Читать онлайн Пламя зимы, автора - Джеллис Роберта, Раздел - ГЛАВА 10 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Пламя зимы - Джеллис Роберта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.57 (Голосов: 7)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Пламя зимы - Джеллис Роберта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Пламя зимы - Джеллис Роберта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Джеллис Роберта

Пламя зимы

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ГЛАВА 10
Мелюзина

Вряд ли можно было уснуть после попытки убить своего мужа, делившего со мной постель. Впрочем, я и не думала о сне, поскольку не слишком верила, что Бруно не попытается отомстить за содеянное мной. И кроме того, я была страшно разозлена его равнодушием ко мне. Я знала, что мужчины желали меня. Многие сватались. Папа рассказывал мне, что некоторые предпочитали просто его дружбу всякому приданому. А этот грубиян, взявший меня в жены, посчитал в порядке вещей презреть правом на мое тело. И все же я уснула, глубоко и быстро, не успев вполне насладиться своими гневом и ненавистью.
Что еще более удивительно, у меня не было тяжелых снов. Мне снился Улль и мое обещание вернуться, которое я давала с таким спокойствием. Первой же моей мыслью по пробуждении было разобраться, в чьей кровати я сплю. Я вовсе не хочу сказать, что мой рассудок вновь помрачился во сне. Я совершенно ясно помнила, где была и что случилось, но в огромных кроватях с роскошными перинами и занавесями спишь не всякую ночь; такая роскошная кровать смогла бы составить целое приданое дочери какого-нибудь обнищавшего рыцаря. Я вспомнила, что и Бруно был беден. Откуда же взялась эта огромная кровать, гораздо лучше тех, которые служили моим матери и отцу? Ну конечно, подарок короля или королевы – видно, Бруно не лгал, что был фаворитом.
Затем до меня дошло, что я в постели одна. Глупец, подумала я, как мне прикажете теперь одеться? Неужели ходить незашнурованной?.. Но прежде чем эта мысль оформилась до конца, я увидела сидевшую на моем сундуке молодую девушку, которая быстро поднялась и приблизилась к кровати. Худенькая, одетая почти в рубище, дрожа от робости, она, однако, заговорила на прекрасном французском, объясняя, что послана Бруно, чтобы помочь мне сегодня одеться.
– Но кто же ты – спросила я, понимая, что несмотря на знание языка, она не могла быть служанкой никакой придворной дамы. На это указывали уже ее лохмотья, а само обращение ко мне – почтительность, какую никогда не высказала бы горничная госпоже, которую все считают полоумной, – окончательно убедило меня в этом.
Она смутилась, а затем отрезала: – Бруно сказал, чтобы я говорила только правду. Так вот. Меня зовут Эдна, я – путана, но больше не могу продолжать свое ремесло. Надеюсь, вы не станете сердиться? Бруно пожалел меня и предложил мне эту работу. Он сказал, что вы проследите, чтобы меня накормили.
На мгновение я обомлела, не в состоянии вымолвить ни слова от переполнившей меня ярости. Но вид этой явно голодной девушки постепенно умерил мой гнев до любопытства, – И ты знаешь, как зашнуровывают приличное платье? – обратилась я к ней с самым незначащим вопросом из всех, бередивших мою голову.
– Да, сударыня. Я… служила в одном месте для господ, где надевали прекрасные платья.
– И Бруно спал с тобой? – таков был мой следующий вопрос. Я сама гораздо более удивилась сорвавшимся с языка словам, нежели эта девушка. Но какое мне дело до того, была ли она удивлена.
– Я спала с ним раз или два, – согласилась она, глядя в пол. – Но он не часто посещал то место, где я работала, разве что только с друзьями. Пожалуйста, не обижайте меня. Он говорил, что вас это не волнует…
Ее голос был довольно тверд, но дрожала она еще сильнее, на лице выступил пот. – Зачем мне обижать тебя? – спросила я. – Если бы я сердилась, то только на Бруно, и пострадал бы от этого он, а не ты. А пока, раз уж мне все равно нужна горничная, я воспользуюсь твоими услугами.
Говоря это, я посмотрела на ее руки. Я ожидала, что мне придется не только велеть ей вымыть их, но и объяснить, как это делается. Однако они были чистыми, а ногти аккуратно подстрижены. Ее лохмотья, хоть и покрытые несмываемыми пятнами, не издавали запаха. Я подумала о том, что показалось мне вначале неслыханным оскорблением – или невероятной глупостью, – и рассмеялась.
Эдна набралась смелости. – Мне помочь вам встать, сударыня? Вода для умывания готова. Вам принести кувшин?
– Да, кувшин. Встану я как-нибудь сама. Говорили мы немного. На мои вопросы я могла получить ответы только от самого Бруно. А может быть, подумала я, он не ожидал, что я начну задавать вопросы девушке. Возможно, супруге знатного дворянина не к лицу так поступать, а следует принимать как должное оказываемые услуги? Если бы я не задавала вопросов, то и не оскорбилась бы, ибо Эдна была хорошей горничной. И все же, раз Бруно велел ей говорить правду, значит, видимо, он хотел, чтобы я узнала, что она путана, притом используемая им в свое время.
Когда я вышла к завтраку в зал королевы, то все еще ломала голову по поводу Бруно и Эдны, как будто мне не хватало собственных проблем. Взволнованные голоса и радостное настроение женщин лишь стороной коснулись моего сознания. Затем я вдруг почувствовала на себе взгляд королевы и быстро подняла глаза. Наши взгляды встретились. Она улыбнулась мне и отвела свои глаза в сторону, но этого было достаточно, чтобы понять: оживленная беседа имеет какое-то касательство ко мне. Собирая на стол хлеб, сыр и вино, в течение нескольких минут я сложила из обрывков доносившихся разговоров, высказываний и восклицаний свое представление о главной новости: король Дэвид потерпел грандиозно-кровавое поражение в битве под местечком, которое называют Норталлертон.
Не знаю, что хотела увидеть королева на моем лице. Вряд ли там можно было найти что-нибудь, кроме пустого безразличия. Когда-то я отчетливо ощущала, что король Стефан – мой злейший враг, поскольку его посланник разозлил моего отца и вынудил его встать на тропу войны, приведшую к гибели и отца, и брата. Но свирепый гнев и полынная горечь моей печали, казалось, растаяли в бездне этих потерянных месяцев. Теперь передо мной не было объекта, заслуживающего ярой ненависти или вызывающего отчаянный страх. Не осталось в живых никого из тех, которых я любила, – и не было мне дела ни до какой битвы, чем бы она ни закончилась: победой или разгромом.
Вероятно, более достойную дочь, чем я, огорчали бы потери, что нес король, которого поддерживал когда-то мой отец, но я никогда не разделяла политических привязанностей и убеждений отца, а теперь вообще не любила всех королей и все их дела. Почему я должна любить короля Дэвида? О, если бы он не начинал эту войну, которая стала причиной смерти отца, да и Магнуса тоже! Да еще и по какому поводу война! За право Матильды править страной, будь проклята ее гордыня и жадность! А король Стефан отобрал у меня Улль, хотя я была ни в чем не виновата.
Я нашла местечко присесть, со злостью откусила кусок бутерброда, чуть помедлила и стала старательно его жевать. Разве я должна быть голодна, удивилась я, если сделала уже глоток вина? Хотя мой отец и братья умерли сравнительно недавно, но горе мое было уже приглушенным, сдержанным. Сейчас я чувствовала больше злости на этих тупиц королей и их раздоры, чем скорбь. Наверное в эти месяцы, которые не сохранились в моей памяти, я, отгоревала, и печаль моя затихла, как это бывает со всеми бедами. Вспоминая моих родных, я уже не испытывала этих выматывающих, опустошающих приступов боли и отчаяния. Была только боль одиночества. А от сознания, что в мире не осталось никого, кто бы любил меня или кого я могла бы любить, мгновенно тускнели все краски жизни.
И все же тупая опустошенность не могла больше душить меня. Для меня забрезжил луч надежды. Я могла вернуть Улль… с помощью Бруно… И может быть, после того, как я вернула бы наши земли, мне не нужно было больше терпеть его.
Вдруг у меня пробежал мороз по коже: я снова почувствовала, что за мной наблюдают. Но на этот раз я не поймала на себе взгляда королевы. Я понимала, что, хотя Бруно и любимчик короля, вернуть ему Улль будет нелегко. А может, вообще это делалось только для того, чтобы успокоить меня?
Я не знала, каким влиянием обладает королева, – некоторых женщин понять очень сложно. У Мод не было претензий на власть. Она не была ни кроткой, ни деспотичной, держала себя легко и уверенно и с женщинами, и с мужчинами, которые служили ей. Но каким бы ни было ее влияние на мужа, недоверие, которое королева испытывала ко мне, могло, конечно, помешать убедить короля передарить земли. Нет, Бруно не лгал насчет недоверия ко мне Мод. Обычно королева не уделяла никакого внимания тем, у кого нет ни родни, ни наследства. Почему она так внимательна ко мне? Значит есть что-то такое, чего она боится и чем я могу причинить ей вред. Каким-то образом я должна доказать, что не представляю угрозы.
Но не так-то просто доказывать свою невиновность. Особенно когда неизвестно, каково само преступление, кроме, конечно, факта измены королю.
Итак, я обнаружила себя с аппетитом жующей хлеб, который был пышнее и вкуснее того, что мы пекли в Улле, и сыр, тоже более утонченного вкуса, чем у нас.
– Приятно видеть, что ты ешь с таким аппетитом.
Я подняла глаза и столкнулась взглядом с небольшими темными глазами Мод, яркими, как ониксы. Я хотела встать, но она жестом остановила меня и села сама в конце скамьи, на которой сидела я. Я видела: она ждет ответа, хотя вопроса и не задавала. И я сказала:
– Просто страх, от которого я так долго не могла прийти в себя, немного утих.
Я ответила первое, что пришло в голову, и не сразу поняла, что этим ответом повела себя как раз так, как и обещала Бруно, чтобы избавить себя от роли слабоумной. Могу поклясться, она была поражена моим ответом, а может быть, тем, что вообще я ответила, да еще так быстро, но она продолжала думать о чем-то своем. Наконец Мод приподняла брови:
– Ты умнее, чем кажешься, Мелюзина, – усмехнулась она. – Я никогда не поверю, что ты не хотела победы короля Дэвида.
– Победы короля Дэвида? – равнодушно откликнулась я. – Разве я не слышала только что о его поражении?
– Верно, – оборвала меня Мод, пристально глядя мне в. глаза. – Я спрашиваю, почему это обрадовало тебя?
– Я не радуюсь, – сказала я. – Мне все равно. Что бы вы ни думали, мне все равно.
– Ты вдруг стала остра на язычок, – прошептала королева, как будто готовя мне ловушку.
Я пожала плечами.
– Я сказала лишь, что все самое худшее со мной уже случилось. Мне уже нечего бояться, а мысленно я стараюсь не возвращаться к этому.
Мод возмущенно взглянула на меня.
– Чего бояться, если, как ты говоришь, ты и не думала, что король Дэвид победит? А что же ты думала? Что мы, я и Стефан, – чудовища? Мой муж столько времени провел с тобой, стараясь тебя успокоить, больше, чем с любой другой леди, и ты даже улыбнулась тогда ему.
Разумеется, это было для меня новостью, но я опустила глаза и ответила: – Никто не смеет грубить королю, но мне трудно поверить, что муж моей госпожи оказывал мне внимания больше, чем другим.
Добрая усмешка мелькнула на лице королевы.
– Дитя, – сказала она, – ты боялась, что я буду ревновать? Или что у Стефана нечистые помыслы? Почему же ты не сказала?
– Я всего боялась, – пробормотала я, решив, что королева смеется надо мной.
Я была удивлена. Пожилая женщина, к тому же никогда не блиставшая красотой, обычно ревнует, когда ее муж оказывает много внимания более молодым и привлекательным девушкам. И даже если мой муж отвернется от меня, я все равно знаю, что я красивее, чем королева Мод. Конечно, некоторые женщины настолько ненавидели своих мужей, что даже любили и оберегали их любовниц, но в скрытой усмешке Мод не было горечи. Это был взгляд женщины, очень уверенной в своем муже.
Мысли быстро проносились в голове, и я поняла, что и в беседе с королевой можно разрешить себе отвлечься, подумать о постороннем.
– А теперь, когда у тебя есть муж, ты ничего не боишься? – спросила она таким вкрадчивым и ласковым голосом, что я чуть не попалась и не выкрикнула, что мужчина, который насилует женщину в бессознательном состоянии, еще не настоящий муж. К счастью, я вовремя спохватилась. К тому же я вспомнила, что королева хорошо отзывалась о Бруно наутро после свадьбы. Поэтому я пожала плечами, не поднимая глаз, и ответила, надеюсь, с должной долей угрюмой покорности и облегчения:
– Наверное, я боялась, чтобы вы не отдали меня кому-нибудь еще похуже. Не могу сказать, что я счастлива оказаться женой сына путаны, у которого за душой нет ничего, кроме его воинских достоинств, но он не груб со мной.
– И не будет, если ты не будешь называть его сыном путаны и даже намекать на это, – сказала Мод. – Я тебе клянусь, что, если я еще раз услышу такие слова, я заставлю тебя очень горько пожалеть об этом. Бруно не в ответе за ремесло матери. Ну-ка, посмотри мне в глаза. Я хочу, чтобы ты поняла, что я не шучу.
Я покраснела. Но не от стыда или от злости, как это подумала королева. Моя неприязнь к мужу не была связана с его происхождением. Покраснела я от удовольствия: мне удалось заставить Мод поверить в то, что я хотела. Пусть она думает, что меня легко запугать.
– Я не виню его, – прошептала я. – И моя честь, хочу я этого или нет, принадлежит ему. Вы можете быть уверены, я не буду перечить ему перед кем-то другим или дразнить его, навлекая на себя его гнев.
Мод вздохнула.
– Я сомневаюсь, чтобы он мог ударить тебя, если ты скажешь правду. Бруно честный и благородный человек, у него масса достоинств, но ты никогда не сможешь завоевать его любовь, если обнаружишь свое презрение к нему. О, я знаю, ты сейчас не думаешь, что это имеет какую-то ценность, потому что все вы считаете себя умнее других, но я скажу тебе: нет большего счастья на свете, чем хороший брак.
Она кивнула и вздохнула опять.
– Очень жаль, что даже самые умные женщины бывают такими глупыми. Это неважно, что ты сейчас думаешь. Придержи язык хотя бы из страха передо мной или по другой какой причине. Бруно – хороший парень, и я не хочу ему зла. Я хочу еще предостеречь тебя, но ты, конечно же, можешь опять этим пренебречь: Бруно предан королю, и с этим ты ничего не сможешь сделать. Но если ты не замучишь его своим непослушанием, твоя жизнь с ним будет сладкой.
– Она может оказаться просто краткой, если он проведет ее в королевских войнах, – выпалила я, не подумав.
К моему изумлению, королева вздрогнула, как будто я ударила ее. Слезы брызнули из ее глаз, и она закрыла их. Я невольно протянула руки и коснулась ее руки. Я поняла, что она очень любит своего мужа и брак для нее как раз то, что она сказала мне: что ее страхи, должно быть, даже глубже и ужаснее моих, а причина для них – та же, что и у меня. Я отдернула руку, схватила свою чашку и поднесла к губам раньше, чем она открыла глаза, но я знала: она почувствовала мое прикосновение. Королева больше ничего не сказала, поднялась и вышла. А я закончила свой завтрак, стараясь выбросить из головы ее слова и думать, например, о путане, которую Бруно прислал мне прислуживать, и своем обещании посмотреть, чем бы ей подкрепиться.
Мне удалось снести вниз добрую порцию еды с дамского стола. Он, видимо, должен был служить и девичьим столом, но я вряд ли смогла бы попросить о месте для нее среди прислуги замка, поскольку она было одета в лохмотья, а к этому даже мальчишки из псарни относились с презрением. Я придумывала, что бы я сказала какой-нибудь королевской даме, которая проследила бы за мной, но этого не случилось. Наверное, слежка за мной теперь была обязанностью Бруно, или же он сказал королеве, что я попалась на крючок после предложения вернуть свои земли и теперь буду вести себя спокойно и послушно.
При этих мыслях меня захлестнул приступ ярости, но я не была ни настолько умна, ни настолько глупа, как решила королева. У меня еще было время разобраться, не ловушка ли это. Кроме того, я с трудом понимала, где я нахожусь и как добраться до Улля. К тому же то, что я подумала в первый же день своего «выздоровления», все еще оставалось правдой: для своих людей в Улле я была бы более опасной, чем полезной, если бы сейчас сбежала к ним.
Когда я вернулась в королевский зал, там оказалось так шумно и людно, что мне пришлось задержаться в дверях. В комнате было очень много народу – и мужчин, и женщин. Я осторожно протиснулась и вскоре заметила свободное местечко рядом с камином, где королева разговаривала с очень богато одетым мужчиной, наверняка с королем. Это был высокий блондин, очень красивый. Его лицо показалось мне знакомым. Я отбросила эту мысль, чтобы позже об этом подумать, настолько сильное впечатление произвел на меня Стефан, точнее даже то удовольствие, с которым он разговаривал с королевой, держа ее за руку и глядя на нее сверху вниз. Выражение его лица откликнулось во мне странным волнением, и у меня в памяти всплыли слова Мод о наслаждении счастливым браком. Ее лицо тоже преобразилось. Вроде бы ничто не могло сделать ее черты прекрасными, и тем не менее она похорошела.
У меня не было больше времени наблюдать, потому что мое внимание привлек Бруно, коснувшись моей руки. Он смотрел на меня с тревогой, и я, подняв брови, надменно взглянула на него, полагая, что он ждет моей реакции на то, что прислал ко мне в служанки путану.
– Я надеюсь, ты не наговорила никаких глупостей королеве насчет своей преданности королю? – сказал он тихо, привлекая меня к себе, чтобы я могла его услышать. – Я сожалею, но я не известил тебя о разгроме Дэвида. Тебя следовало предупредить, чтобы ты имела время собраться с мыслями, но сначала я не мог отойти от короля, а позже был уверен, что ты уже слышала эту новость.
Мне как раз на руку оказалось длинное и витиеватое извинение Бруно, так как я успела переключиться и решила иначе выразить свое раздражение.
– Я сказала королеве в точности то же самое, что собираюсь сказать тебе. – Я говорила так же тихо, как он, и не убрала его руку со своей талии, но и не пыталась скрыть в своем голосе сильного приступа гнева. – Меня не заботит, побежден король Дэвид или победил, и никогда не заботило.
Тревога исчезла из глаз Бруно, и он слегка прижал меня к себе.
– Она не поверит тебе, разумеется, но это лучшее, что можно было сказать. Я…
– А ты веришь мне? – оборвала я его. Я была рассержена, но в то же время мне было интересно, солжет ли он, сказав, что верит.
Медленная улыбка появилась на его губах и осветила его темные глаза. В этом было что-то такое озорное и заразительное, что заставило меня улыбнуться ему в ответ и почти забыть про путану.
– Почему бы нет? – отпарировал он, а затем еще шире улыбнулся и добавил: – я думаю, что верю тебе, но не скажу почему, так как ты начнешь возражать, а я хочу видеть тебя в хорошем настроении. И еще у меня для тебя новости. Надеюсь, ты сочтешь их хорошими.
– Я наверняка сочту их самыми худшими новостями на свете после такого вступления, – сказала я. Но я не могла больше сердиться. Я едва сдерживала улыбку, готовая расхохотаться от такого поддразнивания.
– Ну, тогда я не скажу своих новостей совсем, – высокомерно ответил Бруно.
– Я чуть не задохнулась от возмущения: я поняла, что попалась.
– Да зачем тебе было беспокоиться говорить мне что-то, если ты мог оставить все при себе? – зло спросила я.
– Бруно широко раскрыл глаза, изображая изумление.
– Что? А ты услышала бы от кого-нибудь другого приказ короля, а потом попрекала бы меня в том, что я не сказал тебе сразу, и таким образом тебе бы казалось, что муж не обращает на тебя внимания и ты – последняя, кто узнал от него то, что должна была бы узнать первой?
– Я не смогла сдержаться и прыснула со смеху. Я взорвалась бы в следующую секунду, но он так все смешно запутал, что я не выдержала и расхохоталась. И потом я лишь попыталась взять реванш, спросив его:
– Ты сказал такую абракадабру специально, чтобы рассмешить меня, или ты всегда так разговариваешь? Бели всегда, то я хоть буду знать, что король и королева отомстили мне самым жестоким образом, какой они только смогли придумать, приговорив меня всю жизнь слушать тебя.
– Откуда тебе знать, как я говорю? Никто не слушает того, кто говорит, – важно и назидательно произнес Бруно. – Половина людей на этом приеме давно повесились бы, если бы слушали.
И несмотря на свое желание задушить его, я опять залилась смехом, но потом вдруг с удивлением почувствовала, что рука, которой он обнимал меня, упала с талии. Бруно подобрался и шагнул в сторону. Я чуть не закричала, что сожалею, если обидела его, и сделала шаг к нему, хотя абсолютно не понимала, как своим смехом я могла обидеть его. Но я сдержалась и промолчала, так как увидела, что его глаза смотрят поверх моего плеча на кого-то за моей спиной. Я обернулась: это были король и королева. Стефан широко нам улыбался, королева тоже, но глаза ее оставались холодными.
– Моя дорогая леди Мелюзина, – начал король, – впервые за все эти месяцы, пока я вас знаю, я слышу ваш смех. На вашей свадьбе я уже желал вам счастья, но для меня огромное удовольствие – видеть…
– Это лишь только начало, – спокойно перебила его Мод. Я тебя прошу, дорогой, не говори пока про счастье, чтобы дьявол не навострил уши и не поймал твои слова. Вспомни, что у них еще не было времени поссориться. Через год ты сможешь похвалить их за то, что они остаются счастливы. А сейчас еще рано.
Стефан ласково похлопал жену по плечу.
– Очень хорошо, я больше ничего не скажу. Ты всегда очень боишься загадывать в будущем счастье, Мод. Но ты же наверняка видишь, как эти молодые люди подходят друг другу?
Затем она посмотрела на меня и Бруно, но в глазах ее можно было увидеть не больше, чем в двух маленьких камешках. Мне понадобились все мои силы, чтобы не отступить назад, под защиту руки Бруно, и я покраснела, осознав, как мне было приятно и спокойно в его объятиях. Однако в тот момент, когда король и королева проходили мимо нас, он отстранился от меня. Почему? Чтобы показать им, что не хочет быть в паре с бунтовщицей? От такого вопроса у меня похолодело в душе, и мне стало стыдно за себя. Куда девались мои хваленые смелость и независимость? Мне всегда казалось, что я в состоянии постоять сама за себя, но, может быть, это было только потому, что в глубине-то души я знала, что мои отец и братья всегда поддержат меня?
От стыда у меня окаменела спина. Видимо, Бруно заметил это, хоть он и был на шаг позади меня и не мог видеть выражения моего лица. Он положил мне руку на плечо, причем именно тогда, когда королева перевела на него свой ничего не выражающий взгляд. Если Бруно и разволновался, то по его руке я бы этого не сказала. Она оставалась теплой и твердой, спокойно связывающей нас, и он легко и с улыбкой в голосе ответил на замечание королевы:
– Я прошу прощения за смелость возразить вам, мадам. Дело не в том, что мы плохо подходим друг другу и что вы знали об этом. Дело в том, что мы уже поссорились. Люди как-то всегда находят время для ссоры.
– Пусть все ваши ссоры заканчиваются смехом, – заключил Стефан, приобнял королеву и увел ее прочь.
– Я не хочу, чтобы ты разыгрывала дурочку так долго, – произнес Бруно, когда они удалились. – Она с большим подозрением относится к тебе.
– Я не была… – со злостью начала я, пытаясь возразить на слова «разыгрывала дурочку», но потом поняла, что это бесполезно. – Я не могла придумать, чем еще заняться. Мне очень жаль, если я запятнала тебя своей грязью, – холодно добавила я.
– И вот такой ты должна быть, – спокойно ответил Бруно, взял меня за руку и повернул к себе, – потому что, если бы я был таким, твоя цель никогда не была бы достигнута. Но тебе не надо волноваться, что королева может подозревать меня в неверности. Так или иначе, моя жизнь принадлежит королю, и она сама уже сделала мне столько одолжений, что никакая услуга, которую бы я ей оказал, не сможет меня освободить от обязательств перед ними.
– Да, но она действительно посмотрела на тебя странно, как человек, который затаил не одно сомнение или подозрение, – резко ответила я.
– Она? – Бруно вопросительно взглянул, а затем слегка пожал плечами. – Ну тогда я скоро узнаю, что тревожит ее, если она вообще обо мне думает. Королеву нелегко понять.
Затем он потянул меня к двери, и я увидела, как все пошли в большой зал. За столом все разговоры, которые я слышала в паузах беседы с Бруно, были о замечательной победе под Норталлертоном. Но Бруно, казалось, хотел оградить меня от них, посадив рядом с собой ближе к концу стола, где было поменьше рыцарей, и развлекая в основном смешными объяснениями, почему его никогда не выберут служить королю, как других рыцарей Его Величества. И несмотря на то, что мне надоели его опасения насчет того, как бы я не выдала себя гневом или обидой за неуважение к королю Дэвиду, меня забавляли его выдумки.
Кроме того, мне больше нравилось сидеть с ним, чем среди королевских дам. Теперь, когда королева знала, что я пришла в себя, я не рискнула бы в их присутствии разыгрывать из себя идиотку. Я была уверена, что это вынудило бы Мод еще больше не доверять мне. А то, что я вернулась вдруг к своему естественному, нормальному поведению, безусловно, заставило бы всех этих дам возненавидеть меня. Они бы подумали, как и королева, что я притворялась все это время и делала из них дурочек или что, может быть, я слышала секреты, которые мне не следовало бы слышать, как, например, в тот день, когда я узнала, что Бруно совсем не склонен заигрывать с женщинами, даже если они сами этого хотят. Возможно, меня не должно было трогать, что женщины невзлюбят меня, но я вынуждена была проводить с ними почти все время днем, и мне было бы очень трудно, если бы все сторонились или презирали меня.
Я была рада отвлечься от этой проблемы и просто наслаждалась обедом. А когда трапеза закончилась и король встал, чтобы выйти из-за стола, я подумала, что могу отложить решение вопроса с королевскими дамами. Мне хотелось погулять в саду или осмотреть замок, чтобы не потеряться, если когда-нибудь мне понадобится найти дорогу одной. Бруно тоже поднялся и отодвинул наконец скамьи так, чтобы я могла легко выйти из-за стола. Я улыбнулась и машинально кивнула ему. Он мельком взглянул на короля, который в это время что-то говорил Мод, а сам посматривал на вход в свой кабинет, где его уже ждали несколько человек.
– Я должен идти, – сказал Бруно, – а ты захвати какой-нибудь еды для Эдны. И если сможешь, подыщи ей что-нибудь из одежды, получше, чем то, что на ней. Я буду признателен тебе и все заменю новым, что бы ты ей не отдала.
Я как-то забыла про девочку, и поэтому слова Бруно сильно удивили меня. Но еще больше возмутило меня, что он ушел прежде, чем я смогла прийти в себя и спросить его, как же он посмел послать путану прислуживать мне. Мне хотелось назло ему не выполнить его просьбу, но я вспомнила глаза девочки, когда я принесла ей хлеб и сыр, что остались от завтрака. Такие глаза я видела прежде – слава Богу, не часто, – в те редкие годы, когда был неурожай и не было ни рыбы, ни дичи. И, несмотря на всю мою злость на Бруно, я не смогла отказать девочке в какой-нибудь пище. Она ведь сможет унести то, что не съест, и, по крайней мере день-два будет сыта.
Я оглянулась вокруг, увидела слугу с корзинкой для милостыни и поманила его к себе. Он не удивился, когда я попросила у него корзину, просто отдал ее мне и отошел, – я думаю, чтобы взять другую. Меня, конечно, немного беспокоило, не отличались ли правила королевского застолья от наших, но я все же решила воспользоваться возможностью, так как знала, что даже в таких больших городах, как Карлайл и Ричмонд, считалось вполне нормальным и для благородных дам собирать остатки со стола и уносить их для нищих у ворот.
Пока я нагружала корзину доверху, ставя на дно то, что меньше всего могло испортиться, я старалась придумать, что могу отдать Эдне из одежды. Озноб пробежал у меня по спине, когда я поняла, что не имею ни малейшего представления, что же есть у меня в гардеробе, за исключением свадебного платья и того, что на мне. Неприятно вспомнить, что ты была действительно ненормальной. За то время, пока я размышляла о подозрениях королевы и о том, как дамы отреагировали бы на перемену в моем поведении, я сама почти поверила в то, что Мод считала правдой, – что я притворялась. Поэтому, когда я пришла в свою комнату, обрадовалась, увидев там Эдну, обрадовалась, что могу разговаривать с ней под предлогом, что это Бруно распорядился выдать ей платье, с ее помощью открыть сундук и посмотреть, что в нем. С облегчением я увидела там все, что было у меня в Улле. Я думаю, это старые служанки, что остались со мной, чтобы встретить лицом к лицу завоевателей, паковали мои вещи. Даже мое платье для верховой езды и простая одежда для работы в саду и кладовых оказались в сундуке. А на самом дне лежала моя корзинка для шитья, с иглами, булавками, нитками и ножницами. Я чуть не разрыдалась, когда вспомнила, что в основном мое шитье заключалось в штопании одежды моих родных, но сразу постаралась выбросить это из головы, так как нужно было что-нибудь придумать с платьем, которое я обещала Эдне. Она была вдвое меньше меня, и я очень смеялась, когда она надела мое платье. На ней оно больше походило на палатку, чем на одежду.
Я очень удивилась, узнав, что она не умеет шить. Она настолько искусно помогала мне одеваться, что я подумала, она умеет делать все, что полагается служанке. Но руки у нее оказались ловкие, и, когда я отрезала широкую полосу у юбки снизу и показала ей, как вдевать нитку в иголку и класть стежки, она очень даже неплохо для такого грубого шерстяного платья подогнула и подшила подол. Я должна была показать ей кое-что еще. И это, конечно, было достаточным поводом, чтобы задержаться в комнате, подальше от общества других дам. Разумеется, я не могла бы кому-нибудь сказать, что учила свою служанку шить, но то, что, недавно выйдя замуж, я пересматриваю и переделываю свой гардероб, было нормальным. Таким образом я успокоила себя, что смогу несколько дней не выходить, и улыбнулась, когда Эдна спросила меня робким, дрожащим голосом:
– А что я должна сделать с этим куском ткани, мадам?
Ее пальцы гладили грубый кусок шерстяной ткани. Это платье было самым изношенным и испачканным из моей рабочей одежды, выгоревшим от, насколько я помню, красивого темно-бордового цвета до тускло-коричневого. Правда, новый цвет имел свои преимущества: земляные пятна были почти незаметны на нем.
– Ты бы хотела оставить его себе? – спросила я в ответ.
– Если это не слишком нагло с моей стороны, – засомневалась Эдна, – я могла носить бы это как шаль. Скоро совсем похолодает.
Она была такой худенькой, что я подумала: она, наверное, замерзает уже тогда, когда я только радуюсь легкому ветерку.
– Тогда бери это.
– Я теперь должна идти?
Из-за того, что я не знала, что ответить, я чуть не вышла из себя, но злилась-то я на Бруно, а не на бедную Эдну. Подумав о Бруно, я вдруг вспомнила, что не могла бы раздеваться без чьей-либо помощи. Его помощи? Эта мысль ужаснула меня. И я быстро сказала, сама тогда не зная почему (позже я это поняла):
– Нет, оставайся здесь. Ты можешь понадобиться мне ночью. А пока потренируйся шить. Подруби этот кусок ткани, там где отрезано. Шитье – полезное занятие.
Она так трогательно поблагодарила меня, что я подумала: а может быть, ей некуда идти? Но она была слишком чистенькой. Вряд ли Бруно привел ее совсем уж с улицы. Потом я вспомнила промелькнувшие синяки у нее на ногах. Когда я увидела, что под верхними лохмотьями на ней ничего нет, я отвернулась, чтобы дать ей переодеться, и больше ничего не заметила. Должно быть, подумала я, с ней плохо обращались там, где она жила. Мне захотелось спросить, хочет ли она остаться со мной и быть моей служанкой, но я сдержалась. Я не скажу ей ничего до тех пор, пока не пойму, почему Бруно выбрал для меня такую служанку.
За оставшиеся полдня не произошло ничего, что бы прояснило мне хоть что-нибудь, и я уже думала ограничиться тем, чтобы пристыдить Бруно, хотя, должна признаться, кое в чем Эдна умела очень хорошо прислуживать, и я опять подумала оставить ее у себя. Она, например, нашла какую-то веревку и продернула ее в мои жакет и блузку таким образом, что смогла потом повесить их перед окном проветриться. И она расчесала мои волосы, как никто другой: так безболезненно и тщательно, как раз, чтобы и голова, и волосы были чистыми и свежими, и так ритмично поглаживая их, что я чуть не заснула на табуретке.
Похоже, события дня меня утомили. Я вспомнила только, что надо сказать Эдне оставить балдахин открытым. И потом, видимо, я, как только легла в кровать, сразу уснула. Но все же я не была теперь настолько потрясена и измучена, чтобы не смочь легко проснуться. Глухой удар напротив кровати разбудил меня.
– Эдна, если ты не можешь вести себя тихо, – начала я с раздражением, но поняла, что удар был с другой стороны. Эдны не было. Я села и злобно посмотрела на Бруно, наткнувшегося на что-то напротив кровати.
– Извини, – сказал он. – Я только что потушил свечи и ничего не вижу.
– Ну ты можешь их опять зажечь и поискать где-нибудь еще место, чтобы поспать, – огрызнулась я. – Как ты смеешь посылать свою шлюху прислуживать мне?
Он замер там, где стоял. Он был раздетым. Рукой он все еще держался за угол кровати, чтобы обойти ее. В прошлую ночь я увидела только то, что у него очень мускулистая, сильная фигура. Теперь я могла различить детали – треугольник черных волос у него на груди, бледные шрамы на плече, руке и бедре, которые выделялись на коже, смуглой даже в таком тусклом свете. Я смогла разглядеть такие подробности, потому что фитиль ночника был высоким, да и глаза мои после пробуждения уже привыкли к темноте. Вглядываясь в него, я снова почувствовала тот странный страх, что охватил меня раньше, когда я представила, как он раздевал меня, но это был какой-то незнакомый страх, который я никогда не испытывала прежде. Мне стало не холодно, а, наоборот, слишком жарко, и у меня как-то все задрожало внутри.
Значит, ты знала, кем была Эдна, – сказал Бруно, опять двинувшись вперед. – Когда я пришел утром и обнаружил, что она все еще здесь, я подумал, что ты не будешь надоедать с расспросами.
Он забрался в постель, как будто я ему только что и не предлагала найти место где-нибудь еще и я не смогла говорить, потому что поняла, что голос мой дрогнет.
– И не надо прикидываться со мной злючкой, после того, как ты была такой доброй с ней, – продолжал он, поворачиваясь ко мне и улыбаясь.
– А почему я должна быть недоброй к девочке? – произнесла я, хотя с трудом могла говорить ровным голосом. – Она не может изменить того, что есть. Вряд ли она счастлива своей работой и вряд ли в состоянии ответить отказом на любое приказание, которое ей дали. Это не она, а ты оскорбил меня тем, что поставил свою любовницу прислуживать мне.
– Нет! – воскликнул Бруно, протянув руку, чтобы взять мою. Я вздрогнула. Он отдернул руку, и тревога промелькнула на его лице. – Клянусь, я не хотел обидеть тебя, Мелюзина, клянусь, не хотел. Слава богу, Эдна не моя женщина. Я, может, однажды и пробыл недолго с ней, но абсолютно все забыл, пока вот ты не напомнила.
Я взглянула на свою руку, до которой дотронулся Бруно, и увидела, что она лежала повернутой ладонью вверх, как будто была готова обнять его руку.
– Тогда почему ты прислал ее? – спросила я, уставившись на свою руку и удивляясь: неужели она лежала вот так все это время? Это невозможно. Это было слишком неудобно. Наверное, я непроизвольно отреагировала так, когда он повернулся ко мне.
– Бели это не самый глупый вопрос из тех, что я когда либо слышал, то где-то около этого, – сказал Бруно с раздражением. – Ты же знаешь, я должен быть при короле на рассвете. Где, черт побери, как ты думала, я бы за час до рассвета нашел женщину, которая могла бы прислуживать тебе, была бы достаточно чистоплотной и говорила по французски? Ты что думаешь, я должен был разбудить королеву или кого-нибудь из ее дам, чтобы попросить у них служанку на часок? И не говори мне, что я должен был бы подумать об этом заранее, – сердито рычал он повышая голос. – У меня было, о чем подумать, помимо того кто же вчера должен был помочь тебе одеться.
Это был логичный ответ, и произнес он его просто, без тени кокетства. У меня не было причины сомневаться в том, что Бруно сказал правду о путане. В конце концов, женщина совсем другого материального положения не посещала бы часто неженатого мужчину.
– Но почему Эдна? – настаивала я. – Почему именно твоя путана, а не другая?
Лучше бы я прикусила язык сразу, как только первые слова вылетели из моих уст. Он мог подумать, что я ревную.
– Я сказал уже, что я с ней не сплю, – Бруно просто все это стало надоедать, может, даже слегка сердить. – Уверяю тебя, какую бы глупость ты про меня ни придумала, я никогда не позволил бы ни одной моей женщине умирать от голода или одеваться в лохмотья. Я пошел в тот дом, потому что он лучший в нашем городе, и женщины там все чистоплотные и понимают французский. А пригласил я Эдну из-за того, что, когда она открыла мне дверь, она попросила у меня что-нибудь поесть. Я пожалел ее и к тому же подумал, что она, скорее всего, не станет тебе перечить и будет гулять с тобой.
– Перечить мне? – повторила я за ним. – Разве такая женщина осмелилась бы?
Бруно улыбнулся.
– Из такого дома, откуда она, это возможно. Некоторые из этих женщин имеют могущественных покровителей. Они считают меня бедным рыцарем – как оно и есть – и не относятся ко мне с большим уважением. Поэтому и с моей женой могли поступить не очень учтиво. – Он вздохнул. – Когда Эдна рассказала мне, что с ней случилось, я подумал, что, может, она останется прислуживать тебе горничной. Конечно, если она не нравится тебе, я должен буду найти другую женщину, но…
– Нет, это не так, – прервала я его, чувствуя, что совсем уж рассердилась, – но у меня не может быть горничной профессиональная проститутка, даже ты это должен понять.
– Но Эдна больше не может заниматься своей профессией, – заявил Бруно. – Именно поэтому она и умирала от голода и холода. Она ничего не рассказывала тебе? Девочка слабоумная. Теперь я понимаю, почему ты так разозлилась на меня.
Я невольно прикрыла рот рукой, но потом, понимая, что этот жест выдал меня, я сказала то, что инстинктивно хотела скрыть:
– Она рассказала мне, я просто не думала пока об этом.
– Мне кажется, это было слишком смешно, – так рассердиться. – Его хитрая улыбочка, которая в прошлый раз заставила меня улыбнуться, не произвела теперь на меня впечатления, и, когда я собралась возразить, Бруно покачал головой: – Ты сама решай вопрос с Эдной, оставлять ее или нет, но надеюсь, ты ее оставишь. Видишь ли, я не хочу, чтобы кто-нибудь из королевских слуг прислуживал тебе. Слуга, преданный кому-либо еще, кроме своей хозяйки, может обмануть в чем-нибудь совершенно как будто невинном, чтобы заслужить похвалы или денег. Я не хочу, чтобы вокруг тебя собирались сплетни и доходили до королевы. Может быть, твою горничную будут допрашивать, но если она будет говорить правду, нам нечего будет бояться.
– Если Эдна будет вести себя строго, по крайней мере так же, как другие служанки, я оставлю ее.
– Решай это с ней, – повторил он. – Я распорядился, чтобы она спала не здесь, а в зале и пришла к тебе снова утром. А сейчас у меня есть кое-что рассказать тебе куда поважнее, чем о служанках. Король приказал мне отвезти кое-какие послания на север и разрешил мне взять тебя с собой.
Секунду я смотрела на него, кажется, с открытым от изумления ртом, а потом сглотнула и произнесла:
– Поехать с тобой? Но зачем?
Бруно тоже посмотрел на меня, стараясь, я думаю, разглядеть выражение моего лица в слабом свете ночника.
– Ты не хочешь ехать? – осторожно спросил он.
– О да! – воскликнула я. – Конечно, да… Но это не может быть так скоро… И я не понимаю, зачем…
– Я предупреждал тебя, – сказал он, – что если ты опять попытаешься сбежать от меня домой, как это было раньше…
– Нет, нет, – заволновалась я. – Я…
Я собиралась сказать, что я не такая дурочка, но, оказывается, раньше уже пробовала сбежать, и поняла, что он не поверит теперь моим словам.
– Я уже пришла в себя и понимаю, что это было бы очень глупо, что это только доставило бы моим людям много неприятностей.
– Я надеюсь, что ты говоришь правду, но мне кажется, что ты очень уж мечтаешь…
– Только потому, что я хочу избавиться от этих королевских дам.
И я объяснила, что нахожусь между двух огней: с одной стороны – Мод, которая не доверяет мне, а с другой – остальные дамы, которые почувствовали, что оказались в глупом положении, и невзлюбили меня.
– Если я побуду без них какое-то время, мне будет легче потом изменить свое поведение. И я устала от того, что меня держат за слабоумную.
Это было правдой, даже если мне и пришлось ощутить это в полной мере лишь в течение нескольких дней, а не многих месяцев. Бруно рассмеялся, но я почувствовала, хоть и не могла хорошо рассмотреть, что его глаза все еще настороженно смотрели на меня. Он сказал лишь:
– Я и не удивлюсь.
– Но я все же не понимаю, для чего король разрешил посыльному взять с собой жену, – торопливо добавила я.
Мне не нужна была длинная лекция на тему, почему неумно играть в кошки-мышки.
– Это особый случай, – начал Бруно, положив под голову подушку и сладко растянувшись. – Эти послания – дело не очень срочное, поэтому мы можем не спешить. Кроме того, мы будем проезжать мимо Джернейва, где я родился и вырос. Король любезно поддержал мое желание представить тебя людям, которые были очень добры ко мне и заботились обо мне.
– Но я думала… – я не знала, как спросить, чтобы не сделать ему больно.
– Ты думала, что незаконнорожденный сын путаны родился и вырос в канаве? А как ты думаешь я обучился военному делу и достал личное снаряжение?
– Я ничего такого не думала, – сразу отпарировала я, досадуя, что он подумал самое худшее, в то время как я старалась пощадить его. – Я считала, ты поссорился со своей семьей и не общаешься с ними.
– Никакой ссоры не было, и я уверен, что меня радостно примут в Джернейве.
Он сделал паузу, как бы подбирая нужные слова, а потом сказал:
– Сэр Оливер, – а я должен сказать тебе, что не сын сэра Оливера, хоть мы с ним похожи, – который многие годы был смотрителем Джернейва, охраняющим права своей племянницы, леди Одрис… – Он опять замолчал, видимо, раздумывая, стоит ли тут что-нибудь еще добавлять, но продолжил, очевидно, свою главную мысль: – Сэр Оливер выслал меня из Джернейва, так как боялся, что владельцы более мелких поместий, присягнувших Джернейву, могут предпочесть меня леди Одрис. Я сразу уехал, потому что любил леди Одрис больше всего на свете, больше жизни. Но она теперь замужем, за сэром Хью Лайкорном…
– Лайкорном-единорогом? – перебила я, чтобы хоть что-нибудь сказать, не желая больше слушать о его любви к этой леди Одрис.
Несмотря на то, что наш союз был недобровольным и нежеланным с моей стороны, меня возмутило: как смел он плакаться своей жене по такому поводу и горевать о замужестве другой женщины?!
Он хмыкнул, и я сразу поняла, что он разыграл меня. Если сэр Оливер был дядей Одрис, а Бруно не был его сыном, но был на него похож, то Одрис должна быть по крайней мере его двоюродной сестрой, если не единокровной. Своим смешком он выдал себя. Похоже, особого горя для него в замужестве леди Одрис не было. Не было у него и злости на то, что я его прервала, но я полагала, нужно позволить Бруно досказать эту историю, и я очень хотела услышать ее. Я коснулась его руки:
– Прости меня, я не хотела перебивать тебя, поверь, я очень заинтересовалась всем этим.
Все еще улыбаясь, он погладил другой своей рукой мою, которая осталась лежать на его руке. Прежний бессмысленный страх опять поднялся во мне, но на этот раз я поборола его, стараясь не обращать внимания на странную внутреннюю дрожь и совладать со своим дыханием. Я не убрала руку и не рассердилась на него за этот беспричинный страх. Боже мой, чего я должна бояться с Бруно?
– Всех удивляет фамилия Хью, – продолжил он, – но это архиепископ Тарстен назвал его так, и он, видимо, имел на то какую-то причину. Я не думаю, что архиепископ – человек с причудами. Но и вспомнить, чтобы Хью рассказывал мне об этой причине, я тоже не могу. Может, он и не знал. Я не могу представить, чтобы я, например, спрашивал у архиепископа Тарстена, почему он что-то сделал. В общем, все дело в том, что Хью по всем статьям подходит на роль мужа владелицы Джернейва, и поэтому я не могу представлять никакой угрозы для леди Одрис и уверен, что буду там желанным гостем.
– Ну конечно, я буду очень счастлива познакомиться с твоими д-друзьями, но… – я запнулась на слове «друзья», потому что не знала, можно ли сказать «семья», но хорошо понимала, что Бруно старался избегать этого слова. Я злилась на него, считая, что в Джернейве его не очень высоко ставят и что он брал меня для того, чтобы показать, что и он что-то из себя представляет и что в женах у него женщина благородных кровей. Мне впервые стало стыдно за него, и я собралась убеждать его быть более гордым, когда он прервал меня.
– Я вижу, тебя удивляет мое желание тащить тебя через сотни миль в глушь Нортумбрии, через земли, разоренные войной, – сказал он, опять улыбаясь. – Я не сумасшедший. У меня есть повод брать тебя на север, и, по-моему, он тебе понравится. Король дал мне два месяца отпуска, которые я могу при необходимости растянуть и на три. И у нас будет достаточно времени, чтобы посетить Улль.
– Улль? – задохнулась я. – Ты возьмешь меня в Улль?!
– Если ты будешь хорошо вести себя с теми, кто в Джернейве, и к тому же не дашь мне повода думать, что можешь сделать что-нибудь во вред королю либо что-нибудь такое, что ослабило бы его власть на твоих землях…
Я знала, что Бруно продолжает говорить, и смотрела ему в лицо, но уже ничего не видела и не слышала. Мною овладел леденящий ужас. Могла ли я вернуться в Улль, в те залы и спальни, в которых жили мои братья и отец? Бруно говорил о возврате земель, но это было делом далекого будущего. Я была уверена, что понадобятся годы, прежде чем я захочу увидеть в кресле моего отца какого-нибудь другого человека или смотреть как какие-нибудь другие руки, кроме рук моих братьев, держат кубки на веселом застолье. Я услышала странный звук, будто скулил маленький потерявшийся зверек, и вдруг ощутила мужской запах и теплые руки, прижимающие меня к груди, а далекий голос кричал: «Мелюзина, Мелюзина, что случилось?!»
Всю жизнь меня утешали мужчины. Моя мать любила меня, но она чувствовала, что я достаточно избалована, и, когда я пугалась чего-нибудь или ушибалась, именно отец или кто-то из моих братьев всегда успокаивал меня, просил рассказать, что случилось, и поцелуями высушивал мои слезы. И сейчас я прильнула к широкой теплой груди, вдохнула этот мужской запах, означавший безопасность и покой, и всласть выплакалась.



загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Пламя зимы - Джеллис Роберта


Комментарии к роману "Пламя зимы - Джеллис Роберта" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100