Читать онлайн Рыцарская честь, автора - Джеллис Роберта, Раздел - Глава двенадцатая в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Рыцарская честь - Джеллис Роберта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5.47 (Голосов: 15)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Рыцарская честь - Джеллис Роберта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Рыцарская честь - Джеллис Роберта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Джеллис Роберта

Рыцарская честь

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава двенадцатая

На день раньше конца отведенной ему недели Вальтер Херефорд, тяжело дыша, стоял в главном зале донжона небольшого замка Бурфорд. Он поздравил себя с чисто выполненной работой: против его ожидания, гарнизон замка оказался гораздо сильнее, и укреплен он был много лучше. Но он их ловко обвел вокруг пальца: его солдаты перегородили ручей, наполнявший крепостной ров водой, а потом вместо штурма стен сделали под них в мягкой земле подкоп. Он глядел на смотрителя замка и его семейство, сгрудившееся под охраной его ратников, и улыбался, вспоминая пораженных защитников замка, когда земля под ногами у них обвалилась и оттуда хлынули враги. Это было единственным вкладом Роджера в проведенное сражение. Он предложил прорыть тоннель, постепенно расширяя его и укрепляя кров досками на деревянных опорах. Когда достаточный объем земли вынули, опоры подожгли, земля обвалилась. А тем временем отвлекали внимание противника несерьезными наскоками то на стены замка, то на его ворота. Все было разыграно как по нотам.
Вальтер глядел на старшую дочку смотрителя, смазливую деваху лет четырнадцати, и улыбался; пленники понемногу стали успокаиваться. Вообще-то говоря, Вальтер и не разглядывал девицу. Женщины его особенно не интересовали; в случае нужды, когда не было любовницы, он обходился крепостными девками или просто шлюхами, но смотритель, конечно, этого не знал.
— Что вы хотите от нас? Мой замок теперь ваш, вы не могли бы обращаться с нами достойно?
Вальтер посмотрел на говорившего и не ответил. Вместо этого он сказал пару слов одному из солдат, тот быстро открыл стенной шкаф и подал ему кусок ткани. Это была тонкая шерсть для рубашки или сорочки. Вальтер обтер ею меч и сунул его в ножны. Продолжая улыбаться, он послал человека открыть ворота, чтобы Херефорд мог спокойно въехать в захваченный замок. Наконец, он обратил взор на обеспокоенного отца.
— Тебе надо было сдаваться, когда я подошел и предложил это. Тогда ты мог о чем-то просить. Теперь тебе ничего не осталось, только повиноваться или умереть, мне безразлично, что ты выберешь.
— Я сдался. Что вы еще желаете?
Вальтер только рассмеялся и вместо ответа приказал готовить хороший обед. Почему бы не пообедать, когда тут всего вдосталь? Некоторое время он наблюдал, как собирали трофеи, молча прикидывая стоимость добычи и сожалея, что не сможет распорядиться ею самостоятельно. Это и значит быть на службе у других, хотя располагаешь регулярным войском и обильным снабжением. Узнав шаги брата, он обернулся и сразу попал в крепкие, но нежные объятия Херефорда. Инстинктивно он отшатнулся сначала, но уступил и позволил ему поцеловать себя, потрепать по плечу и снова поцеловать.
— Довольно, Роджер: Мы расстались всего час назад, не десять лет.
— Хвала Деве Марии, ты цел. Цел! Боже, как я молился!
Вальтер освободился от объятий, недовольно сморщился, привычно раздираемый между удовольствием и раздражением от любви и заботы, которые открыто выражал его брат.
— Да что могло случиться! Штуку ты придумал отменную! Разве это бой? Можно сдохнуть, сколько ты всего знаешь!
Смеясь с облегчением, Херефорд потрепал темные волосы брата, когда тот скинул кольчужный капюшон.
— Ворчи, ворчи, пес неблагодарный! Но знаешь, одно дело, когда дерешься сам, и совсем иное, когда с твоим противником дерется другой, а ты стоишь и беспомощно наблюдаешь. Не дай Бог еще раз пережить такое!
— Ага, понял, каково это! Может, теперь не будешь выскакивать и заступаться за тех, кто в этом не нуждается! — Вальтер указал на пленников и переменил тему разговора. — А что делать с этими… и с трофеями?
— Казна у них здесь? — уточнил Херефорд. — Возьми себе что нравится, но в разумных пределах, остальное передай счетоводам. А пленных… Наемников среди них нет?
— Нет.
— Крепостные пусть идут на свои поля. Они не посеют — нам не есть. А солдат… сколько их? — Вальтер пожал плечами. — Их разбить на партии и отправить по разным гарнизонам. — Тут он обратился к благородным пленникам. — Жаль, что он живой. Отсек бы ему голову, и дело с концом. — Жена и дочь начали плакать, мужчина стал безобразно серым. — Эти мелкие вассалы — настоящая беда. Он не представляет цены для своего господина, наверное, и для нас он не хозяин дома. Как твое имя, несчастный?
— Сэр Роберт Тревор.
— Тревор, Тревор… — Херефорд тряхнул головой. — Имя мне ничего не говорит. А тебе, Вальтер?
— Ничего.
— Ну…
— Милорд, я сдался, рассчитывая на милосердие. Если бы мне хотелось умереть, я бы сражался, и это обошлось бы вам в десятки бойцов.
Херефорд заскучал. Все это было чепухой, на которую жалко тратить время. Он склонялся к тому, чтобы мужчин казнить, а женщин отослать, но если помилование обещано, он был обязан его дать.
— Помилование ему обещал?
— Я не ударил, когда он склонился, но ничего не обещал.
— Тогда он твой. Может, Оксфорд заплатит за него немного серебром. Поступай, как знаешь.
Поздним утром следующего дня Херефорд проснулся, ворча от боли и раздражения. Но придя в себя и глянув на рассерженного брата, разразился смехом. В замке была только одна нормальная постель смотрителя и его жены, братья выбрали ее для ночлега и улеглись вместе, как спали в детстве. Последние несколько лет Херефорд делил постель с лицами иного пола, и по тому, как смотрел на него Вальтер, понял, что пребывание в постели еще одного тела побудило его во сне к некоторым действиям.
— Я обычно с мужчинами не сплю, — стал оправдываться Херефорд, продолжая смеяться.
— Надеюсь! А если у тебя есть такая пакостная склонность, то старайся не делать этого, чтобы не соблазняться.
Это еще больше рассмешило Херефорда.
— Да нет же! Видимо, мне показалось, что ты — женщина.
— Ему показалось!.. А мне не показалось!.. — Вальтер продолжал орать, но постепенно до него доходил смысл произошедшего, и он тоже стал смеяться. — Ну, доложу я тебе, и девиц ты себе подбираешь! Уж на что я непривередлив, и то на такую, с плечами, в латах и с ногами, как у медведя, я бы не позарился!
— Бр-р, — замотал головой Херефорд, — не надо портить себе утро. Давай подниматься. Смотри, светло уже совсем.
— Ты вставай, а я всю ночь отбивался от тебя, — отвечал Вальтер. — Чтоб я еще пустил тебя к себе в кровать, дудки! Даже без грязных поползновений ты все равно норовишь залезть на компаньона. Бедная твоя жена!
Когда Вальтер вышел к брату в зал, от хорошего настроения Херефорда не осталось и следа. Он был таким мрачным, что весело настроенный Вальтер отшатнулся от него в притворном страхе. Не дав брату открыть рта, быстро заговорил:
— С таким выражением ты мне, пожалуй, пока ничего не говори. Дай мне сначала поесть. С полным желудком я храбрее.
Не откликнувшись на шутку, Херефорд толкнул к брату лежавшие перед ним два небольших свитка. Письмо матери вызвало в нем раздражение: прочитав его наспех, он толком даже не понял, чего она от него добивается. Но второе, написанное крупным и тяжелым почерком лорда Сторма, его просто убило. Вальтер начал медленно читать, шевеля губами, Херефорд не мог дождаться, когда тот закончит, и вспыхнул:
— Так тебе на неделю хватит! Гонт умер. Умер! Два месяца назад я видел его крепким и здоровым.
— Что же тут поделаешь? Он старик. Хотел бы я столько пожить и умереть, как он, в покое.
— Да понимаешь ли ты, что это значит? Я просто чувствую, что Господь отвернулся от нас. Схоронив Гонта, Сторм… теперь сам Гонт… он не сможет оставить свои владения, пока все вассалы не дадут ему присяги, а это затянется на месяцы!
— Ну и что тут такого? Ты и не мог ожидать от него помощи в войне. Во всем другом он будет верен слову отца и тебе не откажет, тут нет сомнений. Чего тебе надо? Садись и ешь.
Херефорд открыл было рот, но тут же умолк. Два года назад он бы разразился слезами и стенаниями, но эти годы были для него суровой школой. Вальтер не понимал, что на него обрушилось. Он не знал ничего о приезде Генриха и о том, что Сторм должен был встретить его. Это возлагалось на Арундела, но Херефорд не доверял ему, как Сторму, а кроме того, жена его, леди Алис, слишком ретиво интересовалась Генрихом, допускать ее сюда было никак нельзя. Без Сторма, который мог сказать Арунделу «нет!», тот спокойно может прихватить ее с собой или поведать ей… Об этом лучше не думать, кусал себе губы Херефорд. При этом ему пришло в голову, что скорее надо злиться на себя самого. Во-первых, он чуть не выболтал Вальтеру, чего тому знать вовсе не следовало. А потом, чем он лучше леди Алис, если ведет себя как тряпка!
Свои мучительные чувства Херефорд называл злостью, и переживания, ими вызванные, походили на гнев, но на самом деле Роджер Херефорд терзался страхом. Уже который раз его тщательно разработанные планы, вот-вот готовые принести плоды, летят прахом. И всякий раз удар, причем без всякого злого умысла, следует от тех, кому он верит больше всего! Стоит ему только после некоторого успеха приподнять голову и освободиться от преследующей его угнетенности, как новое несчастье ставит все с ног на голову. Стоит ему сделать шаг вперед, его тащат на два шага назад. Казалось, ему свыше дается указание остановиться, как будто кто-то громко предрекает, что чем больше он будет стараться, тем горше ждет его поражение. Знамения, казалось, ясно говорили: тебя покинут, ты пропадешь! Он не боялся политической измены со стороны Глостера или Честера, на это у него легко найдутся контрмеры. Такой предательский удар можно ждать от смерти. Вот так покинул его Алан, сделав правой рукой Вальтера, на которого он не мог полностью положиться. Могила Алана на херефордском кладбище была еще свежей, скоро она зарастет травой, какая поднималась за окном под яркими лучами весеннего солнца. У Херефорда перехватило дыхание, он потянул на шее кольчугу, мешавшую дышать. А может, смерть его самого?.. Он встряхнулся, отогнал тяжелые мысли. Умирать так умирать, но пугаться этого, когда никакой опасности в поле зрения нет, значит расписываться в собственной никчемности.
От таких мыслей ему стало совсем худо. «Боже, прости мне глухоту к предвещаниям Твоим! Я слышу их, я хочу повиноваться, но не могу! Я присягнул именем Твоим помочь Генриху занять престол. Это дело справедливо. Смилуйся надо мной и над моей землей окровавленной! Боже всемилостивый, если судишь мне пасть, не дай погибнуть по слабости и в бесчестье. Пусть я умру, если надо, но пусть храбрость не оставит меня!»
Вальтер, тоже угрюмый, сидел с письмом матери, которое поставило его в тупик. Он стал читать его второй раз, вдумываясь в каждое слово, но результат был практически тот же.
— Роджер, а мама о чем пишет? Ты понял? — спросил он нетерпеливо. — Эй, дьявол тебя возьми, что с тобой? Неужели старик так дорог тебе; я думал, ты ближе был со Стормом.
— Вообще о смерти думаю, — повернулся к нему Херефорд. — Не могу поверить, что не увижу больше Гонта… Алан — в объятиях земли, из них уже не вырваться… Что ты про маму спросил? — оживился он, не желая делиться с Вальтером своими страхами.
— Спросил, о чем это проклятое письмо. Ты ведь не будешь в самом деле разводиться с дочерью Честера? Если не доверяешь ей, уж лучше посадить ее под замок. Просить разорвать брак и тратить на это приданое Честера в такое время — это же рехнуться надо!
Гнев был лучшим лекарством исправить Херефорду настроение. Он подошел к столу, схватил письмо и быстро его перечитал. Когда он оторвал от письма взгляд, он одновременно смеялся и трясся от ярости, так что Вальтер не знал, с каким братом иметь дело.
— Ну, бабы! Ну, бабы! — воскликнул Херефорд. — Вот еще на мою голову! Ей-богу, если мужчин сотворил Господь, то женщин — сам черт, чтобы всех отправить в ад! Нет, кажется, я прикончу их обеих. Ты когда-нибудь слышал такое? Слышал? Одна психопатка вдруг взъелась на меня — убей, не знаю за что, Бог видит, ничем я ее не обижал, — как сука бесхвостая несется через всю Англию, путает мне все планы, над которыми я корплю месяцами, я из-за нее едва не лишился головы, губит моих телохранителей и лучшего верного слугу — и после всего не соизволит объясниться! Зато все это она выплескивает матери, которая и так ее не любит! Господи, Боже мой! Я излуплю ее до полусмерти, как только увижу! А тут вторая идиотка — подумай только, родная мать, и такая безмозглая дура! — мало ей, что натворила мне первая, теперь эта уговаривает меня избавиться от жены и от ее приданого, конечно, ради моего собственного и ее благополучия! Ей и этого мало! Чтобы доказать свою любовь ко мне, она хочет устроить еще и политический разгром! — Херефорд набрал полную грудь воздуха, ему определенно сделалось лучше. — И эту я тоже излуплю до полусмерти!… — продолжал он прокашлявшись. — В довершение всего, она мне сообщает, что моя стерва-жена намеревается писать мне о том же и что я должен ее послушаться! — Он снова закашлялся. — Я не слушаюсь ее саму с семи лет, как только ушел с женской половины! А уж моя баба, еще более безмозглая и упрямая, как свинья, послушается ее, напишет отцу и потребует от него возмещения ущерба!
Доведя себя до царственного гнева, Херефорд выдохся, он буквально лишился дара речи. В этот момент ярость была для него лучшим лекарством, поскольку чувство безысходного отчаяния, преобразованное в гнев, обратилось на конкретный объект и развеяло на какое-то время все страхи. Больше того, это был гнев, который не мог держаться долго. И вот уже чувство юмора брало верх над гневом, а Вальтер, уронив голову на руки, просто трясся от хохота.
— Так тебе и надо, — с трудом проговорил он сквозь смех, — не стоило с ними связываться. А потом, глупости все это. Ты просто напиши Честеру, что это просто бабий вздор.
— Я не только напишу Честеру! Ух, попадись они мне в руки! Ох, и проучу же я их обеих! Ах, как я их отделаю! — Херефорд еще тяжело дышал, но всепобеждающая улыбка уже начинала изгибать его губы. И Bof он уже тоже заливается смехом. — Вся соль в том, Вальтер, что глупее всех я сам. Ведь я пальцем не трону ни ту, ни другую, потому что люблю их, а теперь даже еще больше… Они такие женщины!
Вальтер недовольно махнул рукой.
— Что ты удивляешься, когда мать морочит тебе голову, если ты сам точно такой же! Я это всегда говорил и буду говорить.
— Наверное, ты прав, но мне почему-то этот кавардак по душе. Смешнее всего, что я не расстанусь с Элизабет, даже если она это сделала умышленно, хотя я в это и не верю… но она сама признается в этом матери… Ты представляешь? — он снова начинал яриться. — Это какой же идиоткой надо быть! Судьба целого королевства могла зависеть от сумасбродства одной бабы! Но, видно, Господь не отвернулся от нас совсем. Пожелай он нас покарать, более удобного момента для этого не было!
Излив так свои чувства, хорошо освежившись и взбодрившись, Херефорд бросился к составлению и рассылке своих реляций. Отправив курьеров, как гигант, в которого писание писем вдохнуло новые силы, он приступил к планированию согласованных с братом действий. Взрыв гнева вызвал прилив такой энергии, для которой все проблемы были нипочем. Если все сложится удачно, они смогут за неделю-другую овладеть еще одним небольшим замком и начать осаду третьего. Это дело он оставит полностью на ловкого Вальтера, а сам с небольшим отрядом как можно скрытнее отправится на встречу с Арунделом и Генрихом. В случае успеха самостоятельной операции Вальтер сможет перейти к рейдам на юге. Заниматься этим Вальтеру нравилось и скоро не надоест. Такие же действия там будут предпринимать Солсбери и Джон Фитц Джильберт, в то время как он сам вместе с Генрихом оправится на север в Шотландию, прихватив по пути Честера. Дальше ему останется только выбрать объекты для своих ударов.
* * *
Херефорду, конечно, вовсе не нужно было убеждать Элизабет, что он и не думает затевать развод. Она, безусловно, упряма, но не настолько глупа, чтобы обеспокоиться этой суматохой леди Херефорд. Она прекрасно понимала свое политическое и финансовое значение для своего господина, что в конечном счете перевешивало все остальное. Она также ни под каким видом не стала бы писать отцу о своей вине и несчастье. Когда Элизабет получила первое письмо от мужа, леди Херефорд еще пребывала в гневе и приготовилась принять меры, чтобы сделать жизнь Элизабет в Херефорде невыносимой. Она тоже пришла к заключению, что сын не может допустить развода с Элизабет, но считала справедливым, если он водворит жену в ее собственное имение. Но и этот расчет не оправдался, когда вскорости после такой ссоры Элизабет стала получать от мужа письмо за письмом, и тогда леди Херефорд решила, что единственный путь избавиться от нежеланной невестки — это самой ее выжить, а потом сказать, что та убралась по собственной воле.
До того как от Херефорда прискакал следующий курьер, прошел целый день, ставший для обеих дам по разным причинам одинаково трудным. Леди Херефорд уже начала свою операцию по выживанию невестки и оттого чувствовала себя прескверно, хотя Элизабет, поглощенная своими заботами, этих приготовлений даже не заметила. Леди Херефорд, конечно, побаивалась немного, что Роджер узнает о ее проделке, но больше всего ее огорчала собственная жалость. Элизабет выглядела дурно; ее бледность придала коже зеленоватый оттенок, глаза провалились, а под ними — черные круги. Большую часть дня Элизабет сидела, устремив взгляд в пустоту. И не вмешайся Херефорд со своими письмами, его мать уже была близка к тому, чтобы пытаться утешить девочку. Она твердила себе, что Элизабет недостойна ее сына, но, оставаясь женщиной благочестивой и доброй, все больше склонялась к мысли, что такое отношение к Элизабет диктует ей ревность.
Для Элизабет просьба Роджера обратиться к отцу в качестве его посредника была теперь очень некстати. В другое время она охотно бы взялась за это поручение, видя в нем признание своей полезности и будучи уверенной, что она в состоянии его выполнить. Но сейчас, когда самое плохое миновало, она пребывала в недвижном состоянии исцеления, затягивания душевных ран. Его просьба вновь бросала ее в бездну отчаяния, где не было веры в себя. Она чувствовала, что с отцом ей не справиться, что он будет задавать ей вопросы, на которые без подсказки Роджера самостоятельно ей не ответить. Иметь дело с Честером непросто, и кто это знал лучше его дочери! Поэтому, сделай она неверный шаг, или случись у него самого что не так, он запросто может отвернуться от Херефорда. Элизабет знала также, что из одного упрямства и назло кому угодно он может действовать себе же во вред, и боялась в своем нынешнем состоянии сделать и сказать такое, что толкнет его на пагубный для себя и для мужа путь.
Перед тем как улечься в постель, Элизабет машинально расплетала косы, задумчиво уставившись в зеркало перед собой. Вглядевшись в свое отражение, она уронила голову на руки и зарыдала. Если с этими провалившимися глазами и печально опущенными губами она явится перед отцом, он сразу решит, разуверяй его или не разуверяй, что Херефорд с ней обращается жестоко, и она одним своим внешним видом опять нанесет удар по замыслам мужа. Она не может ехать в Честер, не может! А кроме того, и не хочет. Может быть, Роджер вернется… Даже если ему не захочется видеть ее. Может статься, что он будет продолжать думать о чудовищности ее проступка, а она, уехав, не сможет еще раз сказать, как раскаивается, не сможет, надо это добавить, разжечь у него страсть. Она перечитала последние строки его письма, где он холодно просил не беспокоиться о нем, и, чувствуя себя несчастной, забралась в постель. Как ей теперь не хватало его тепла, его ласки, которую она так часто отвергала! Элизабет еще не осознавала, но уже началось ее душевное воскрешение: теперь она нуждалась в Роджере, чтобы он ее утешил, она больше не носилась со своим горем, как наседка с яйцом. Его ласка больше не будет утяжелять ее вины. Чувство этой вины ее никогда не покинет, этот шрам на совести Элизабет будет носить до гробовой доски и со временем начнет ценить его как драгоценность, когда, годы спустя, поймет, что это горе превратило ее в настоящую женщину.
Следующий ужасный день начался смертью еще двоих раненых и вылился в настоящий кошмар с прибытием второго курьера от Херефорда. Леди Херефорд читала послание сына, не веря собственным глазам. Никогда еще Роджер не писал ей таким стилем. Он был вне себя. Эта ведьма его просто околдовала. Но, взглянув на невестку, тоже читавшую письмо от Роджера, она увидела, что Элизабет позеленела еще больше. Действовали на Роджера колдовские чары или не действовали, но письмо жене было явно не любовным.
— Мадам, я должна покинуть Херефордский замок, — с трудом выговорила Элизабет.
Значит, Роджер все-таки выгоняет ее из замка! Вместо радости сердце леди Херефорд упало. Ну зачем она написала Роджеру тогда и выдала признание Элизабет!
— Не надо, Элизабет, этого делать. Роджер сейчас сердит, но это не будет длиться вечность. Если ты уедешь, тебе все равно придется вернуться, потому что своим следующим письмом он сам попросит об этом. Посмотри, — она протянула Элизабет свое письмо, — он и на меня ужасно разгневался.
Сначала Элизабет хотела отказаться от предложения, хорошо зная, что, если бы Роджер захотел познакомить их с тем, о чем он сообщал каждой из них, то написал бы общее письмо, сэкономив пергамент и силы. Но колебалась она недолго; ее тронуло выражение женской солидарности леди Херефорд, что было еще одним признаком исправления ее настроения, ну и, конечно, было любопытно. Когда она брала письмо леди Херефорд и протягивала ей свое, в ее глазах мелькнула искорка смеха — первая с того злосчастного дня принятия решения отправиться в Колби. «Если бы нас видел сейчас Роджер, его бы хватил удар», — подумала она.
— Элизабет, тут Роджер ничего не говорит, чтобы ты уезжала! Он сердит, это так, и ты не должна выводить его из себя самовольными действиями, даже если тебя и обидели его слова… И должна сказать, что тебе не на что обижаться. На твоем месте, говорю это дружески, я бы сейчас без его указания никуда не уезжала. Сама знаешь, что получается, когда поступаешь ему назло. — Леди Херефорд не могла удержаться, чтобы не сказать это, и Элизабет потупилась, но преднамеренное напоминание ее греха против ожидания не причинило ей большой боли. — Если ты решила уезжать лишь потому, что он просит тебя быть доброй снохой, можешь не беспокоиться. Мне это вовсе не нужно, а ему больше ничего говорить не стану, раз он не желает слушать моих советов.
Это было очень мило с ее стороны, и Элизабет сама поделилась с ней некоторыми обстоятельствами.
— Я еду по его распоряжению. Об этом он просил меня во вчерашнем письме. Мне надо отправиться в Честер. Вернусь, как только смогу.
Элизабет по-прежнему не хотелось уезжать, она все еще сомневалась, сумеет ли уломать отца, но теперь она решила попытаться. На ее решение повлиял жесткий выговор от Херефорда, вызвавший в ней легкое раздражение, на которое, ей казалось, она была уже не способна. Еще более важным оказалось краткое и решительное заявление Роджера в письме матери, что жена ему нужна и без нее он не может. Здесь Элизабет невольно улыбнулась: эти слова предназначались не ей. Ах, как бы она могла подколоть его за позу мужа-деспота, который и не подозревает, что две женщины, даже не любя друг друга, могут объединиться против мужчины, намеренного их вышколить!
* * *
Необычайно холодный и дождливый март сменился теплым и солнечным апрелем. На мирных полях честерских угодий появилась нежная зелень молодых всходов. Дымка такой же нежной зелени окутывала ветви дуба, бука, лиственниц и осин, обещая щедрую тень и летнее великолепие. По пути к родному дому на сердце Элизабет стало удивительно легко, и она стала мурлыкать какую-то песенку, где говорилось о приходе весны. В самой глубине души оставалось что-то отчаянно черное, что могло всплыть наружу, оглушить и сломить ее, но это было очень далеко. А впереди ее ожидало немало приятного и радостного, хотя встреча с отцом поначалу была какой угодно, но только не радостной, потому что битье, о котором Элизабет все время говорила, она получила от Честера. О ее прегрешении он узнал от Линкольна, который с большим удовольствием поиздевался над своим сводным братом за негодное воспитание дочери. Вдвойне разъяренный ее поступком и срамом, который этот поступок на него навлек, он встретил Элизабет оплеухой, уложившей ее на землю. Она поднялась, и он с воплями набросился на нее снова. Честер решил, что она приехала к нему просить защиты от гнева мужа. Загораживаясь от его ударов, она сначала пыталась ему что-то объяснять, но Честер был невменяем, продолжал ее колотить и проклинать. Она была уже вся в синяках и сама разозлилась не на шутку. То, что ее не понимают и даже не хотят выслушать, привело Элизабет в ярость и полностью освободило от депрессии. В конце концов она применила свой старый способ защиты: сама обложила его крепкими солдатскими выражениями и схватилась за свой маленький кинжал. Честер знал на опыте, что этот кинжальчик может больно ранить, и отступил. Отец и дочь стояли друг против друга пунцовые от бешенства и тяжело дышали.
— Вон отсюда, — крикнул Честер, — вон! Чтобы ноги здесь твоей не было! Херефорд тебя убьет и правильно сделает. Иди прячься в другом месте!
Внезапно его гнев сменился выражением глубокого уныния.
— Элизабет, почему?! Как ты могла! Зачем?
— Не буду тебе отвечать, хоть убей меня на месте! Можешь обо мне не беспокоиться. Я уйду. Дай мне горы золота, я не пробуду здесь и часа дольше, чем мне надо. «Прячься!» Я лучше тебя защищусь и от Херефорда, и от кого хочешь. Я скорее сдохну, чем попрошу твоей помощи! — Она перевела дух и сказала спокойнее: — Я приехала по поручению мужа и только ради него одного имею с тобой дело.
— Да что он, с ума сошел, доверять тебе после этого! Не может быть! Он еще в своем уме.
Элизабет сразу пришло на ум решение ее задачи, и гнев ее мгновенно утих. В своем падении она растоптала гордость, и это оказалось на руку! Иначе она не смогла бы заставить себя произнести слова, которые приготовилась сказать:
— У него не было другого выхода. Он не мог послать гонца мимо Шрюсбери. Он и мне, дуре проклятой, не мог многое доверить, поэтому он ничего не передает, кроме просьбы собрать вассалов, набрать наемников и быть готовым на вторую неделю мая.
В довершение она показала ему первое письмо Херефорда, и Честер, поверив ее объяснению, больше ничего не спрашивал. После этого препятствия все было уже легко. Честер охотно согласился сделать, что его просили, таким образом Элизабет удалось то, в чем надежды на успех, казалось, не было. Их шумная ссора других последствий не имела. Элизабет несколько недель провела с отцом, восстановила за это время с ним мир и увидела, как начало собираться войско. Она была счастлива. Лишь одно темное облако омрачало светлый горизонт: от Роджера снова не было никаких вестей. Страхам она не поддавалась и, пока могла, радовалась весне и своему успеху.
* * *
На истерзанном войной юге, по которому ехал Роджер Херефорд, весна являла совсем другое лицо. Поля оставались невозделанными, часто попадалась выжженная стерня — след прошлогодних набегов; немногие уцелевшие на этих землях крестьяне прятались по оврагам или, обессилев от голода, с протянутой рукой просили милостыню. Херефорд бросал им медные монеты или приказывал оставить мешок с зерном, но чаще просто не обращал на них внимания: картина бедствия была всеобщей, и чувства притуплялись, а кроме того, его одолевали свои заботы. Солсбери и Джон Фитц Джильберт справились со своей задачей и приступили к новой; они с Вальтером взяли Бамптон, а замок Харвелл сдался им без сопротивления. Сейчас Вальтер занялся осадой Шривенхема. Если он возьмет его, Фарингдон будет фактически окружен. При воспоминании о Фа-рингдоне у него под ложечкой шевельнулся червячок: под Фарингдоном он едва не потерял все — речь шла не о жизни, а о его чести и власти. Он отогнал неприятные мысли: очередь Фарингдона не пришла. Может быть, когда они с Генрихом вернутся из Шотландии, но не сейчас.
Генриха он ждал с нетерпением. Во-первых, с приездом герцога Анжуйского сразу облегчается его бремя ответственности; во-вторых, вступают в действие огромное влияние молодого политика и его неукротимый, если выражаться осторожно, оптимизм. С прибытием юного претендента на трон шаткие союзники Херефорда обретут стойкость, к ним присоединятся многие другие, кто ранее не верил, что Генрих сдержит свое обещание и приедет. Независимые дворяне скорее будут сдавать свои замки, потому что Генрих может надежно подтвердить их права на землевладения, тогда как Херефорд мог только обещать это.
Лишь два момента омрачали Херефорду приятное ожидание. Один — это глубоко спрятанное, но стойкое чувство тщетности, с которым он все время безуспешно боролся и которое периодически накатывало на него, главным образом по ночам или в пору вынужденного безделья. Второй — глубочайшее отвращение к торгу с Генрихом, который ему предстоит провести. Это он намеревался совершить прежде всего, даже не приступая к рассказу о том, что сделано и что еще предстоит. Херефорд считал свои требования вполне разумными, поскольку речь шла в основном о подтверждении того, что ему уже принадлежало по праву наследования или было завоевано личной доблестью. Он также хотел просить титул для Вальтера, дельце тоже простое, потому что дающие основание для титула земли тот уже приобрел, хотя способ их приобретения может оказаться Генриху и не по вкусу. Все дело было в том, что даже на самые обоснованные просьбы Генрих соглашался без большой охоты. С землями и титулами он был особенно прижимист, понимая, и вполне резонно, что чем меньше он раздаст сейчас, тем больше этих подарков сможет сделать потом. Все свои просьбы Херефорд преподнесет в готовом для подписания виде и не сомневался, что Генрих в конце концов прошение подпишет, но предстоящие уговоры и упрашивания наводили на него тоску.
— Вильям! — позвал он Боучемпа. — Пошли гонца к Арунделу… Нет, лучше поезжай сам. Скажи все, что полагается. Думаю, лорд Сторм… я говорю о герцоге Гонте, никак не привыкну его так величать… уже отписал Арунделу, но если не писал, объясни, почему вместо него еду я.
— Слушаюсь, милорд.
— Вильям…
— Да?
— Объясни тактично. Не заставь Арундела ершиться.
— Вы хотите, чтобы я не повторял, что вы ему не доверяете и что, по вашему мнению, жена у него — смазливая дура? Нет, милорд, от этого я воздержусь. Мне вернуться назад?
— Если только он нас не примет.
Арундел их, конечно, принял, но радости по этому поводу у него не было. Он никогда не соглашался с выдвижением в лидеры Херефорда, считая себя более подходящим для этого. В известном смысле здесь резон был: он уже человек зрелый и давно стоял на стороне Генриха, но Гонт главную надежду возлагал не на него, а на Херефорда, и, что было еще существеннее, против него решительно возражал Глостер, по мнению которого, Арундел и без того был слишком влиятельным. А кроме того, замки Арундела, откуда можно было нападать, находились значительно ближе к владениям Глостера, чем замки Херефорда. Вильям Глостер не был любителем воевать и, чтобы уберечь себя от этого, в отношениях со своими соседями проявлял осторожность.
К счастью, Херефорду и Арунделу не пришлось долго терпеть друг друга. Погода стояла хорошая, из Франции дул попутный ветер, несший аромат весны и соленые брызги, так что Генрих появился точно, как обещал.
Первое мая, приход весны. На мирной земле шумел народный праздник. Дамы и господа в своих лучших нарядах шли на мессу, затем выезжали на природу — не охотиться, а просто погулять; они срывали цветы, завтракали на траве и танцевали. Был выходной даже для крепостных, господа щедро оделяли их выпивкой и закуской; устанавливали «майское дерево» и вокруг него водили хороводы, на что одни священники смотрели милостиво, другие с осуждением отворачивались, а третьи в своих проповедях клеймили их как проявление язычества. Но Первомай оставался Первомаем, и все простые люди радовались приходу весны. Лорды милостиво улыбались, крепостные шли в лес, куда им в другое время разрешалось входить только за особую плату, и тащили оттуда охапками хворост и дрова для больших праздничных костров, которые будут гореть всю ночь. В их красном свете, отбросив всякое приличие, веселились подвыпившие и разошедшиеся господа, вместе со своими женами соизволившие досмотреть на древние крестьянские обычаи.
У Херефорда не было возможности веселиться на Первомае, но атмосфера праздника захватила его, поэтому, взбегая по трапу на корабль, чтобы приветствовать своего повелителя, он лучился радостью. Благодаря большей подвижности и меньшему чувству достоинства он несколько опередил Арундела, и когда помпезный джентльмен появился, Херефорд был уже поднят с колен и заключен в дружеские объятия.
— Милорд Арундел! — приветствовал его Генрих, протягивая руку для поцелуя.
Пожилому джентльмену было неловко преклонять колени, когда Херефорд стоял, дружески обнятый за плечи, и Генрих это заметил. Он жестом освободил Арундела от коленопреклонения: в королевских почестях он не нуждался, ему нужна была королевская власть.
— Для этого у нас будет время, Арундел, когда я получу корону. Ты хорошо выглядишь. Как твоя милая жена?
— В отличном здравии и наилучшем виде, сир, не дождется, чтобы приветствовать вас в нашем доме.
— А твоя, Роджер?
— Ха-ха, свою Элизабет я посадил под арест, милорд! Она слишком хороша, чтобы при вас оставлять ее без присмотра, и слишком хорошо разбирается в людях, чтобы устоять против вас. А вообще-то говоря, давно ее сам не видел. Был слегка занят вашими делами.
— Ну и репутацию ты мне создаешь! Как не стыдно! Хочешь, чтобы мои вассалы разбежались, боясь, что я стану соблазнять их жен? Уж не твою, Роджер, это точно. Рядом с твоей физиономией все остальные мужчины выглядят, как кроты.
— Если хоть раз увижу рыжего крота с веснушками, постригусь в монахи… или брошу пить вино.
Генрих шутливо стукнул Херефорда, отчего тот пошатнулся. Гость был ростом меньше своих приближенных, чуть ниже среднего, но шире в плечах. В восемнадцать лет его плотное квадратное тело с короткой, как у быка, шеей обрело полную мощь. Волосы имели рыжеватый оттенок, а лицо щедро усыпано веснушками. Подвижный рот, в улыбке открывающий крепкие зубы, несколько смягчал квадратный волевой подбородок, который выдавал жесткий характер. Но самыми заметными были глаза поверх ничем не примечательного носа. Небольшие, с короткими светлыми ресницами, они были такого яркого серого цвета, а взгляд их был столь пронзительным, что лишь самый тупой мог обмануться мягким и добродушным выражением лица. Конечно, совсем в добродушии Генриху отказать было нельзя, но в целом его характер был жесток. Увидев, что Херефорд охнул и побледнел от удара, он испугался:
— Боже мой, Роджер! Сделал тебе больно?
— Вы же сильны, как буйвол. А я ключицу сломал пару недель назад, она еще не совсем срослась. Ничего, не обращайте внимания.
— Сломал ключицу? Что за мальчишество! Небось лазал по деревьям или пьяный свалился с лошади?
— Милорд, — вмешался Арундел, шокированный и смущенный этим легким подтруниванием между королем и его вассалом, — нам следует сойти на берег.
Арунделу не нравилось и скромное одеяние Генриха, при том, что он сам и Херефорд были одеты значительно торжественнее. На королевиче были великолепные доспехи, но панталоны, верхнее платье и плащ — из грубой шерстяной ткани. Башмаки и пояс из отличной мягкой кожи не имели ни позолоты, ни украшений из камней и были изрядно поношены. Генрих сбежал на берег, рассмеялся, угодив в воду, сам выбрался, отказавшись от протянутых рук, и проворно вскочил на коня, также не обратив внимания на услужливо предложенную помощь взобраться в седло. Дорогой он беспрестанно смеялся и разговаривал с вельможами и сопровождающими военными, останавливался поговорить с празднующими крестьянами, объясняясь с ними при помощи жестов и через переводчика. «За два года ничуть не изменился, но что простительно мальчику в шестнадцать лет, негоже для мужчины, собравшегося на войну за престол», — хмурился Арундел.
Совсем другого Генриха увидел бы Арундел через несколько часов, если бы наблюдал его, когда Херефорд выставил ему свой счет: Генрих, когда требовалось, держался с большим достоинством. Он мог обаять и умел побеждать в спорах, так что Херефорду пришлось употребить всю свою настойчивость.
Херефорд и Генрих засиделись за бумагами до поздней ночи, когда погасли даже праздничные костры. Арундел, сидя в кресле, клевал носом и называл их сумасшедшими, а они, склонив светлые головы над столом, совершенно зарылись в карты и пергаменты с планами операций, путями снабжения и отхода, количеством живой силы и оружия, детальными сведениями о местности. Ни с чем подобным Арундел за долгие годы, проведенные в войнах, не встречался и никак не мог взять эти премудрости в толк, сколько те ему ни объясняли, говоря то хором, то каждый по отдельности.
— Пустая трата времени, — ворчал Арундел. — Давайте нападать и захватывать замки, где противник слабее и где нам удобнее. Мы его опустошим, и он сдастся.
— Согласен, — резко возражал Генрих. — Но вы заодно опустошите и страну. А я сюда пришел не развлекаться. Во-первых, я здесь, потому что имею право стать королем, а во-вторых, в стране должны быть власть и достаток. Какой смысл быть королем разоренного царства? Я желаю победить, но при этом пощадить страну, насколько это возможно, чтобы иметь что-то, чем можно было править.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Рыцарская честь - Джеллис Роберта


Комментарии к роману "Рыцарская честь - Джеллис Роберта" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100