотни именитых и благовоспитанных барышень.
— Ага, ты ничего не можешь сказать о моем происхождении, так решил упрекнуть плохим воспитанием? — Но глаза Элизабет уже смеялись, а к легкому румянцу щек добавился восхитительный розовый оттенок.
Херефорд торопливо потупил глаза. Леди явила благосклонность, и он боялся ее спугнуть.
— Ну хорошо-о, — протянул он, отступая немного назад и освобождая ей путь. Если она опять накинется, ему нужно место для маневра. — Однако не всякий, встречая гостя, пусть скромного просителя, будет пенять ему на причиненные неудобства. С таким я еще не встречался, явление, надо сказать, любопытное.
На этот раз он попал метко. Элизабет покраснела, но тут же рассмеялась.
— Ты чудовище, милорд. Как тебе не совестно попирать уже поверженную женщину! Разве рыцари так поступают?
— Нет, миледи, но ведь я не рыцарь.
— Что за глупости, Роджер? — Элизабет даже забыла формальность выговора. — Как это ты не рыцарь?
— А так! — рассмеялся он. — На церемонии посвящения в рыцари полагается присягать на верность суверену, в моем случае — королю. Я не желаю присягать на верность Стефану, поэтому я не посвящен в благородное воинство. Эрго — я не рыцарь. — Лицо Херефорда посерьезнело. — Я никогда не нарушал своей клятвы, Элизабет, и уверен, никакая сила не заставит меня это сделать.
— Охотно верю. Это всегда меня восхищало в тебе.
Море горечи выплеснулось на ее лицо при этих словах — так ее гордость страдала из-за политической вертлявости отца. Любовь к нему побеждала стыд, и она оставалась с ним во всех его перипетиях, но стыд за отца мучил ее жестоко. Тут внезапно сила Элизабет, ее амбиции и гордость, которые Херефорду были известны давно как явление незаурядное, всплыли в его памяти чем-то величественным и куда более значительным, чем ее изумительная красота.
— Присядем, Элизабет, мне надо кое-что тебе рассказать.
Он колебался, зная ее преданность отцу, хотел избежать слов осуждения Честера и убедить ее не связывать с ним то, что намеревался высказать.
— Я не писал об этом отцу, потому что, знаешь…
— Потому что отец порой делает глупости и бывает болтлив. Говори, Роджер, не таясь.
— Ну хорошо. В Ситоне меня встретил Гонт, который, как бы это выразиться… А-а, скажу все прямо, не любитель я ходить вокруг да около.
— Чтоб поговорить откровенно, давай лучше поднимемся ко мне наверх. Пойдем. Ты не голоден? Обед скоро подадут.
— Мы поели в пути довольно скудно. Хотелось добраться сюда поскорее, и полночи мы провели в седле. Если есть что под рукой перекусить, было бы неплохо.
— Ступай наверх, Роджер, ты дорогу знаешь, а я велю принести холодного мяса.
У камина друг против друга стояли два стула с высокими спинками, где были вырезаны стилизованные львы и цветы лилии, гладкие и блестящие от частых протираний. На стульях — подушки тонкого синего шелка. Искусные руки Элизабет украсили их вышивкой в стиле резьбы. Комната выглядела светлее, чем зал внизу: окна замка на третьем этаже шире; за тяжелым занавесом, отделяющим покои Элизабет от спальных и рабочих мест служанок, слышались их приглушенные голоса и звуки деятельности. Херефорд нетерпеливо шагал по комнате, а в его голове разгоревшаяся страсть к Элизабет боролась с сомнениями, стоит ли посвящать Честера в свои планы. Когда Элизабет хлопнула дверью, он вздрогнул, круто обернулся, рука потянулась к рукояти меча.
— Этим жестом ты напоминаешь мне лорда Сторма, хотя, на мой взгляд, не найти более разных людей по внешности и характеру.
— Извини, — сконфуженно улыбнулся Херефорд. — Последние два года я не выпускал из рук оружия ни на секунду и не припомню дня, проведенного среди друзей.
— Во Франции ты был не у друзей?
— У друзей? Да кому может быть другом императрица Матильда? Генрих относился неплохо, но и он смотрел косо, находясь среди клевретов матери. Эта женщина — хищница. Даже Жеффри Благородный, которого ни одна женщина не способна вывести из себя, не смог с ней ужиться. А меня она ненавидела особенно, потому что я наставлял ее сына быть осторожным.
Элизабет подошла к нему ближе, доверительно взяла за руку. Ее так заинтересовал рассказ, что цель его приезда выпала из головы.
— Давай сядем. Не могу тебя представить наставником… ну, если только умалишенных, а Генрих, я слышала, не таков.
— Конечно, нет. Умом он далеко опередил свой возраст. Несмотря на молодость, он может приструнить всех наших негодяев, я убежден. По молодости ему бывает трудно дожидаться своего часа. Ему бы стать королем и расправить крылья!
— Далеко ему до королевства, скоро он его не получит, если получит вообще. После смерти Глостера восстание выдохлось. Ты не мог этого не слышать.
— Вот об этом я и хотел с тобой поговорить. Ты необыкновенная женщина, Элизабет, и я чувствую, что тебя можно смело посвятить в свои планы. В случае успеха я займу место рядом с королем во главе государственного совета. Если поражение — я уничтожен. — Глаза Роджера вспыхнули и раскалились добела. — Когда делал тебе предложение, я не знал, что грядет такое.
Элизабет продолжала стоять. Рука ее лежала на его руке, пальцы непроизвольно сжались, но, даже разжав их с усилием, она осталась стоять вплотную к Роджеру. «Что же грядет? Разве дочь Честера не достойна почестей, которые могут ожидать Роджера из Херефорда?» — думала она. Он повернулся на ее взгляд, и она почувствовала, как напряглись мышцы его руки.
— Я хочу тебя, Элизабет, как не хотел ни одной женщины в жизни, я хочу тебя умом и телом, — заговорил он сдавленным голосом, самообладание, казалось, покинуло его. Херефорд перевел дыхание, стиснул зубы, стараясь хотя бы внешне унять волнение. — Но тебя не связывает обещание, данное отцом. Погоди, дай сказать. Мне бывает непросто подобрать нужные слова, а сейчас… Нет смысла обсуждать это с твоим отцом. Он не только простодушен, но и честолюбив сверх меры, он ищет славы. Ему нипочем угроза бедствий, ему важно, чтобы ты не изменила своему слову. Поверь, Элизабет, я вовсе не помышлял об этом, едучи сюда, но увидев тебя, такую красивую, такую… не просто женщину… Ну как можно предлагать тебе стать женой человека вне закона, прятаться по разным замкам, стать леди безземельного лорда, состоящего на службе у заморского повелителя? Мое сердце не выдержит, Элизабет. Ты рождена для другой жизни, ты — королева у себя в замке. Я хорошо знаю, как почитает тебя отец. Тебя нельзя просто так, как бессловесную девчонку, вытолкнуть замуж в земляную хижину. Ты вправе все рассудить сама и сама принять решение.
Она глядела на него, пытаясь сообразить, не захотел ли Херефорд избавиться от нее, раз дочь Честера может стать помехой в задуманных политических делах, или он говорит правду?
— Я… было бы бесчестно обманывать тебя, Элизабет, и я открыл тебе самую темную сторону дела. Можешь мне поверить: все, что в человеческих силах, я сделаю, чтобы миновать это. Дешево себя не продам. Хочу просить тебя об одном: взвешивая все это, брось на чашу весов, что я… — он закрыл глаза и сглотнул. Это никак не вязалось с ним: просить от женщины чего-то, кроме ласки! — Я не просто хочу тебя, без тебя мне не жить.
В камине треснуло полено, брызнули яркие искры, Элизабет отняла ставшую безжизненной руку. Ничем не мог Роджер покорить ее больше, чем этими словами. Они подстегнули Элизабет, как жесткий удар шпор по бокам лошади, а прямое признание ее способности мыслить и решать показало, что Херефорд не имел в виду использовать ее как курицу-наседку, и последние сомнения ее улетучились.
— Опала меня не страшит. Все это уже пережито. Бесчестье, как твоей жене, я уверена, мне не грозит. Но ты мне не сказал главного. Что я могу тебе ответить, не зная, что ты задумал?
Херефорд поднял на нее глаза, и сердце Элизабет едва не выскочило из груди. Ответ она прочитала на его лице. Ему требовались не ее советы. Ему была необходима ее слепая вера, вера не в дело, которому он себя посвятил, а вера в него лично. Есть ли у нее такая вера, она ответить не успела. Борьба между сомнением и влечением совсем лишила ее способности соображать.
Роджер откашлялся и отвел взгляд, прямая спина обмякла. «Не обманчива ли мягкость на лице Элизабет? Или она вся в честолюбивую породу Честеров и ей подавай великую идею, ради которой стоит рискнуть? Стой, да, может, ей нет дела до меня самого и моих чувств, а только эта цель ее занимает?» Роджер смахнул со лба свои кудри.
— Гонт…
— Погоди, Роджер, — заговорила она торопливо, ее голос, обычно окрашенный эмоциями, сейчас звучал сухо. Она даже не знала, что собирается сказать, и вырвавшиеся слова удивили ее самое не меньше, чем Херефорда. — Мне казалось, я ответила тебе, но, может быть, ты не понял. Опасения будущего не заставят меня изменить свое решение. Если тебе нужна я, ты можешь забыть о той, которая зовется Элизабет Честер, потому что ты давно мне предопределен… я вся твоя…
Она еще готовилась сказать, что хотела бы разобраться и понять, не окажется ли дочь Честера ему скорее помехой, чем подспорьем, и что для них сейчас лучше: готовиться ли к свадьбе, отложить ее или вообще отменить помолвку? Но больше ни слова она сказать не успела. Роджер вскочил и стиснул ее в своих объятиях. В горячей благодарности за доверие к нему он ответил самым быстрым и верным способом, каким надо благодарить женщину, — физической лаской. И только потом, часы спустя, он сообразил, что веры своей она ему Не отдала, а лишь выразила гордое намерение сдержать данное ранее слово.
Элизабет не была слабенькой, но в его могучих руках оказалась бессильным ребенком, и возбужденный Херефорд даже не почувствовал, что она пытается высвободиться. Но сопротивлялась она недолго, тело сразу перестало ей подчиняться. Когда Роджер оставил ее губы, она оцепенела, и он увлек ее к себе на колени, целуя шею, уши, уголки рта. Руки ласкали груди, бедра, и она уже не могла шелохнуться. Все, на что оказалась способной ее гордость, это заставить тело оставаться пассивным. От страстного желания отвечать на его поцелуи, ласкать его, как ласкал ее он, Элизабет всхлипывала, но что-то в подсознании кричало: если уступишь — пропала!
Женщина в те времена считалась имуществом. Как лошадь или собака, она принадлежала мужчине, своему хозяину. Ее жизненное назначение было двояким: обслуживать своего господина, готовя ему пищу, одежду, ложе, и рожать детей — мальчиков, которым передавалось наследство, и девочек — для продажи в качестве невест и заключения кровных союзов между семействами. В родном доме Элизабет занимала несравненно более высокое положение и, будучи отличной хозяйкой, была доверенным лицом отца и его главной советчицей. За исключением королевы Мод с ее дураком-мужем Элизабет не знала ни одной женщины, замужество которой не привело бы к потере независимости, и потому уступить физическому влечению для нее означало потерять право свободно мыслить и действовать. Зажатая между диким желанием и страхом потерять свою независимость, столь важную для нее и завоеванную такой дорогой ценой, Элизабет теряла рассудок.
— Прошу тебя, Роджер, прошу тебя! — плакала Элизабет, сама не понимая, чего она больше жаждет — прекратить сладкую муку ласки или отдаться его объятиям тут же, немедленно, до конца.
Ее мольба остановила Роджера, он отстранил лицо, пытаясь понять, чего она просит. Закрытые веки Элизабет трепетали, а по лицу разлилась такая бледность, с которой не совладал даже яркий огонь камина. Испуг умерил страсть Херефорда.
— Элизабет! — Теперь он с осторожностью поддерживал ее голову на локте, повернув лицом вверх. — Элизабет, пропади весь мир, если я причинил тебе каплю страдания! Что с тобой?
— Пусти меня, пожалуйста, пусти.
— Я не держу тебя, но ты вся дрожишь! Тебе плохо? Позвать служанок?
— Не надо! — крикнула она, кусая губы и сдерживая слезы. Она скорее умрет, чем предстанет в таком виде.
— Успокойся. Скажи мне только, я все для тебя сделаю…
Элизабет молчала, изо всех сил сдерживая рыдание. Из сердца ее рвалось: «Поцелуй еще». Губы прошептали:
— Уйди, оставь меня.
Но встать она не порывалась, и Роджер ничего не понимал. Будь она чужой женой, это означало бы открытое приглашение действовать дальше: она же обещана ему, ей незачем притворяться, чтобы сохранить достоинство, и ее отчаянная бледность не была притворной. Но даже самое богатое воображение не могло подсказать Роджеру истинную причину ее смятения. По нему, женщина не была существом самостоятельным, она не знала свободы, и ей не дано было ее знать — примерно так, подобно всем мужчинам, рассуждал Роджер. Вместе с тем для него Элизабет была не «просто женщина», а потому он соглашался признать за ней свободу выбора. Гордость и независимость больше всего привлекали в ней Херефорда, а красавицы, хоть не всегда равные Элизабет, были для него не в диковинку.
— Если хочешь, я уйду, только скажи, как далеко и надолго. Может быть, ты чем-то расстроена сейчас и тебе надо какое-то время, чтобы прийти в себя, или ты уже раздумала выходить за меня замуж?
— Я обещала, — сказала она тихо и печально.
— Но чем я тебя обидел? — В голоее Херефорда послышалось раздражение, гордость его была задета.
Элизабет почувствовала это. Еще чуть-чуть, и он откажется от предложения, тогда она свободна. Он отпустил ее с колен и встал сам. Глаза ее были широко распахнуты, словно готовые выскочить, в них копились слезы. И опять ее слова не имели связи с тем, что думалось. Язык, казалось, жил сам по себе и не подчинялся ей.
— О Роджер, пощади меня! Я боюсь… Меня ничто и никогда так не пугало, как я боюсь тебя!
Он растаял, как редкая в апреле снежинка тает под лучами весеннего солнца. Элизабет опустилась на стул, а он оказался перед ней на одном колене с элегантностью танцора, всю жизнь репетирующего это па.
— Боишься меня?! Я не позволю волоску упасть с твоей головы и убью всякого, кто взглянет на тебя не так. Да не найти на свете человека, которого тебе надо бояться меньше меня!
— Я боюсь тебя не в этом смысле, — прошептала Элизабет.
— А в чем же? — Он поцеловал ей руку, и она затрепетала вновь. У Роджера мелькнула догадка, которая удивила его еще больше. Элизабет в общении с мужчинами всегда вела себя смело: Херефорд ясно помнил, как она делала ему такие откровенные намеки, которые его смущали, а порой и раздражали. «Так не была ли, — думал он, — ее отвага той бравадой, которой испуганный воин пытается взбодрить себя перед боем? Но воину предстоял бой, а Элизабет в поединки не вступала — или, может быть, вступала? Такая прелестная, богатая и скромная девочка могла казаться лакомым кусочком. Может, нескромность служила ей защитой?» — Не надо, не отвечай, — сказал он с нежностью. — Я не будут больше допытываться. Если хочешь, я уйду и оставлю тебя в покое, но если можешь меня выслушать, тo я хотел бы досказать тебе то, что начал, когда мы сюда пришли.
Он отошел от нее, оказавшись вне поля ее зрения, так что она испуганно охнула, когда он прикоснулся к ней, чтобы погладить.
— Видно, ты совсем не в состоянии слушать, но когда отец вернется, нам с тобой уже не поговорить.
— Я в порядке, — ответила Элизабет, прижимая ладони к щекам. — Слушаю тебя.
— Хорошо, тогда слушай. Когда мы с Гонтом начали разговаривать, не прошло и получаса, как он предложил совершенно открыто, чтобы я возглавил войско Глостера и возобновил мятеж.
Элизабет сидела сгорбясь, боком к огню, стараясь держать лицо в тени. Тут она резко распрямилась и повернулась к Херефорду. Услышанное ее ошеломило.
— А Глостер что?
— Мы с Гонтом встретили его в Бате… Ага, вот и закуска, что мне обещали. Я и не слышал, как вошла служанка.
Не слышала и Элизабет, мельком подумав, как бы служанка не разнесла по дому увиденное и услышанное здесь. Все ее внимание было сосредоточено на Роджере, и присутствие дворовой оставило в голове след легкого беспокойства.
— Этот человек для меня совершенно непонятен, он как будто и не мужчина вовсе. Не поверишь, Элизабет, он почти флиртовал со мной. — Здесь леди рассмеялась, и глаза их встретились, что заставило Херефорда, убоявшегося соединения взглядов, отойти к столу и налить себе вина. — Это так, между прочим, но ты бы посмотрела на него! Он крутил кольца на руке, строил глазки — умора! Но Гонт мне рассказывал, что у замка Кэри он вел себя геройски и вырвал победу в упорном сражении.
— Да-да, я знаю Вильяма, мне знакомы его штучки. А что он сказал о войске?
— Так уж одно к одному — разве может девица вести армию! Он не только согласился, сам упрашивал меня взять предводительство над его наемниками.
— И ты согласился?
— Конечно, как я мог упустить такой шанс? Разве я один…
— Роджер, ты просчитался. Если даже отец согласится поддержать тебя и ты прибавишь мою долю, то все равно не сможешь содержать…
Улыбаясь, Роджер позволил себе только взглядом поласкать свою умницу. «Какая скорая, сообразила лучше меня, все сложила и получила верный ответ».
— Ты не считаешь меня глупцом, Элизабет? — А про себя подумал: «Это надо было сказать с обидой; если начинаются комплименты, надо переходить к поцелуям». — Вопрос о содержании войска быстро решился, об этом я тебе расскажу потом, лишь добавлю, что Глостер будет продолжать платить, но через меня.
— Зачем это Глостеру? В память об отце? Не может быть, он люто ненавидел Роберта. Что, он полюбил тебя? Роджер, мне это не нравится: Вильям — мужчина особого сорта.
Херефорд продолжал улыбаться, но улыбка стала совсем иной.
— Я тоже ему полностью не доверяю, но дело обстоит не так плохо. У его щедрости есть хорошая причина. Ему достанется добрая половина добычи, если таковая будет.
— Половина? — вскрикнула Элизабет, вскочив со стула. — Ты не должен соглашаться! Ты проливаешь свою кровь, а он сидит в окружении ароматов и шелков в полной безопасности. Ему много и десятой доли!
— Не надо, Элизабет, он заслуживает много большего. Это еще и наши уши при дворе. Больше того, он немалым рискует, отдавая мне своих людей. А если я поверну против него самого? А если буду разбит?
— А если солнце утром не взойдет? — возразила она горячо. — Он ничем не рискует, и ты это хорошо знаешь. Твое слово дороже золота. Чем он рискует, если ты падешь? Готовым доходом из сундуков, набитых доверху золотом? Ты будешь лежать умирающим на поле брани…
Ее голос дрогнул, когда смысл сказанного дошел до сознания, она откинула назад свои тяжелые черные косы. Рука Херефорда с кубком вина застыла на полпути ко рту: ему было интересно, какой будет ее реакция, но она быстро справилась с собой.
— Думаю, — продолжала Элизабет уже не так сердито, — что Гонт и Сторм заберут вторую половину добычи, а тебе оставят славу.
Херефорд рассмеялся, сделав глоток, поперхнулся и закашлялся.
— Элизабет, нельзя смешить человека, когда он пьет. Ты плохо знаешь Гонтов, да и меня тоже. Они просят только возместить их расходы по возможности, и чтобы Генрих, взойдя на престол, оказал им милости в размерах их забот. Сам Гонт считает, и в чем-то он прав, что ничего особенного они не делают и наград не требуют.
— Тогда они глупцы, как и ты… Чу, собаки! Отец едет.
* * *
— Херефорд! — крикнул Честер и почти бегом направился через зал. — Слава Богу, рад видеть тебя!
Мужчины тепло обнялись; хотя Честер был намного старше, держались они друг с другом на равных, и церемонии для Херефорда были излишни.
— Как хорошо, что ты приехал, мой мальчик, нет — сын мой, говорю это от чистого сердца. Я не был бы более горд и счастлив, будь ты мне родным.
— Вот видишь, как следует приветствовать гостя, — сказал Херефорд, обернувшись к Элизабет. Он освободился из объятий Честера, но продолжал дружески держать его за руки.
— Не ехидничай, Роджер, — строго, но с улыбкой сказала Элизабет. — Что заслужил!
— Нет, ты послушай! Знаешь, чем дочь твоя приветствовала меня? Заявила, что доставляю лишние хлопоты. А раз я был озябший с дороги, она быстренько согрела меня, отхлестав своим язычком.
— Роджер!
— Элизабет! — передразнил он.
Честер спрятал довольную улыбку. Он правильно сделал, что написал Роджеру, и хорошо, что его не было, когда тот приехал.
— Тебе, Роджер, еще повезло. Мне здесь ничего не дают, чтобы согреться, даже сердитых слов.
— Вот так, все против меня, — с притворным негодованием Элизабет подошла поцеловать отца и, сделав реверанс, оставила мужчин наедине, заторопившись распорядиться согреть вина и принести факелов: на дворе стало темнеть.
— А почему ты в доспехах, Херефорд? Неужели Элизабет была так рассержена твоим приездом, что не предложила разоружиться, или ты боишься предательства в моем доме?
— Кроме шуток, твоя дочь — штучка, Раннулф, голыми руками ее не возьмешь, но дело не в этом. Мне нужно было кое-что с ней обсудить в связи с нашим браком, и мы за разговорами забыли про все. По правде говоря, за два последних года не припомню дня без кольчуги, так что я ее даже не замечаю.
Белесые глаза Честера обежали кругом зал и снова устремились на графа.
— Итак, правду говорят, что ты вступаешь в войско Глостера?
— Боже мой, ну и языки! — вырвалось у Роджера. — Кто тебе сказал? Недели не прошло, как это решилось у…
— Спокойно, Роджер, я знаю не только это. Значит, это правда? Я рад. И какие у тебя планы?
Херефорд потянул себя за ухо и провел ладонью по щекам.
— А мне бы надо побриться, — заключил он и, взглянув на Честера, продолжал: — Извини, я не избегаю ответа, а все думаю об Элизабет. Да, собственно, мне нечего избегать, потому что, кроме предварительного разговора с Гонтом о положении дел, никаких планов нет. Гонт считает, а я с ним согласен, что мне лучше сначала заняться моими личными делами. Да и слишком холодно сейчас, чтобы отправляться в поход.
— Не хочешь ли ты сказать, что пока все остается как есть? — сощурился Честер.
— Именно так. — Роджер потер шею, где кольчуга раздражала кожу поверх сбившейся под ней туники. С Честером надо ухо держать востро: мало того, что он был не во всем надежен, дураком он тоже не был. — Клянусь тебе, — продолжал Роджер, греша против истины, но не искажая правду буквально, — никаких конкретных планов не принято. Гонту хотелось поскорее домой, он постарел и быстро устает, а Сторм, сам, наверное, знаешь, в Шотландии. Глостер, — он брезгливо сморщился, — вообще никакого интереса не проявляет, а меня самого занимает кое-что другое.
— А ты изменился, Роджер.
— Что ты хочешь сказать? Я стал старше, повидал свет, но не думаю, что стал другим.
— Значит, клянешься, эге? — Честер внимательно следил за лицом молодого человека, бросая на него быстрые взгляды. — Не сомневаюсь, что ты говоришь правду, раз клянешься, но боюсь, твоя правда похожа на правду Сторма, когда тот клянется: полправды есть, а полправды нету!
Херефорд покраснел: замечание попало в точку.
— Что еще хочешь знать? Сам понимаешь, нам надо встретиться с ними еще, а сейчас какие планы? Ты тоже изменился, если приходится объяснять такие простые вещи.
— Мне объяснять не надо. Сам слышу и вижу, но не ожидал, что мне придется клещами вытаскивать из тебя новости.
— Какие новости еще надо? — спросил Херефорд с раздражением и так громко, что Элизабет, занятая слугами, услышала его и поспешила к спорящим. — Я сказал все, что знаю и чего ты еще не слышал. Или ты хочешь послушать какие-нибудь сказки?
— Ты не упомянул Генриха и что происходит во Франции. Это тайна?
Элизабет хотела было вмешаться в разговор, но, прочитав на лице Херефорда чувство облегчения, остановилась, чтобы слушать дальше.
— Ах Генрих! — пожал плечами Роджер. — Тут и рассказывать нечего.
— Ты заметно охладел по сравнению с последним разом. Что случилось?
— Охладел по отношению к Генриху? Нет, совсем не то. У него нет своей роли в ближайшем будущем, которое меня очень занимает… Он приедет, когда это будет безопасно. Дэвид Шотландский посвятит нас в рыцари. Тогда я присягну Генриху как наследнику английского престола. Это вполне по правилам. Стефан открыто не расторгал соглашения о том, что Генрих наследует его корону. Все как полагается. Я присягаю Англии, не связывая свою честь с королем Стефаном.
Выражение облегчения на лице молодого графа, которое Херефорд тут же попытался скрыть, Честер видел так же ясно, как и его дочь. Не ускользнуло от внимания Честера и замечание относительно предстоящих забот, но ему хватило ума не давить на юношу, терпение которого было уже на пределе. У него еще будет время узнать все интересное, решил Честер, считая Роджера слишком откровенным и прямодушным, чтобы долго хранить тайны. Не знал только Честер, какую школу прошел Херефорд за эти два года. Зато он был близок к истине, заметив, как изменился Херефорд. Взяв из рук дочери бокал вина, Честер выпил и заговорил снова.
— Ты продолжаешь считать Генриха нашим? Он молод. Сможет ли он собрать баронов под английской короной?
— Собрать? — засмеялся Херефорд. — Он просто сгребет их в кучу, если они заартачатся. Клянусь Господом Богом, Раннулф, Генрих — это фигура. У нас не было такой после смерти первого Генриха. А может, даже и почище будет: в нем соединились ярость и устремленность старого короля с добрым характером отца. Ему совершенно чужды замкнутость матери и угрюмость деда. Не знаю человека более жизнерадостного, кто бы так любил посмеяться и поболтать. Говорит он не умолкая. Его надо видеть. Он изъясняется по-французски, пишет на латыни и тут же, не поверишь, одним глазом что-то читает или просматривает счета.
— Значит, молодой король — само совершенство?
— Нет, конечно. Он — человек, и не без греха, но король он будет хороший. Он горяч и в гневе может сказать и сделать все, но быстро отходит, а тогда он справедлив. Кроме того, и это у него от матери, он прижимист, как ростовщик. Много не берет, но все ему полагающееся или принадлежащее держит цепко. Этот момент мы должны хорошо обсудить, отец, причем тщательно и не торопясь. До того как он приедет, надо хорошо рассчитать, что тебе принадлежит по праву и что ты еще надеешься от него получить. Это все надо записать, сделать несколько копий, на случай если грамота потеряется, в одних — свое, в других — что ты желаешь получить. Когда он приедет, прежде чем обеать ему что-то, пусть он эти грамоты подпишет, каждую в отдельности. И копию каждой держи у себя. Понял меня?
— Хорошо понял, Роджер, спасибо за предупреждение. Не следует ли мне сейчас заявить ему о своей поддержке?
— Нет. Переходи к нему, когда ты будешь нужен, и тогда заключай сделку. Он хороший партнер. Но если думаешь чем-то его подкупить и получить сверх уговора, ты просчитаешься. Кто бы ни был перед ним, друг или враг, он сначала король. Если бы собственные интересы занимали меня больше благополучия Англии, я бы с ним не пошел. Это скорее получишь у Стефана. Я по-братски люблю Генриха, и надеюсь, взаимно, но он пошлет меня к черту или на виселицу, только сунься я к нему с подобными делами либо за неповиновение, и сделает это не колеблясь, как с заклятым врагом.
— Но, Роджер! — воскликнула Элизабет.
— И никаких «но, Роджер», — оборвал он, повернувшись к ней. — Он несет нам мир и покой, чтобы мы женились, растили детей, умирали с миром. Не думаешь ли ты, Элизабет, что мне хотелось бы прямо с брачного ложа отправиться на войну, понимая, что скорее придется лечь в землю, чем увидеть ребенка, которого ты, может быть, мне принесешь? Пока нами правит Стефан, каждое оскорбительное слово и каждый клочок земли остаются поводом к тому, чтобы человек поднимал руку на другого человека. А кто им судья? Кто вмешается? Я готов выступить за короля, чтобы отстоять свои права, свои земли, но я также хочу оставить после себя след. Я не сложу оружия сегодня, чтобы снова браться за него завтра. Я желаю принести чистую присягу с ясным умом, не оскверняя ее мыслями об увертках от своего долга. Мой долг — биться за короля, а не поднимать против него бунт. Вы думаете, у меня не болит душа, когда я гляжу вперед, а еще больше — оглядываясь назад?
Роджер стряхнул с себя руку Честера.
— Пустите меня! Дайте дорогу, надо смыть с себя всю грязь, пока я в силах это сделать. Я все сказал!




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Рыцарская честь - Джеллис Роберта


Комментарии к роману "Рыцарская честь - Джеллис Роберта" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100