Читать онлайн Пламя зимы, автора - Джеллис Роберта, Раздел - ГЛАВА 21 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Пламя зимы - Джеллис Роберта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.57 (Голосов: 7)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Пламя зимы - Джеллис Роберта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Пламя зимы - Джеллис Роберта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Джеллис Роберта

Пламя зимы

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ГЛАВА 21
Бруно

Я могу только благодарить Бога за то, что погода в этом октябре не отличалась от обычной. Сухие, ясные дни позволяли нам быстро продвигаться к Бристолю. Я должен сказать так же, что, несмотря на надменные дворцовые манеры, императрица не сбавляла нам скорость. Она скакала также упорно и быстро, как остальные и, как ни странно, не предъявляла никаких жалоб на усталость. Вероятно, она боялась, что Стефан изменит свое решение. Не секрет, что его армия следовала за нами западнее.
Однако, императрица Матильда все же была коронованной особой, требующей к себе особого отношения. И Валеран вменил мне в обязанности заниматься размещением и снабжением продовольствием. Думаю, он это сделал мне назло, хотя причина, которой он руководствовался, выглядела логичной. Он сказал, что не доверил бы эту задачу кому-нибудь из людей Винчестера, которые могли преднамеренно поместить нас там, где мы могли бы стать легкой добычей приверженцев Матильды и, с другой стороны, Винчестер, несомненно, протестовал бы, если бы Валеран давал указания кому-либо из его людей. Это была правда. В добавок у меня не было других обязанностей, которые дали бы мне право отказаться. Однако, я знал, что эта «честь» могла навлечь на меня гнев Матильды.
Для ее жалоб относительно размещения имелось некоторое оправдание. Я не отваживался договариваться о ее приеме в тех местах, которые обычны для королевы, таких, как большие монастырские гостиницы, поскольку боялся, что она могла бы сбежать в церковь, попросить убежища и ждать, когда ее брат приведет армию и освободит ее. Я не решался остановиться и в крепости какого-либо крупного независимого вассала, понимая, что любой из них мог бы швырнуть нас на нижний этаж главной башни или перерезать нам горло в угоду Матильде, ведь предполагаемая их лояльность убывала тем скорее, чем дальше мы скакали на запад. Поэтому мы были ограничены теми несколькими крепостями, которыми управляли от имени короля люди с безупречной репутацией, или теми небольшими селеньями, где не решились бы бросить вызов мощи армии, которая двигалась на несколько дней пути западнее нас.
Я никогда не отвечал на тирады Матильды по этому поводу. Бели бы у нее было хотя бы на грамм мозгов, она поняла бы, почему я выбираю именно эти места, и Мелюзина согласилась со мной, что Матильда была глупа. Не то чтобы у нее что-то было не в порядке с головой… Она могла читать и писать и в этом деле с легкостью оставила бы далеко позади обычную женщину. Просто она не понимала ничего, что не соответствовало в жизни тому, как она это планировала. Она не могла заглянуть вперед и увидеть какие-либо последствия ее собственного плана до тех пор, пока не стряслась беда.
Матильда была очень странная женщина. Она никогда не говорила «спасибо» или «пожалуйста». Она приказывала Мелюзине не сообщать мне ничего о том, что она сказала епископу Винчестерскому или Валерану, и, казалось, никогда не задумывалась, что приказ, произнесенный в столь высокомерной манере, несомненно внушал любому нормально воспитанному человеку как раз противоположное тому, чего она желала. То ли она забывала, что Мелюзина не была ее служанкой и имеет немало способов, чтобы навредить ей? Или она верила, что величие ее положения внушает всем благоговейный страх и вызывает мгновенное послушание? Я полагаю, что были некоторые вещи, о которых Мелюзина не говорила мне. Уверен, например, что Матильда сказала Мелюзине, что вернет ей ее земли, когда станет королевой, но не думаю, что Мелюзина хотела бы, чтобы та была королевой, даже при условии возврата своих земель.
Императрица и мне отдавала приказы. Чаще всего они касались наказания слуг, которые не выполняли достаточно быстро ее желания или были ей просто несимпатичны. Обычно я просто выводил слугу из ее комнаты, что, казалось, удовлетворяло ее, не причиняя ему никакого вреда. Если бы бедную Эдну секли каждый раз, когда Матильда приказывала это, то на теле девушки не осталось бы живого места.
Однако однажды императрица зашла слишком далеко, приказав мне поджечь магазин, в котором торговец отказался завернуть ей платье без оплаты. Естественно, тогда я не взял этого человека и не сжег его магазин, а сказал Матильде, что король Стефан не позволил бы, чтобы его подданных обирали. Она тогда повысила свой голос, чтобы превзойти мой, и казалось, уже не слышала меня, когда я пытался объяснить, что я ей не слуга и делаю то, что считаю долгом перед своим господином – королем Стефаном.
В этот момент я почувствовал, что у меня может произойти конфликт с Валераном, который подъехал в ответ на брошенную свысока команду Матильды. Я думаю, что он согласился бы поджечь торговца, но увидел мою руку на рукоятке меча и вместо этого бросил торговцу горсть монет и жестом велел одному из своих людей взять платье. Валеран де Мюлан не боялся меня, но тогда было слишком много свидетелей. Ему вовсе не хотелось, чтобы король узнал о его молчаливом согласии с требованиями Матильды, которые внушили бы отвращение Стефану или, хуже того, возможно, вызвали бы у короля подозрения.
Я не думаю, что Валеран польстился на предложения Матильды, хотя это были те замаскированные склонения к предательству, о которых императрица запретила Мелюзине упоминать при мне, словно бы я не догадался и без рассказов, что Матильда обхаживала и Валерана и епископа Винчестерского. Я никогда не придавал большого значения этим мыслям, потому что не мог себе представить, чтобы любой человек в здравом уме, проведший неделю в обществе Матильды, мог хотя бы на минуту поверить, что она способна править. Я не порицаю себя за то, что не сообщал Стефану о ее нескончаемых беседах с сопровождающими. Думаю, что он посчитал бы такие беседы совершенно бесплодными. Более того, должно быть, Матильда надоела своими приказаниями и Валерану, так как он, когда мы достигли Кальна, вернулся назад и присоединился к армии Стефана, оставив Винчестера и меня заканчивать с ней путешествие.
Таким образом, дела пошли лучше, так как была снята любая возможность повторной открытой конфронтации. Но, не желая сердить Матильду сверх необходимости и, избегая того чтобы она слишком горько жаловалась Винчестеру на мое поведение, я уделял достаточно много внимания удовлетворению безрассудных требований императрицы. Не думаю, что мог бы добиться успеха без Мелюзины, которая чаще всего была посредником между нами, передавая мне приказы Матильды. Боюсь, что не будь Мелюзины, я бы потеряв остатки терпения, хорошенько вздул бы эту вздорную женщину, чего она несомненно и заслуживала, но Стефан на такое оскорбление своей высокородной кузины не стал бы смотреть сквозь пальцы. Нам с Мелюзиной остались только ночи, так как моя жена не повиновалась, приказу покинуть мою постель и спать в комнате императрицы, чтобы обслуживать ее и в течение ночи. В постели Мелюзина превращала все матильдины вспышки раздражения в предмет осмеяния.
Это делало возможным радостно встречать каждый новый день, но я никогда не испытывал большего облегченья чем тогда, когда примерно на полпути между Батом и Бристолем, мы встретили Роберта Глостера и, в установленном порядке передали ему Матильду. Как только его войска оказались в поле зрения, она приказала Мелюзине ехать с ней. Непроизвольно, я схватил Кусачку за повод и удержал ее. Мелюзина как-то странно посмотрела на меня, но не протестовала, а Матильда, не оглянувшись, поскакала вперед с епископом Винчестерским. Возможно, она поняла, что Мелюзина не послушалась ее. Но когда группы разделились, я услышал такой пронзительный вопль, что не смог разобрать даже слов. И увидел, что Глостер смотрит на нас положив руку на меч. Он послал человека за епископом Винчестерским, который, что-то отвечая, тоже смотрел на нас, а человек поскакал назад к Глостеру. Граф пожал ему руку в присутствии своей сестры, а затем повернул свою лошадь назад, к Бристолю, хотя Матильда не двигалась, и я мог все еще слышать ее голос.
Люди Глостера были вынуждены съехать с дороги, выстроившись вокруг нее, отбрасывая длинные тени, которые доставали до нас. Я почти осадил Барбе, чтобы избежать прикосновения этих темных теней. Это было глупо: тени не могли причинить вреда, а сама Матильда уже не была угрозой. Но претензии Матильды на трон с Робертом Глостером в роли главного советника были совершенно другим делом. Я видел, как тени коснулись епископа Винчестерского, который наблюдал, как группа двигается прочь. Матильда теперь либо молчала, либо быстро говорила и следовала за братом. На минуту я подумал, что епископ собирается скакать за Глостером, но он повернул назад и подъехал к нам.
– Леди Мелюзина, не говорили ли вы Матильде, что желаете быть в ее свите? – спросил он. – Она, по-видимому, убеждена, что вы желаете оставить сэра Бруно.
– Я не знаю, как она могла подумать такое, милорд, – спокойно ответила Мелюзина, хотя ее голос показался мне несколько странным. – Она знает, что я не стала прислуживать ей ночью, так как хотела быть с моим мужем. Я могла сказать, что рада оказать ей услуги. Но со всей любезностью я не могла бы сказать ничего иного.
– Да, да, конечно, – сказал епископ с каким-то отсутствующим видом, так как его мысли были где-то далеко. – Ну тогда, давайте вернемся в Бат, – более оживленно добавил он через минуту, – и решим, можем ли мы продолжать путь вместе.
На мой взгляд это было бесспорно, но моим долгом было сразу же присоединиться к королю и, конечно, я не мог взять с собой Мелюзину. Я сказал Винчестеру, что, если можно, я послал бы Мелюзину на восток с тремя моими людьми и Эдной, но испытал облегченье и признательность, когда Винчестер сказал, что может взять ее к королеве. Я подумал, что Мелюзине это также было бы приятно, однако, когда в тот день мы остались одни, она дала волю взрыву ярости, хотя это было бессмысленно. Еще в начале нашей совместной жизни я объяснял до хрипоты, что когда король воюет, мое место рядом с ним, а не возле жены. Наконец, не зная, что еще сказать, я заверил ее, что с Винчестером она будет в полной безопасности. В ответ она залепила мне пощечину, и я разгорячившись, ушел спать на чердак конюшни.
Мы расстались лишь немногим более вежливо. Поднимая ее в седло, я повторил несколько раз:
– Мне самому очень жаль, что я не могу взять тебя, Мелюзина.
И она ответила:
– Не беспокойся, я поняла очень хорошо, – и повернула Кусачку к лошади епископа Винчестерского.
Я проклинал императрицу Матильду всю дорогу от Бата до Валингфорда, где присоединился к королю. Вероятно, было несправедливо обвинять императрицу в моей ссоре с Мелюзиной, но прежде я никогда не видел свою жену такой безрассудной. Казалось из Матильды истекал яд и отравлял любого, кто проходил мимо нее. Я прискакал в королевский лагерь с настроением убивать, но возле Валингфорда не было боевых действий. Стефан предпринял несколько ложных атак, но крепость была слишком сильной, чтобы взять ее штурмом без больших потерь. Когда я прибыл, армия занималась строительством двух маленьких деревянных крепостей на небольшом расстоянии от Валингфорда. С их помощью армия Стефана могла бы не допустить, чтобы люди Глостера доминировали на местности. Это не улучшило моего настроения. Если бы я это знал, то сам проводил бы Мелюзину к королеве. Целая неделя ушла на то, чтобы сделать эти небольшие крепости обороноспособными.
К счастью, когда мы маршировали на запад к Бристолю, который означал новую осаду, что снова не давало мне утешения, один остроумный командир группы фуражиров принес весть, что удерживаемая врагом крепость при Керни плохо охраняется. Мы были на месте в этот же день поздно вечером и на следующий день взяли ее штурмом. В этот день я убивал достаточно, так как оказался первым на штурмовой лестнице и сразу прикончил троих: одному перерезал горло, другому вспорол живот, а третьего перебросил через стену после того, как отрубил ему руку. Я не подсчитывал полный итог, но Стефан присудил мне лишнюю долю добычи, так как я, должно быть, отличился во время штурма. На следующий день я почувствовал себя немного лучше, а еще через два дня – даже совсем бодрым, глядя на панораму еще большего сражения, когда депутация от города Мальмесбури пришла с поклоном к Стефану, чтобы он избавил их от тирана, который хитростью взял Маль-месбурийскую крепость. Стефан услышал, что крепость попала в руки Роберта Фиц Хуберта, но ничего не сделал, так как этот человек был родственником Вильяма Ипрского. Однако, выслушав, какие мерзости Фиц Хуберт навязал городу и жителям сельской округи, даже Ипрс испытал отвращение и не смог сказать ни слова в защиту своего родственника. Он не протестовал, когда король ввел войска в Керни и изменил направление своего марша с юго-запада на северо-запад. Но мне это не доставило никакого удовлетворения. Я не мог ослабить разрывавшую меня ярость, потому что город открыл свои ворота королю, а Фиц Хуберт малодушно сдал крепость безо всякого сопротивления. Из уважения к Ипрсу Фиц Хуберту позволили свободно уйти, и все за исключением меня, – я знаю, что был не прав – радовались, что такое укрепленное и такое близкое к узлам сопротивления восставших место пало в незапятнанные руки короля. В советах, созванных, чтобы определить, куда нанести следующий удар, было светлое чувство уверенности. Я, насколько мог, оставался в стороне и придерживал язык, так как чувствовал, что как черный ворон готов накаркать несчастье. Я знал, что скверное настроение одного человека не может накликать беду на других (И чаще плохие новости приходили, когда я был в наилучшем расположении духа), но я не мог отделаться от чувства вины, когда стряслась беда. Король, посоветовавшись с другими военачальниками решил взять Троубридж. Это вместе с Мальмесбури и Керни, давало бы нам половину кольца из центров сопротивления, от которого можно было бы начинать мощные атаки на Бристоль. Более того, взятие Троубриджа было бы сильным ударом против Мильса Глостера (неблагодарный дьявол, который высказался за императрицу, как только она высадилась на берег несмотря на милости Стефана, оказанные ему), поскольку им владел Хумфери де Боюн, сын жены Мильса. Мы стояли лагерем в нескольких милях от этого места, обсуждая, когда и как атаковать, когда несколько возбужденных и окровавленных мужчин прибыли с новостями, что Мильс, двигаясь маршем с большими силами, почти такой же численности, как и армия Стефана, вокруг нашего тыла, атаковал и разрушил крепости, которые построил король, чтобы контролировать Валингфорд и угрожает напасть на Лондон.
Я дежурил в королевской палатке и увидел внезапное уныние на лицах присутствующих. Губы Вильяма Ипрского были плотно сжаты, Валеран разразился грубой бранью, Джоффрей де Мандевилль уставился в землю с окаменевшим лицом. Хотя я не был большим начальником, но достаточно долго пробыл на королевской службе, чтобы понимать, что вассалов Стефана волновали отнюдь не разрушения центров сопротивления или потеря людей. Если бы поражение нанесли люди Валингфорда или местные сторонники, люди короля сердились бы, но не очень-то волновались. Так сильно сразило их то, что Мильс смог пройти маршем с армией пол-Англии и без единого слова донесения из графств, через которые он проходил.
Такого не могло бы случиться во времена короля Генриха. Любой дворянин, через территорию которого прошли такие силы – даже без всякого ущерба для него, – послал бы вестников к шерифу, а тот сразу бы сообщил королю. Действительно, причина, по которой Стефан смог подавить восстания 1138 года и двигался так быстро, что один мятежник не мог прийти на помощь другому, состояла в том, что он имел именно такие донесения от шерифов, а зачастую и от епископов, которые владели епархиями в тех местах, и получали новости от местных священников. Но это было до того, как Стефан нанес удар по Солсбери. Теперь и церковь и шерифы безмолвствовали.
Стефан не пал духом. Он приказал армии немедленно выступить маршем на восток, так как Лондон должен был быть защищен любой ценой. Он сожалел, что упускает возможность взять Троубридж и затем ударить прямо в сердце сил Глостера. Однако, подчеркнул он своему угрюмому совету, ситуация не такая уж плохая. Если Мильс маршировал к Лондону, значит у него не было оплота к востоку от Валингфорда. Его можно было поймать в открытую, принудить к бою и уничтожить.
Не было ни ответного огня в глазах вассалов, ни подъема в моем сердце. Такая потеря поддержки, которая позволила Мильсу тайно продвинуться на восток, могла легко помешать королевской армии подойти достаточно близко, чтобы завязать бой. Стефан не мог не знать об этом. Он послал всадников как к шерифам, так и провести разведку по стране, и оказалось, что Мильс вовсе не маршировал на Лондон. Эти новости были ложными. Пока мы искали его на востоке, следуя верхом во время всего пути к Лондону, Мильс Глостер обошел вокруг нас снова значительно севернее и разграбил Уорстер.
Валеран был вне себя, так как, став графом Уорстерским, и он не имел донесений от собственного шерифа. Я был не менее зол, но совсем по другой причине. Король отправил посланника, чтобы вызвать королеву в Лондон, но она еще не приехала, когда мы получили новости о нападении на Уорстер, поэтому я лишился какой-либо возможности видеть Мелюзину и помириться с ней прежде, чем мы снова пойдем на запад. Мильс ушел невредимым за высокие стены Глостера. Правда, Стефан взял небольшой реванш, штурмовав и захватив маленькие крепости возле Садели, но я думаю, он мог последовать за Мильсом и атаковать Глостер, несмотря на опасность для нас получить с тыла удар сил из Бристоля, если бы 11 декабря не пришли новости о смерти епископа Солсбери.
Оставив сильный гарнизон при Садели и значительные силы возле Уорстера с Валераном во главе, король быстро продвинулся в Солсбери, чтобы быть спокойным за епархию. К моей огромной радости, Стефан отправил посланников вперед к королеве, и она прибыла отпраздновать Рождество с нами. Для других это было унылое время; мало кто прибыл в этот сезон к Стефану. Но что касается меня, то в мою жизнь вернулся свет. Это был не тот же самый свет; были и тени, и мерцание, которые делали его неустойчивым, но сначала я всего этого не заметил. Это был свет, и в нем было тепло. После месяца полного мрака он был таким ярким, что я ослеп.
Я не был уверен, что должен просить у Мелюзины прощения. Не то, чтобы я чувствовал, что она что-нибудь забыла; ведь я десятки раз оставляя ее на попечение епископа Винчестерского, говорил что выполняю свой долг перед королем. Но я был не таким идиотом, чтобы упоминать о нашем расставании, не вспоминала и она. Возможно, она пересмотрела свою необоснованную злость и поняла, что я был прав, но долгое знакомство с юмором Одрис подсказало мне, что это маловероятно. Я думаю, что мягкость ее приветствия объяснялась моим прихрамыванием, а вовсе не тем, что она согласилась, будто моя служба королю должна быть важнее, чем мое внимание к ней, пока она вне опасности.
Король не выехал встречать королеву, потому что он и все мы, кто прибыл на его суд, присутствовали на похоронах епископа Солсбери. Мы уже отстояли в церкви почти час, когда посланник, двигаясь украдкой, осторожно подошел к Стефану и шепнул, что уже виден кортеж королевы Мод. Лицо короля зажглось нетерпением, и он посмотрел на дверь. К моему стыду я нашел, что молюсь, чтобы он немедленно ушел, хотя знал, что известие о таком нарушении порядка распространилось бы с быстротой молнии и повредило бы королю. Джоффрей де Мандевилль положил руку ему на предплечье, и Стефан вернулся назад к алтарю.
Вероятно, нам следовало бы выйти, так как в конце показное уважение не довело до добра. Эти священники держали нас больше трех часов – я полагаю, нарочно – и это все, наверно, продолжалось бы весь день, не дай король знак Кэмвилу, который мягко поговорил с наиболее замысловато разряженным священником с заметным брюшком под мантией. В этот момент священник не запевал молитвы, и я увидел, как покраснело его лицо и он сверкнул глазами на короля, но в течение следующей четверти часа подвел службу к концу.
Мы нашли королеву и ее дам на задах церкви. Мод пошла вперед, чтобы поговорить со священником даже прежде, чем поприветствовала короля, а мое сердце чуть не остановилось, когда сначала я не увидел Мелюзину. Я подумал, что она не пришла нарочно, чтобы не встречаться со мной, или даже что она оставила службу у королевы. Это показывает, в каком я находился состоянии. Место, куда Мелюзина могла бы уйти, было только у короля Дэвида, а Мод никогда не допустила бы этого. Но только мой глубокий страх сделал меня таким глупым. Она была здесь, очень близко к двери церкви, и, когда она протянула мне свою руку, я готов был выскочить наружу и поднять ее на руки, чтобы поцеловать. Она не вырывалась, и я осведомился о причинах.
– Ты ранен, – сказала она мягко, когда наши губы разъединились, и голос ее дрожал.
Я не потрудился рассказать, что упал на короля, который потерял равновесие, взбираясь по разбитым бревнам частокола, и если бы не счастливый случай, что я упал назад, со щитом и мечом наверху, мы оба погибли бы. Стефан сумел проткнуть человека перед собой, но я никогда не смог бы увернуться от двоих, появившихся сбоку. Поскольку это произошло, когда я только собирался подняться, то ударил первого в пах своим щитом и настиг второго ударом, который выбил меч из его руки и рассек его бедро до кости. Фактически, моя нога не была ранена при падении. Но второй вооруженный всадник, которого я ранил, упал на нее и должно быть сломал одну из малых костей ступни, а сражение было в таком разгаре, что я вскочил и ходил на этой ноге, пока крепость не была взята. И только потом почувствовал, что мой ботинок придется разрезать, потому что вся нога распухла.
Уже заручившись состраданием Мелюзины, не было необходимости описывать еще что-либо из этого. Я помнил свой урок с Одрис. То, чем я думал развлечь ее, заставило Одрис побледнеть и почувствовать тошноту от ужаса. Пусть Мелюзина думает, что я просто неуклюж. Она бы уделила внимание моей ноге и некоторым другим синякам, которые я получил в это же время, просто из нежности, не уточняя в воображении все виды ужасов, которые не случились, но могут случиться в будущем. Я помнил также, что ее отец и брат погибли в сражении и не хотел напоминать ей об этом.
– Если ты поранил ногу, – сказала Мелюзина резко, но не выпуская моей руки, – то почему ты простоял на ней в течение нескольких часов? Думаешь, это приведет к добру?
– Нет, – смиренно ответил я, – но сначала я об этом не подумал, а уже в церкви, ты же знаешь, я не мог уйти, пока не закончится служба. Это выглядело бы как еще одно преднамеренное оскорбление. Но благодаря ране я могу отпроситься с дежурства днем, чтобы отдохнуть. Стефан будет с Мод и я буду ему не нужен. Ты отпросишься у королевы, чтобы ухаживать за мной?
– У нас есть где поселиться? – спросила она.
Я почувствовал, как мое лицо исказилось. – Приехало так мало людей, что ты можешь выбирать все, что тебе понравится, кроме дворца епископа или открытого воздуха. Если ты интересуешься комнатой, то я ее уже выбрал. Я взял комнату, которая должно быть была одной из канцелярий. Ты знаешь, все служащие сбежали, но мы пришли слишком быстро, чтобы успели все разворовать. Я мог бы поискать квартиру на стороне – там было бы, я полагаю, больше удобств, но… но дворец такой пустой… в нем даже эхо.
Мелюзина уставилась на меня, с минуту помолчала, а затем сказала мягко:
– Я не представляла, что дела пришли в такое плохое состояние.
Я не знаю, что она прочитала на моем лице, но она смотрела вниз, мимо меня, затем положила мою руку на свое плечо и сказала, вполне оживленно:
– С твоей больной ногой это камк раз хорошо, что комната неподалеку. Давай пойдем туда. Потом я спрошу королеву, можно ли мне остаться с тобой, и, если она даст разрешение, я попрошу ее сказать королю, где ты. Затем я принесу обед, и мы вместе поедим в нашей комнате.
Я открыл рот, чтобы запротестовать, но увидел, что темнота, из которой я только что выбрался, надвигается на меня, и я промолчал. Была дорога каждая минута света, поэтому я позволил Мелюзине помочь мне дойти до комнаты, которая была во флигеле дворца, переставшего быть кельями для священников или чиновников. Это была небольшая комнатка. Я собрал две жаровни и хороший запас древесного угля, поэтому в ней было тепло. В комнате находилась легкая походная кровать, но я выбросил ее и заменил двумя новыми свеженабитыми соломенными тюфяками. Внизу было шерстяное одеяло, которым я пользовался на марше, когда спал на холодном полу; сверху лежало чистое одеяло, которым я пользовался только, когда спал с Мелюзиной, и я знал, что вдобавок у нее будет ее собственное. Я подобрал два табурета и она подтолкнула один из них поближе к матрацам так, чтобы у меня было место расположить ногу, и велела мне сесть.
Я видел, что Мелюзина осмотрелась вокруг с удовлетворением, но, когда она повернулась ко мне, я не встретил ее взгляда. Молча она сняла свой плащ, отколола булавки на моем и размотала ленты, которые стягивали мой ботинок, и сняла его. Наконец, она цыкнула языком, натянула свой плащ на мою ногу, чтобы ей было тепло, и коснулась моей щеки, потом поднялась и вышла.
Это прикосновение было полно нежности, но оно только придвинуло темноту ближе. Я был уверен, что Мелюзина возбуждала меня в уединении нашей комнаты, стараясь повлиять на меня, чтобы я оставил короля – не для того, чтобы присоединиться к императрице (Мелюзина не была так глупа), но чтобы найти нейтральное убежище в Джернейве.
Это верно, что там мы были бы в безопасности и не присоединялись бы открыто ни к какой партии. Стефан не посылал вызовов людям из северных графств. Хотя принц Генри номинально был его вассалом и давал клятву оказывать поддержку, если когда-нибудь она понадобится Стефану. Король был слишком благоразумен, чтобы испытывать эту клятву, особенно с тех пор, как он не нуждался в людях. Его армия была уже больше, чем любая из тех, какие можно было собрать при мятеже. Поэтому все, что было бы необходимо, это послать нас в безопасное место без потери моего положения как телохранителя и под защитой от любой вероятности открытого конфликта с королем Дэвидом или императрицей. Было и оправдание, позволяющее взять Мелюзину на север. Я мог бы подумать о нескольких причинах, но проще всего было бы, если бы она обнаружила, что ждет ребенка.
Не храня верности никому лично, кроме, возможно, меня, Мелюзина никогда бы не поняла моего отказа. Она бы почувствовала, что я преднамеренно подвергаю ее опасности и было бы бесполезно предлагать послать ее в Джер-нейв одну. Если бы я погиб с королем, она не могла бы надеяться возвратить назад Улль, так как обидела императрицу Матильду, не поехав с ней. Хуже всего то, что она чувствовала бы, что я не заслуживаю ее верности, и ее гнев был бы гораздо сильнее.
К тому времени, когда Мелюзина вернулась, нагруженная двумя большими корзинами, я довел себя до состояния ребенка, терзаемого кошмаром. И конечно, в итоге я недооценил ее. Это, должно быть, действительно было следствием общения с Матильдой, что ввело ее в открытую ярость, когда мы разошлись с ней в Бате. Мне следовало вспомнить, что Мелюзину воспитывали восемь своевольных мужчин (конечно, не все одновременно, но она много рассказывала мне о своем отце и братьях), и она знала очень хорошо, что противостояние это не метод улучшить собственное положение.
Не потому ли она встала на колени рядом со мной и спросила:
– Неужели мы так близки к беде, Бруно? Ты выглядишь, как будто бы ты видел Армагеддон.
– Не для королевства, – ответил я, – а для меня.
– Что ты имеешь в виду? – спросила она, глядя удивленно. – Я знаю, что король не сердится на тебя. Случайно – я не знаю этого места и свернула не туда – я вышла прямо к двери королевской комнаты как раз, когда туда входили Стефан и Мод. И когда я сказала ему, что твоя нога вся распухла, он очень беспокоился о тебе.
В той интонации, с которой она говорила о короле и королеве было что-то, вселяющее надежду, что я был дураком, и я рассмеялся, взял ее лицо в свои ладони и сказал:
– О, я не боюсь короля. Он не может принести мне Армагеддон. Только ты можешь сделать это, женщина.
Вряд ли она знала, что я имею в виду. Вероятно, она предполагала, что я вспоминаю нашу ссору в Бате. Но что бы она не думала, она хранила это про себя, так как тоже рассмеялась и сказала:
– Ну что ж, я не принесла его в своих корзинах. Сначала я перевяжу твою ногу или мы поедим то, что я захватила из кухни?
– У меня есть более сильный аппетит, – тихо сказал я, наклонившись к ней и целуя ее. – Обедать еще слишком рано, по крайней мере, есть еще полчаса, а моей ноге гораздо удобнее лежать.
– И поскольку тебе нечем заняться в эти свободные полчаса, ты хочешь поразвлечься со мной? Развратник! Это время так же хорошо пройдет в заботах о твоей ноге. – Она говорила резко, но ее глаза смеялись, а когда она, изогнувшись, освободилась от моих объятий, понадобилось отодвинуть корзины с дороги в безопасное место.
– Не думаю, что это предложение напрасно, – сказал я, набрасываясь на нее и без особых усилий обхватывая ее вокруг бедер; она и не старалась уклонится. – Поскольку тебе придется снять мою обувь, чтобы увидеть мою ногу, ты можешь точно так же уделить внимание и другим припухлостям.
– Без удовольствия, сказала она надменно, но ее пальцы уже принялись расстегивать мою рубашку, а мои развязывали ее шнурки. – Ты принял ванну? – прошептала она, когда мы лежали на тюфяке.
Ей было легко обнаружить это, так как она играла со мной, целуя мой живот и бедра и Красноголового Господина Джона тоже. Она смеялась, когда я отвечал только стонами, и мне казалось словно красные пятнышки сверкали в ее темных глазах и красные отблески солнечных лучей из маленького окошка опустились на ее темные волосы. А когда я схватил ее и повалил на себя, ее рот был горячее моего и она была готова.
Позднее, когда я смог говорить снова, я сказал:
– Тебе не нужна ванна. Я люблю твой женский запах.
Она засмеялась и ответила, что я разлюбил бы его, если бы она не мылась, но я видел, как она смотрит на мое плечо, где колечки моей кольчуги сквозь воинскую блузу впечатались в кожу под давлением удара, которого я даже не помнил. На моем теле был ряд и других синяков и, хотя я был полон желания, я все же хотел, чтобы мы отложили нашу любовь до тех пор, пока неяркий свет ночной свечи не скроет эти отметины.
– Это было неудачное падение, – сказала Мелюзина, нахмурясь. – Ты был пьян?
– Нет, это на частоколе, – сказал я, вспоминая, что уже рассказывал ей, и радуясь, что она, казалось, приняла это. – Я упал в проем и покатился вниз. Ну, возможно перед этим мы праздновали нашу победу с бутылочкой вина, – произнес я и быстро добавил: – Если ты поднимешь меня, я покажу тебе кое-что поприятнее синяков и ссадин.
Чем меньше она думала о моей истории, тем лучше.
– Зверюга, – сказала она. – Ты думаешь, что я тоже большая и тяжелая.
– Господи, нет! – воскликнул я. Затем я засмеялся не очень весело, припоминая, что сначала я думал именно так. Чувствовала ли она это, не говоря ничего до сих пор? Я надеялся, что нет, но и под пыткой не признался бы в этом. Я сказал то, что, как я думал, было ей приятно, и это тоже была правда:
– Но если ты не поднимешь меня, у меня будет больше припухлостей.
– Угроза или обещание? – спросила она, но выскользнула от меня и села, подобрав одеяло» вокруг себя.
Я не ответил, только протянул руку под изголовье своего тюфяка и вытащил оттуда рулон ткани, который развернул и положил ей на колени. Это была головная повязка из золота, унизанная жемчугом. К моему удивлению Мелюзина не прикоснулась к ней, а ее глаза стали совсем черными и хмурыми.
– Ты был в сражении, – сказала она.
– Это не добыча, – заверил я ее. – Я купил это здесь. Я отведу тебя к ювелиру…
Тогда она обвила руками мою шею и прижалась ко мне.
– Прости меня, – вымолвила она, – я не смогу носить одежду, из-за которой терзалась горем какая-то несчастная женщина.
– Нет-нет, дорогое сердечко, – успокоил я, – но я рад, что ты сказала мне это. Можешь быть уверена, что я не принесу тебе подарков, которые обременят твою душу.
Я не сказал, что деньги на покупку этой повязки я выменял на свою долю скота в Седели, которым я не мог воспользоваться, так как у меня нет земли. Одно время я подумывал послать его в Джернейв, чтобы сохранить, пока Улль не станет нашим, но в том темном облаке, в котором я жил тогда, я потерял надежду на Улль и подумал, что не стоит хлопот тащить скот все эти мили на север. Теперь я не сожалел об этом, видя то удовольствие, с которым Мелюзина надела повязку на голову и прихорашивалась, любуясь как прекрасно выглядит эта повязка на ее темных волосах. Но Мелюзина воистину не была тщеславной и через минуту уже сняла повязку, сбросила одеяло на меня и натянула на себя одежду.
После того как я сел и зашнуровал ей платье, она перебинтовала мою ногу и помогла мне одеться. Затем достала наш обед. Сначала мы ели его со слишком большим аппетитом, чтобы разговаривать, но когда первый голод был утолен, она сказала:
– Теперь расскажи мне, насколько плохо наше положение на западе.
– Фактически мы больше выиграли, чем потеряли, – ответил я. – Стефан – это великий военачальник.
Я видел как ее рука заколебалась, поднося кусок хлеба ко рту, и поспешно добавил:
– Даже когда он не сражается. Наша тревога не в том, чтобы взять крепости или нанести поражение нашим врагам, а в том, чтобы встретить их.
И затем я рассказал ей про задержку информации (если не измену) шерифами епископами и что из-за этого даже йомены и мелкие дворяне боялись помогать королю. Прежде чем я закончил, Мелюзина наклонила голову.
– На юге и востоке у вас нет такой тревоги, – сказала она. Потом вздохнула. – Королева была так занята. Мы путешествовали, путешествовали и путешествовали. Я думаю, мы побывали в каждом графстве и в каждом привилегированном городе – от Дарема до Довера.
– В каждом городе? – повторил я, – но…
– Мужчины! – воскликнула она. – Ты говоришь, что горожане не будут сражаться…
– Я не говорил ничего подобного, – запротестовал я. – Они будут сражаться, но только чтобы защитить свой город.
– Но вам не нужны люди, вам нужны известия, а куда известия приходят быстрее, чем в города?
Я сел уставившись на нее, вспоминая, что именно горожане Мальмесбури пришли королю на помощь и именно жители Ворстера принесли известия о нападении, правда, слишком поздно, но ведь их не просили извещать короля; он ожидал этих услуг от учреждений Короны. И Бат стойко стоял за короля, несмотря на близость Бристоля и мятежников; жители помогли гарнизону Стефана отбить многие атаки.
– Горожане благоволят к Стефану, – продолжала Мелюзина, – и у них есть причина любить королеву1 . Я не думаю, что какая-нибудь армия продвинется к востоку от Оксфорда без того, чтобы король об этом не узнал. И надеюсь, что бароны тоже будут более преданными. Некоторые встречали нас не очень тепло (Да, ты знаешь, что у королевы есть маленькая армия Флемингса?), но я видела, какое они испытывали облегчение, как утверждалась их преданность после того, как она говорила с ними.
Я сомневался, чтобы можно было много сделать с баронами востока, если только король не одержит крупную победу здесь, но города – это другое дело. Без сомнения, было бы неплохо использовать идею королевы, и я был уверен, что Мод без труда убедила бы Стефана сделать это. Король мало гордился рождением, вероятно потому, что был уверен в своей аристократичности, но всегда честно и справедливо обходился с горожанами королевства. Беда была в том, что запад менее населен, чем восток, здесь меньше городов и многие из них были уже в руках мятежников.
Но пока еще здесь были свободные города, и они благоволили к Стефану. Не скажу, что надежда свободно забилась в моей груди. Сказать по правде, я пока не видел ничего впереди, кроме годов сражений. Но с юго-востоком ситуация для короля выглядела намного лучше, и моя уверенность в длительной конфронтации с мятежниками несколько поколебалась, а Мелюзина внесла частички информации, поддерживающие появившуюся надежду.
Больше недели, пока заживала моя нога, я находился в этой отдельной комнате. Я ни разу не просил отпуска. Я не желал знать, как проходит суд. Пока я был с Мелю-зиной, я был в мире. Мы играли в шахматы, а когда чувствовали себя глупыми, – в загадки, или в шашки, или в игру с девятью камушками. Играли и в другие игры, в которых не нужны были ни фигурки, ни доски, а только нежные слова и ласковые прикосновения. И мы разговаривали о многих вешах – о ее семье и о моей, такой, какой она была, и это, конечно, приводило нас к Одрис, к Хью и Эрику, и к Джернейву, и… к Уллю.
Это было странно, но я больше всего живо вспоминал красоту земли – пурпурные холмы под небом и глубокие горные озера с проблесками серебряных потоков, падающих в них со скал. Мелюзина видела Улль таким, каким он должен был быть сейчас. Она говорила о том, как тихо должно быть теперь в горах с ущельями, занесенными снегом, и с замерзшими озерами над ними. Однажды я даже рассказал Мелюзине о скоте, не упомянув, что это была моя добыча, а просто о том, как один человек, имеющий земли на севере, хотел доставить домой принадлежащих ему животных. Она улыбнулась и сказала, что это счастье, что у меня нет стада, так как такие животные бесполезны для Улля, там необходимы более выносливые породы, такие, как мелкий широкоротой красный скот Шотландии. По этой причине, добавила она, мужчины Камбрии редко совершают набеги на юг и восток и мало интересуются войнами в Англии.
В это время я впервые почувствовал еще совсем слабый приступ недовольства своими перспективами сражений. Не лучше ли длительные удовольствия владеть Уллем и нисколько не заботится о войнах? Это был только приступ, но он оставил едва ощутимую боль в моей груди, и на протяжении ужасного года, который затем последовал, она разрослась в настоящую боль, которая уже не давала мне покоя. И только потом я понял, что сделала со мной Мелюзина. Она была слишком умна, чтобы, положив руки на бедра, вопить, как мегера, что все, что может принести мне преданность Стефану, – это смерть. Она не владела той живой, как ртуть, легкостью, которой могла блеснуть Одрис, и шла своим путем. Мелюзина, темная, теплая и душистая, предлагала мир, радость и наслаждение, чтобы отучить человека от тяжелой обязанности, подменив горечь стыдом.
Милосердная дева Мария знает, как сильно память об Улле болела во мне, но эта боль прошла не сразу, так как после Эпифани я еще какое-то время был с Мелюзиной. Тогда же, несмотря на редкое присутствие в суде, я понял, что ситуация выглядит обнадеживающей. В тайниках Солсбери были обнаружены огромные сокровища, и Стефан решил, что так много не могло принадлежать церкви и должно было прийти из государственных доходов. Думаю, что так оно и было. Но даже если бы это были церкви, сын путаны никогда не был очень хорошего мнения о них и о священниках. Более того, ни мой отец, ни сэр Оливер не отдавали церкви ничего, кроме пустых обещаний и обычной церковной десятины, без которой нельзя было обойтись. Ребенком я знал одного хорошего священника, отца Ан-сельма, который, я думаю, и не предполагал, что существуют деньги. Он никогда не брал ничего, кроме еды, которую ел, и одеяла, под которым спал. Он никогда не просил даже новую сутану, хотя его собственная превратилась уже в такое тряпье, что Одрис выбросила ее и заменила другой.
Все получали блага, но одно из них доставило мне беспокойство, так как оно означало, что Мелюзина должна была ехать с королевой во Францию. Были кое-какие разговоры о помолвке Юстаса, старшего сына короля, которому было сейчас четырнадцать лет, с сестрой короля Франции. Я знал, что Стефан хотел этого, надеясь, что Луи поможет ему отвоевать Нормандию у мужа Матильды, Жоффрея Анжуйского, если он сделает Юстаса герцогом Нормандским. Обещания на будущее, особенно когда они могли быть выполнены путем больших расходов для армий, представляли собой скромный стимул для формирования отношений. Теперь с огромной взяткой (называемой выкупом за невесту) Стефан и Мод могли планировать для королевы поездку во Францию, как только окажется возможным безопасное путешествие.
Я не был в восторге от мысли, что потеряю даже вероятность увидеть Мелюзину на месяцы, но знал, что большую часть времени мы будем сражаться, и успокаивал себя, что таким путем она вряд ли раскроет мою ложь, а главное, во Франции меньше будет волноваться. К тому же блага из запасов Солсбери пролились и на меня, и, когда король предложил мне двойную выплату моего пенсиона, который он задолжал, и тройную за текущий квартал, я взял с радостью и не беспокоился о том, откуда взялись эти деньги. Мне было очень приятно, так как я обнаружил, что, когда был с Мелюзиной, тратил гораздо больше, чем было разумно. Она ворчала, но я не мог устоять, покупая ей маленькие вещицы, которые попадались на глаза: бусы, нитки для вышивания и богатую одежду, красную и золотую. Ее смуглому, прелестному румянцу очень шли эти тона.
После того как королева в феврале отбыла во Францию, источник радости, кипевший в моей крови, пока я был с Мелюзиной, иссяк. Весна была мрачнее, чем зима. Казалось, как будто зараза жадности и безрассудства разлагала всю землю. Все узы верности и справедливости разорвались. Каждый маленький человечек, который мог поднять армию, поворачивал ее на любого другого, более слабого, чем он сам. И король не мог предотвратить этого, потому что великие лорды, к которым он был милостив, у которых не было причин для мятежа и которые действительно не признавали императрицу, неожиданно захватили имущество королевства.
Лето было еще хуже, чем весна. Бесполезно пытаться вспомнить точно, где мы сражались и как много походов сделали, причем нередко без всякого смысла, потому что, еще не достигнув цели, поворачивали назад к какому-нибудь более срочному сражению. Я всегда наслаждался хорошей битвой, по крайней мере после потери собственной крови, потому что после этого смирялся с фактом, что, пользуясь своими мечом и копьем, я принес боль и смерть другим людям, которых не знал и которым не желал никакого вреда. Теперь, впервые за многие годы, мне необходимо было найти место внутри себя, которое далеко от крови, воплей и вони выпущенных кишок. Но еще хуже, чем битвы, были постоянные следы жестокости, которые мы видели, когда вдоль и поперек пересекали королевство. Это была безрассудная алчность, потеря чести и сострадания. Снова и снова мы находили целые поместья, где все жители были разорваны, выпотрошены и сожжены ради нескольких монет, нескольких локтей ткани или вовсе ни за что.
Даже в самые черные моменты этого лета и осени были какие-то надежды на мир. Королева и епископ Винчестерский пытались договориться о перемирии с Робертом Глостером. Но это ни к чему не привело. Валеран де Мюлан играл на слишком оптимистичной натуре короля, напоминая Стефану о наших многочисленных успехах и говоря, что все подумают, что он по слабости сердца отдает половину королевства. Вероятно, королева могла бы изменить мнение короля, но ее не было с нами. А через неделю от жителей Линкольна пришло известие, что граф Честер и его кровный брат Вильям де Роумаре при помощи необычной уловки взяли Линкольнскую крепость. Они отправили своих жен навестить жену констебля. Через несколько часов прибыл граф Честер, якобы для того, чтобы забрать своих дам. За исключением меча, у него не было оружия, и его сопровождали только три рыцаря, , поэтому его приняли без какой-либо тревоги. Но внезапно его рыцари напали на охрану, захватили все оружие, какое они смогли найти, и завладели воротами и подъемным мостом. А затем с наскоку въехал его брат с сильной группой, с помощью которой разогнал весь королевский гарнизон.
Стефан бросился на север, но Честер и Роумаре не бездействовали. Они ввели в крепость много людей, гораздо больше, чем достаточно, чтобы овладеть не только самой крепостью, но и запугать жителей и удерживать стены города. Теперь и Валеран заговорил о мире. Он подчеркивал, что Честер и Роумаре не признавали императрицу и что было бы несчастьем, если бы такие сильные бароны перешли на другую сторону. Он напомнил Стефану, как был огорчен Честер соглашением с королем Дэвидом, по которому Кам-брию, которую Честер считал своей, отдали принцу Генри, и сказал, что если бы Честер и Роумаре принесли присягу на верность и поклялись оборонять Линкольнское графство от Матильды и Глостера, то лучше было бы позволить им владеть крепостью и городом.
Это был разумный совет. Я помню, в какой был тревоге относительно этого соглашения с королем Дэвидом и как я даже упоминал о вызове Честера королю, когда высказывался против соглашения. Однако теперь я должен был прикусить язык, чтобы удержаться от возгласов против идеи Валерана. Я почувствовал, что Валеран был злым гением короля, умным, извращенным созданием, который приносил беду даже тогда, когда то, что он предлагал, казалось прекрасным. Но в данном случае все согласились с Вале-раном. Возразил только смещенный констебль, но его позорное изгнание из крепости сделало все его возражения смешными.
Мир был заключен, хотя я не думаю, что в это время король был любезен с Валераном. Я полагал, что он без особой охоты принял присягу у Честера и Роумаре. Тем не менее они поклялись на святых мощах своими собственными душами и душами родителей и детей, что будут верными вассалами и непременно во всех случаях будут поддерживать короля. Я думаю, они были искренни. Возможно, огромная крепость в Линкольне и управление графством – даже если оно вкладывалось в руки Роумаре, а не самого Честера – были бальзамом, который ослабил у Честера чувство, что с ним плохо обошлись, когда он потерял Камбрию, где земли были намного беднее. Кроме того, Честер, вероятно, надеялся, что мир с Шотландией окажется недолгим, только на время, пока императрица была в Англии, поскольку короля Дэвида могут вынудить разорвать мир, чтобы поддержать ее. В этом случае Честер мог рассчитывать на возвращение Камбрии.
Должно быть, имея это в виду, Честер заставил себя согласиться, и к тому времени, как мы оставили Линкольн, я верил, что король примирился с этим соглашением. Однако я очень мало думал о Стефане, поскольку мы направлялись в Лондон и я знал, что там меня ждет Мелюзина.
В следующие несколько недель я выполнял свои обязанности как во сне, не желая слушать о дальнейших планах военных действий. У меня была Мелюзина, и мы танцевали вместе на праздниках, и смеялись, и занимались любовью. Но я не мог говорить об Улле, зная, что это давалось Мелюзине нелегко. Я сожалел об этом, но не мог переносить даже облачка боли в том маленьком кружке искусственного мира, который создал для себя.
Мне не удавалось даже в полной мере вкусить тот мир, который моя жена принесла мне. В последний день декабря прибыл новый посланник от жителей Линкольна с жалобой королю на жестокость Роумаре. Он жаловался, что лорд Вильям и его брат вешали и штрафовали людей города за то, что они предупредили короля о взятии крепости. Я не очень прислушивался, а лишь следил не произнесет ли господин моего имени, но обратил внимание на королевский гнев и страстные слова, что он не допустит таких власти людишек. У меня мелькнула мысль о сожженных селениях, на которые он не обратил внимания в поисках более крупного врага, и я встал между королем и посланником, когда он неожиданно шагнул вперед.
– Пусть подойдет, – сказал Стефан.
Я остался стоять рядом, так как полагал, что глупо давать шанс, хотя и чувствовал, что этот человек не собирается принести вреда. Он подошел прямо к ногам Стефана и стал на колени, в своей тревоге ухватившись за мантию короля.
– Если вы желаете покарать их, сир, – его голос был резким, но совсем тихим, а его глаза излучали нетерпение, – то знайте, что Честер и Роумарс и их жены чувствуют себя свободно в Линкольнской крепости и отослали прочь всех людей, которых они вызвали, чтобы держать крепость и город. Если вы придете быстро, мы откроем вам город. Вы сможете окружить крепость и очень легко взять их. Мы даже будем сражаться вместе с вами.
– Я…
Я подумал, что король скажет: «Я не могу сделать этого, я только что принял их присягу служить верой и правдой и поклялся „защищать их от врагов так же, как они защитят меня от моих“. Я мог бы понять, почему он колеблется, только что пообещав (слишком поспешно, как обычно) помочь жителям Линкольна. Но вместо этого он сказал:
– Я должен посоветоваться с моими баронами. Сейчас ступай, но возвращайся после ужина. Бруно, он жестом обратился ко мне, – отправляйся в кабинет.
Годы спустя я смирился с фактом, что честь короля – это не моя честь, что мой долг – служить ему, а не быть его совестью, но до тех пор пока ошибки Стефана, по крайней мере те, о которых я знал, были просто оплошностями. Сейчас было другое. В то время, когда он разговаривал со своими командующими людьми, приказывая их отрядам приготовиться к походу, и говорил им, куда идти, даже Валеран и Ипрс, чья собственная совесть не была безупречной, выглядели ошеломленными, а Джоффрей де Мандевилль смотрел с отвращением.
Все они протестовали, но Валерана и Ипрса скоро уговорили, а Мандевилль, хоть и с кислым видом, замолчал, когда Стефан подчеркнул, что раз Честер и Роумарс будут благополучно заключены в тюрьму, то исключаются любые шансы на то, что овд» снова поднимут восстание и не будет необходимости давать им все больше и больше, покупая их верность. К тому же Стефану напомнили его люди, что жена Честера была дочерью Роберта Глостера, и могла дать сильное ручательство для договоренности с Глостером. Вдобавок, король поклялся, что, когда Глостер будет разбит и Матильда уберется из Англии, он возместит Честеру и Роумаре их убытки. Это была бы только необходимость, целесообразная во время великого кризиса.
Для большей скорости и секретности каждому вооруженному человеку дали лошадь, и мы поскакали небольшими отрядами по разным дорогам. Мы были в Линкольне шестого января, но Честер и его брат вовсе не были почти без охраны, как об этом говорилось королю. Хотя мы прибыли в город ночью и ворота действительно были открыты, все же их как то предупредили. Граф Честер сбежал, а Роумаре увел своих людей в крепость и плотно закупорился там.
У нас было недостаточно людей, чтобы взять крепость штурмом. Хотя жители хотели сражаться, они не были обучены и быта бы бесполезны. Правда, королю сказали, что в Линкольне не было припасов на случай осады и можно было уморить их голодом. Но Стефан не был уверен в этом. Он послал вызовы на войну местным баронам, и многие явились, так что у нас собралась приличная армия. Но Линкольн был все еще очень силен и, казалось, не имело смысла ждать и пытаться вынудить Роумаре сдаться.
Был еще крайний выход – посадить под замок дочь графа Глостера, однако это должным образом не обсуждалось. Скоро мы обнаружили, что Честер спасался не на собственных землях, а у самого Глостера, и, хотя у Глостера в прошлом была причина плохо относиться к Честеру, он помог ему без колебаний. Исходя из численности армии, которая нам противостояла, было очевидно, что Глостер послал Честера в его земли, чтобы созвать своих людей и нанять стрелков в Уэльсе, пока Глостер созывал своих собственных сторонников. Вместе они пошли маршем на запад – и снова зло, посеянное Солсбери, дало горькие плоды. Мы узнали о продвижении Глостера только тогда, когда он был на расстоянии менее дня маршевого пути и королю было уже слишком поздно собирать более значительную армию.
Как часто случалось в эти дни, королевский совет разделился. Более осмотрительные из королевских вассалов Ипрс и Мандевилль советовали ему, пока не прибыли Честер и Глостер, скакать на юг, оставив в Линкольне кого-то из них с их отрядами, чтобы удерживать город и продолжать осаду крепости. Тогда король мог бы вернуться с большей армией и атаковать Глостера с тыла, в то время как они смогут выйти изнутри и штурмовать его фронт. Пойманный между двумя армиями, Глостер, несомненно, был бы разбит и, вероятно, пленен. Симон де Сенлис, Вильям д'Аумаль и другие согласились, предлагая скакать на юг с королем и поднять больше людей. У меня были сомнения относительно их мотивов, и я не согласился с ними.
Теперь я знаю, что было бы лучше, гораздо лучше для короля принять этот совет. В то время я, помимо желания, оказался согласен с Валераном, Аланом Британским и большинством более молодых баронов, которые кричали, что было бы стыдно убегать от Глостера. Но меня интересовал не только стыд – по моему мнению, не было стыдно отступить от несомненных потерь, осознавая, что триумф будет позднее, – как потеря возможности окончить войну.
Если мы избежим встречи с Глостером сейчас, кто может поручиться, что снова найдем его настолько подставленным под удар, а теперь наша армия имеет все же небольшое преимущество. Из полученных сообщений следовало, что силы мятежников окажутся меньше наших, если мы включим горожан, которые могли бы сражаться пешими. К тому же у людей Глостера был слишком долгий и тяжелый переход, в то время как наши хорошо отдохнули.
В дополнение к этим доводам я знал, что король не уйдет. Слишком трудно досталась его отцу измена людей в Антиохе. Стефан мог отказаться от битвы в открытую, если бы видел, что нет никаких шансов на победу, но я не был уверен, что он отступил бы при несомненной неудаче, раз он взялся защищать город. Я не думаю, что в этот момент он допускал мысль об отходе на юг. Он едва дождался, пока прекратятся выступления, и поручил нам построиться в боевой порядок.
Я хорошо спал в эту ночь. Возможно, это был особый подарок Милосердной девы Марии, так как я поставил ей свечу и молился – не за себя, а за Мелюзину. Моя смерть могла опечалить ее, хотя фактически не могла повредить ей. Если бы Стефан пал от руки Глостера, то королева, наверное, покинула бы Англию. Вероятно, она взяла бы с собой и Мелюзину. Но какое неопределенное и страшное будущее ее ожидало? А если Мод оставит Мелюзину в Англии, сможет ли она проехать через королевство, все охваченное войной, чтобы достигнуть Джернейва? И если да, то что? Ее бы радушно встретили, но какой смысл имела бы ее жизнь тогда? Это мог быть король Дэвид, и второй брак, и Улль, но я выбросил это из головы. Вероятно, я сильно любил ее, чтобы подумать даже об этом, но другая мысль, – это предчувствие того, что ради нее, я выйду живым с поля битвы, на которое меня выведут, дало мне силу непобедимого воина.
Во время мессы на рассвете следующего дня случилась неудача. Пламя на толстой белой свече, которая была обычным королевским подношением, погасло, и свеча сломалась, когда король отдал ее в руки епископа Линкольнского. Вся церковь ахнула. В большинстве там были жители города, присоединившиеся к нам, чтобы защитить его, и это раздался их возглас, когда они увидели, что случилось. Дарохранительница с телом Христовым вывалилась из руки епископа, и последовало более глубокое молчание, чем должно было быть по ходу мессы. Если бы это вызвало даже еще больше ужаса, я и тогда готов был свернуть шею Александру Лин-кольнскому, перекрутив ее в руках, как шею цыпленка. Я не знаю, как епископ Линкольнский добился, чтобы свеча сломалась, но уверен, что это сделал он, так же, как уверен, что и замок дарохранительницы сломал именно он. Это как раз его – Александра король собирался повесить перед крепостью Девизе на глазах у епископа Солсбери – разве могло и то и другое событие быть случайностью?
Король тоже это знал, но он мог сделать не больше, чем я. Если бы мы одержали победу король отомстил бы ему. Но поскольку он больше не доверял стойкости жителей Линкольна, то решил сражаться пешим отдельно от своих наемных вооруженных всадников и тех рыцарей и баронов, которые пожелали присоединиться к нему. В то время, когда Стефан говорил военачальникам о своем решении и отдавал приказы, чтобы они образовали две линии и защищали фланги пехоты, мы услышали крики гонцов, что армия Глостера каким-то образом перебралась через болото, образованное вокруг Фоссе Дайк разлившимся Уитамом. Король ускорил свои команды и мы все направились за ворота и строем вышли на поле, которое в основном было ровным, за исключением одной небольшой возвышенности, на которой и расположился король.
Я занял мое обычное место слева и на полшага позади от Стефана, а барон с мощными легкими, по имени Бальдвин Фиц Гилберт, который выкрикивал призывы, так как голос Стефана был слишком слаб, стоял справа. Кэмвил, который уступил место Фиц Гилберту, стоял за ним. И на своих обычных местах, хотя и пешие, были другие, кто разделял со мной мои обязанности. Я был рад видеть, что наша собственная группа была значительно усилена некоторым количеством местных рыцарей. Я не знал всех их по именам, только Ричарда де Куарси слева от меня и Илберта де Лейси позади него, рядом со мной; все они были в хорошем расположении духа.
Через болото или нет, но армия Глостера вышла на поле хорошим порядком и двигалась на нас до тех пор, пока я еще мог различать наши армии и гербы наших предводителей. Честер вел центр и уже осыпал бранью короля и его сторонников. Я смог услышать несколько слов и вынужден был прикусить язык, чтобы сдержать свое одобрение, когда услышал, как он называет Валерана коварным и вероломным, но как и большинство его призывов, многое из этого было ложью. Он называл Валерана трусливым и малодушным в делах, но ни то и ни другое не было правдой, и в этот день Валеран, конечно, принимал участие в сражении.
Больше я ничего не слышал от наших врагов, потому что Фиц Гилберт голосом, подобным медному гонгу, отвечал им оскорблением на оскорбление, ложью на ложь. Конечно, то, что он говорил о Мильсе Глостере, Честере и графе Роберте, было неправдой, и он не докончил свои выкрики, так как вопли с вражеской стороны и крики наших собственных людей полностью заглушили его. На поверку Честер оказался совсем не трусом, вырвавшись возле линии пехотинцев далеко вперед от своего отряда. Он и его люди, следовавшие за ним, надеялись тряхнуть наших пехотинцев и вынудить их сломать свой тесный строй. Люди верхом на лошади имели огромное преимущество перед остальными пешими воинами, но они не могли преодолеть сплошную линию пикинеров, не потеряв множества лошадей.
Наш строй держался, и Честер, как раз перед тем как его лошадь прокололи, сдвинулся в сторону сильно накренившись в седле, чтобы попытаться ударить своим копьем. А затем все смешалось: кричащие, вопящие от ужаса люди и ржущие, рвущиеся лошади. Я отвернулся: я никогда не мог выносить вида раненых лошадей. Я взглянул на короля, который неотрывно и напряженно смотрел направо, где Ипрс почти полным галопом вывел свой отряд против пестрой толпы Уелша. Они были смертоносны как стрелки, но недисциплинированны, чтобы стоять и принимать удар, и Ипрс намеревался рассеять их прежде, чем они смогут начать стрелять или обойдут вокруг фланга нашу пехоту, чтобы применить свои длинные ножи.
Они рассеялись, и король засмеялся и взмахнул огромным позолоченным боевым топором, который подарили ему жители Линкольна. Я услышал приказы Честера, и конный отряд начал собираться и поскакал поперек нашего фронта на помощь Уелшу. Несколько рядов последовали за ним, но немногие из жителей имели арбалеты, а у наших оруженосцев не было времени перезарядиться, так как когда всадники внезапно уехали с фронта, тут же пришла пехота. Я вытащил свой меч и чуть не ударил сэра Илберта де Лейси, который был рядом со мной, когда услышал, как Стефан закричал от боли. Вне себя я оглянулся, чтобы найти причину. Этот крик боли был вызван не физическим ударом. Я мгновенно все понял, когда увидел стремглав скачущего Валерана и его людей, бегущих в беспорядке, так как их атаковал Роберт Глостер.
Я уже все знал. Даже когда первая волна пехоты достигла нас, и король бросился вперед, размахивая своим топором, я знал, что битва проиграна. Мы долго сражались. Не знаю, сколько людей бессмысленно погибло. Король убивал, пока земля перед ним не была устлана телами, пока большой топор не сломался в его руке, а я не подпрыгнул сзади него и не отсек руку человека, который громко кричал от радости, думая, что нашел легкую, безоружную жертву. Он упал, а перед нами появились еще двое. Я нанес одному удар своим щитом и резанул другого, попав ему в бедро. Я не думаю, что мое оружие прошло сквозь кожаную куртку под доспехами, но он споткнулся о лежащее тело и Фиц Гилберт добил его.
Меня бы уже не было среди живых, так как мой щит упал, но Стефан успел выхватить свой меч и разрубить голову врага пополам. И все же я получил ушиб плеча, несмотря на то, что удар был нанесен рукой уже мертвого человека. Король убил и другого, протолкнув его мимо меня, так что я смог перевести дух, и в этот момент я услышал торжествующие крики и оглянулся на запад вопреки всему надеясь, что увижу возвращающегося Ипрса. Но это был не Ипрс, а Честер и его люди, которые снова напали на наш строй. Строй был уже сломан, но это не имело ничего общего с паникой – я всегда был уверен в храбрости горожан, – просто в такой рубке с вражеской пехотой сохранить сплошную линию было невозможно. Поэтому нас оттеснили назад, снова на небольшой холм, где мы стояли с самого начала битвы с надеждами на успех, и каждая пядь земли вокруг нашего отряда была покрыта мертвыми и умирающими. Король еще сражался и до тех пор, пока сражался он, можно было быть уверенными, что будут сражаться насмерть и наши люди. Кэмвилла и Лейси оттащило прочь от нас. Позади меня был теперь Гильберт де Гант. Бедный парень! Он был простым оруженосцем и слишком молод, чтобы попадать в такую безнадежную группу. Он с трудом стоял на ногах, но его храбрость была не сломлена и он своим щитом оттолкнул нападавшего так, что мне удалось перерезать тому горло. Человек упал, и Гильберт споткнулся о него. Я отступил назад, давая ему место подняться, но получил сильный удар сзади и повалился вперед. Гильберт ухватился за мои ноги; я полуобернулся в падении и увидел, что причиной удара был король. Его шлем свалился, а лицо было все в крови. Он тоже падал. Я, действуя машинально, оттолкнул мертвеца и отвел свой щит как можно дальше, стремясь вплотную прижаться к Стефану. Он навалился на меня затруднив мне дыхание и мир померк в глазах, так как я ударился со всего маха головой о землю. И все же мне удалось прикрыть короля своим щитом поперек тела.
– Здесь!
Это был тоненький голосок где-то далеко в кружащейся темноте.
– Здесь! Я взял короля.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Пламя зимы - Джеллис Роберта


Комментарии к роману "Пламя зимы - Джеллис Роберта" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100