Читать онлайн Гобелены грез, автора - Джеллис Роберта, Раздел - Глава XXIX в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Гобелены грез - Джеллис Роберта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.2 (Голосов: 5)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Гобелены грез - Джеллис Роберта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Гобелены грез - Джеллис Роберта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Джеллис Роберта

Гобелены грез

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава XXIX

Заходившее августовское солнце слало последние лучи, отражавшиеся на доспехах молодого рыцаря, медленно ехавшего на Руфусе по длинной извилистой дороге, направляясь из нижнего двора в башню. Шок, испытанный им пару часов назад, когда он понял, что враг захватил Джернейв, подействовал на него отрезвляюще и несколько притупил душевные муки. Град стрел, обрушившийся со стены, не остановил Хью и его людей, они форсировали реку и ворвались в нижний двор, лежавший в руинах. Хью, оглядевшись по сторонам, ужаснулся увиденному — большинство разрушений были бессмысленными, словно захватчики уже после успешного штурма крушили все подряд в неудержимой ярости, но больше всего Хью был изумлен тем, что зрелище руин показалось ему неуловимо знакомым. Обсуждая с капитаном, что предпринять далее, он неустанно думал над этим — Джернейв, когда ему приходилось бывать в нем, поддерживался сэром Оливером в идеальном состоянии, и он просто-напросто не мог видеть ничего подобного. И вдруг, словно обухом по голове, оглушило воспоминание: он действительно видел эти руины, именно они изображены были на гобелене Одрис.
С этого момента Хью начал испытывать нечто вроде горькой радости. Конечно же, сюжет гобелена ничего не говорил о том, кто именно буйствовал в нижнем дворе, лишь из того, что единорог стоял среди руин, они с Одрис сделали вывод, что на нем-то и лежит вся ответственность за это, но, очевидно ошибались. Их сбила с толку явно агрессивная позиция, занятая единорогом по отношению к башне, и яростная ненависть, излучавшаяся, казалось, всей его фигурой, но и это теперь, когда Джернейв попал в руки врагов, было легко объяснимо. Чем больше Хью думал об этом, тем больше зрело в нем убеждение, что он непременно должен попасть внутрь башни. Одрис держат там в заточении, а если ее там нет… Хью вздрогнул и мысленно одернул себя. Она должна быть там: на последнем гобелене Одрис изображена стоящей в саду над мертвым единорогом. Хью вздохнул, вспомнив мир и покой, исходивший из этой картины. От судьбы не уйдешь, но до того, как она исполнится, он откроет доступ в башню Джернейва латникам сэра Вальтера.
Как ни путались мысли в голове терзаемого лихорадкой Хью, он еще не совсем потерял над собой контроль, чтобы поделиться с капитаном совершенно безумными соображениями относительно гобелена и связанных с ним воспоминаний. Рыцарь ограничился тем, что предложил следующее: он сам, в одиночку, поедет к башне и попытается вступить в переговоры с теми, кто ее удерживает. Быть может, до них не дошел еще слух о разгроме армии короля Дэвида под Аллертоном, и он, сообщив эту новость, сможет оговорить условия, на которых они согласятся покинуть крепость. Капитан сомневался в этом и не замедлил предупредить рыцаря о том, что с такими варварами, как горцы, надо держать ухо востро — пристрелят, не успеешь и рта раскрыть, но однако, не прочь был использовать хоть ничтожный, но все же шанс, чтобы покончить дело миром. Кроме того, он считал шотландцев глупыми и невежественными дикарями, которых грешно было бы не попытаться поводить за нос. Капитан, конечно, понятия не имел, насколько плохо чувствовал себя рыцарь, а Морель, который знал об этом чуть ли не больше самого Хью, находился, после того как их приветствовали стрелами со стен крепости, в полнейшей прострации — все во что он верил, рухнуло, когда ему стало ясно, что леди не смогла защитить Джернейв.
Так Хью в конце концов оказался на этой дороге — полностью экипированный в доспехи, но без меча или какого-либо иного оружия. Проехав полпути и убедившись в том, что лучники не спешат использовать его в качестве мишени, он крикнул, что собирается подъехать к воротам и желает поговорить с теми, кто заперся в крепости. Рыцарь придержал коня и ждал, как ему показалось, целую вечность, хотя на самом деле прошло едва несколько минут: сумерки так и не успели сгуститься, когда со стены крикнули, что он может ехать. В голове Хью нечто шевельнулось, когда он осознал, что ответ был дан на чистом и правильном французском языке, но думать об этом было уже некогда. Тронув поводья, он двинулся по дороге дальше, перебирая в уме причины, которые вели его к воротам внутреннего двора крепости.
— Кто ты такой? — окликнул его со стены зычный голос, когда он выехал на последний виток дороги.
— Хью из Ратссона, — крикнул он в ответ. Воцарилось напряженное молчание, и Хью подумал, что спорол глупость, сказав правду. Уже натягивают тетиву? Рыцарь приподнимал уже щит, когда услышал высокий и взволнованный голос со стены:
— Снимите шлем и назовитесь снова: кто вы?
Снять шлем? Чтобы легче было достать стрелой? Впрочем, какая разница, выбора ведь так и так нет. Хью, болезненно морщась, поднял руки к голове, снял непослушными пальцами шлем и даже не сделал попытки удержать его, когда тот соскользнул наземь, к копытам коня. Скрипя зубами от боли, терзавшей нагноившиеся стежки раны на плече, он расстегнул застежку и сдвинул назад капюшон кольчуги.
— Хью из Ратссона.
Он пытался крикнуть громко, чтобы его услышали, но из горла вырвался только хрип, похожий на карканье ворона. Надежда и волнение, усмирявшие до тех пор адские муки, исчерпали свои возможности, и боль нахлынула с удесятеренной силой, словно мстила за те несколько часов, которые были отвоеваны у нее человеческой волей. Он успел подумать: «Надо же, так сразу стемнело» — и покачнулся в седле. Затем ему почудился вдруг женский голос, простонавший его имя, — нет, это всего лишь скрипнула опускная решетка над воротами. В последней отчаянной попытке взять себя в руки он беспомощно шевельнул ногами, посылая Руфуса вперед и, теряя сознание, вцепился обеими руками в луку седла. А потом были руки, поддерживавшие его и помогавшие спуститься, и… голос Одрис. Он сощурился и увидел перед собой в невероятном каком-то отдалении ее лицо. Нахлынувшая тьма мгновенно растворила светлый образ, но он успел еще почувствовать на устах прикосновение мягких нежных губ.
Шло время, дни и ночи отражались в сознании Хью едва различимыми светлыми и темными полосами, его неотступно терзали кошмары, в которых повторялось одно и то же: разрушение Джернейва и страшные пытки в подвалах замка. Затем светлые и темные полосы начали расширяться снова, превращаясь в дни и ночи. Кошмары отступили, оставив неприятное ощущение беззащитности и бесприютности. Хью ощущал боль, чувствовал, как его приподымали, чтобы умыть, накормить и напоить, кривился от горечи каких-то настоек, которые ему вливали в рот, но большей частью просто спокойно лежал, наслаждаясь мыслью, что стоит ему собраться с силами и открыть глаза, рядом окажется улыбающаяся Одрис. И в конце концов, когда он заставил веки подняться, глаза так и остались открытыми.
— Одрис? — прошептал он. — Мы пленники?
— Нет, любимый, — ответила она. — Это недоразумение, дорогой мой, всего лишь досадное недоразумение. Замок мы отстояли, но вас приняли было за возвращавшихся шотландцев. Не думай сейчас об этом, сердце мое. И я, и Эрик в безопасности, ты — тоже. Отдыхай.
Он хотел было сказать ей, что давно уже не занимается ничем иным, только отдыхает, но глаза его сами собою закрылись снова. Он уснул, а когда проснулся, в комнате горели уже свечи, и он чувствовал такой волчий аппетит, что спросил:
— Нет ли чего поесть?
И Одрис, сидевшая у постели, расцвела в радостной улыбке. Едва эти слова вырвались из его губ, Фрита метнулась к очагу и мгновенно притащила горшок с горячей и ароматно пахнувшей пищей. Хью хотелось о многом спросить, но он так и не собрался это сделать, пока его приподнимали, подкладывали под голову и спину подушки, кормили ложечкой, а потом он так устал, что лишь с трудом проглотил то, что ему предложили, хотя все казалось невероятно вкусным. Хью понимал, что им с Одрис нужно обсудить очень и очень многое, но мысли его крутились почему-то вокруг сущих пустяков — он, скажем, удивлялся, насколько сильна Фрита, если с такой легкостью ворочает его в постели, в конце концов ему удалось, однако, спросить об Эрике.
Сын был разбужен, радостно пускал пузыри и блаженно ворковал, протягивая к нему ручонки, но усталость взяла свое, и Хью уснул, едва успев вымолвить.
— Ты была права, у него прекрасный характер.
На следующий день он уже сумел задать кое-какие свои вопросы. Услышанное в ответ было настолько хорошим, что верилось в это с огромным трудом. Он все еще чувствовал такую слабость, что даже пытаться не стал уточнять, сколько же правды было в услышанном. Кроме того, Хью понимал, что даже если в том, что выдумала Одрис для его успокоения, нет и слова правды, изменить что-либо не в его силах. Гораздо приятнее оказалось принять все сказанное за чистую монету и побольше есть — сколько бы раз он теперь ни просыпался, всегда терзался зверским голодом. Время между едой и сном в тот день он проводил в ленивых забавах с Эриком, лежавшим рядом в кровати, и наблюдении за работавшей над гобеленом Одрис — Фрита развернула станок так, что он мог видеть постепенно складывавшийся сюжет: идиллическую сцену охоты.
Подсознательная тревога, однако, не покидала его. Вернулись кошмары, хотя Хью уже не смог бы пересказать их. Проснувшись, однажды утром, открыв глаза, он увидел у своей постели рядом с женой дядю.
— Ты был так плох, — сказала Одрис, и глаза ее наполнились слезами. — Я думала… — голос сорвался, и она покачала головой, словно удивлялась минувшим страхам. — Я думала, ты умираешь, и послала за дядюшкой Ральфом.
— А я сказал ей, что все обойдется, — промолвил, улыбаясь, Ральф, смущенно пряча, однако, подозрительно увлажнившиеся глаза. — Я же знал, что тому, кто уцелел в схватке с Лайонелом Хьюгом, какие-то там шотландские копья, как нам комариные укусы. Но, должен заметить, я очень рад видеть, что Одрис не нуждается больше в моей мощной поддержке.
— Мощной поддержке? — подхватила Одрис, насмешливо морща нос. — Уж помолчал бы. Поверь, Хью, он ревел почище меня, целое море слез выплакал. — И тут же нежно обняв дядю, прижалась головой к его груди. — Но это верно, я очень нуждалась в его поддержке.
Ральф попытался освободиться, чтобы глянуть на нее свысока, но она прижалась к нему еще крепче, и он, смущенно улыбнувшись, поцеловал ее в макушку.
— Ладно, как бы там ни было, я рад видеть тебя снова в добром здравии. Однако, если я не вернусь в Ратссон немедленно, львиная доля урожая с тех полей, над которыми мы с тобою трудились в поте лица, исчезнет в чужих закромах.
— Так Ратссон буря миновала? — спросил Хью, показывая рукой дяде, чтобы тот нагнулся ниже и он смог бы поцеловать его.
— Жизнь в глуши тоже имеет свои преимущества, — ответил Ральф, наклоняясь над племянником, и затем, выпрямившись, добавил, пожимая плечами: — Никого из них и близко около нас не было. — И, увидев, как недоверчиво нахмурился Хью, поспешно воскликнул: — Клянусь тебе в этом, душой клянусь, и если ты считаешь, что я готов солгать, взяв лишний грех на душу, которую и так уже отягощает изрядное бремя, клянусь душой короля Генриха — уж ее-то, ты знаешь, я никогда не отягощу грехом.
Хью улыбнулся и кивнул головой.
— Я верю тебе, дядя.
— Тревику изрядно досталось, хотя его, слава Богу, не спалили начисто, как Белей. Одна из кочующих шаек прорвала было оборону, но у наших парней хватило сил, чтобы дать негодяям отпор, прежде чем те успели поработать факелами. И Хьюг тоже цел и невредим. — Ральф изумленно покрутил головою. — Вот уж не думал, что ступлю когда-нибудь по своей воле на порог этого замка, но Одрис в письме сообщила, что Лайонел умер и наш Луи держит там оборону, и попросила, если будет возможность, узнать, в чьих руках теперь замок. А Луи, должен тебе сказать, оказался умницей. Он пригрел у себя йоменов, искавших убежища от шотландцев, и научил их пользоваться оружием. Судя по его рассказам, та шайка горцев, которая осаждала замок, когда вы с Одрис были там, так больше и не вернулась, только несколько более мелких групп пытались проверить их оборону на прочность. Однако Хьюг оказался им не по зубам, как и следовало ожидать.
— Рад это слышать, — сказал Хью. — Великолепный замок, и кому бы он сейчас ни принадлежал, мне не хотелось бы видеть его разграбленным.
Хью попытался задать следующий вопрос, но Ральф покачал головой.
— Хватит, Хью. Тебе надо было убедиться, что все у нас в порядке, и я подтверждаю — все действительно в полном порядке. А что касается остального, мне, как ты знаешь, и дела-то до него нету. Пока нас не трогают, мне едино — Дэвид ли, Стефан ли король… Шотландцев изгнали из Нортумбрии, и люди пытаются теперь по-новому наладить жизнь. Ты тут ничем уже не поможешь, все, что тебе остается, — отдыхать, набираться сил и быть готовым действовать тогда, когда это понадобится.
Он снова поцеловал племянника и направился к выходу.
Хью попытался протестовать, утверждая, что совсем не устал, но уснул на половине слова. Часом позже он, однако, проснулся и сел в постели — приснившийся сон запомнился на этот раз во всех подробностях.
— Твой дядя, — сказал он Одрис, которая выбежала из-за станка, чтобы узнать, что его беспокоит. — Я должен поговорить с ним, должен поблагодарить сэра Оливера за гостеприимство и заверить, что я пришел сюда не для того… — он не закончил, увидев болезненно исказившееся лицо жены.
— Он умер, Хью, — Одрис с трудом сдерживала слезы. Она подбежала к мужу и упала в его объятия. — Он умер, — простонала она. — И я не смогла его спасти. Я пыталась. Клянусь тебе, я пыталась, собрав все силы. Но несмотря на все мои умения и старания…
— Мне так жаль, любовь моя, — прошептал Хью, сжимая ее в объятиях. И тут же горячо добавил: — Конечно же, ты сделала все, что могла! Кто смеет утверждать, что это не так?
— Никто, — вздохнула Одрис. — Тетя говорит, что он был мертвым уже тогда, когда они втащили его наверх и положили наземь, но я видела, как вздымалась в дыхании его грудь. Быть может, я ревновала его в глубине души к Джернейву и потому не сделала всего, что могла и должна была сделать?..
— Успокойся, дорогая, — покачал головой Хью. — Ты даже мысли не допускала, что он может умереть, вот тебе и показалось. Поверь, я не раз видел, как люди уже после смерти испускали последний вздох. Я не знаю, чем это объяснить, быть может, именно так исходит из тела душа. Несмотря на всю твою искушенность в пользовании снадобьями и отварами, тебе, я думаю, приходилось видеть гораздо меньше мертвецов, чем твоей тете. Ведь ты в мирное время лечишь только тех, для которых есть хоть какая-то надежда, не так ли?
— О, да, — вздохнула вновь Одрис. — Это верно, но… — Она снова заплакала, горько и безнадежно. — Но я так мало говорила ему, что люблю его — всего пару раз, а он был так добр со мной. Я так часто досаждала ему была такой строптивой и… и…
Хью нежно целовал Одрис, убаюкивая в объятиях.
— Все мы чувствуем то же самое, когда умирают близкие. И я, без сомнения, буду так же каяться, когда Тарстен покинет сей мир.
— Тарстен? — воскликнула Одрис, обрывая внезапно рыдания. — Хью, нет, только не это! О, что же мне делать! Ты еще так слаб и не можешь ехать!
— Нет, нет, — успокоил ее Хью. — Прости, я не хотел напугать тебя. Надеюсь, святой отец еще несколько лет побудет с нами, но он так слаб и совсем не бережет себя.
— Когда ты окрепнешь, — сказала, светлея лицом, Одрис — мы отправимся в Йорк и покажем ему Эрика. И дядюшку Ральфа прихватим с собой.
Хью громко расхохотался.
— Это ты хорошо придумала. Ральф, быть может, облегчит душу на исповеди у Тарстена, но и сам Тарстен, надеюсь, воспрянет духом, пообщавшись со стариной Ральфом.
Хью помолчал немного, и Одрис попыталась осторожно высвободиться из его объятий, но он еще крепче прижал ее к груди.
— Полежи со мною, — пробормотал он глухо и затем, в ответ на ее бессловесный протест, мягко улыбнулся. — Я не о том, — хотя, надеюсь, скоро отважусь и на это, — мое тело так долго было мне в тягость и так приятно почувствовать его снова.
К концу недели Хью выполнил свое обещание, хотя Одрис, боясь утомить его, настояла на том, что расположится сверху. Когда дело было сделано, Хью игриво-страдальческим тоном заявил, что устал бы, вероятно, гораздо меньше, если бы она позволила ему заняться ею самому должным образом, а то, дескать, он чуть с ума не сошел от нетерпения, пока она его выдаивала. На следующий день он, однако, признался, что не чувствует себя в силах занять надлежащее мужчине место. Одрис промолчала, но позже намекнула, что сомневается в его искренности после хвастливого замечания предыдущей ночью. Тогда Хью не только изумил но и доставил немало удовольствия, немедленно подмяв ее под себя. Потом, отдышавшись гордо согласился: да, сил у него, пожалуй, теперь вполне достаточно.
Молодой рыцарь значительно окреп за прошедшую неделю. Раны его закрылись, короста покрывавшая их, сошла, обнажив розовую нежную кожу там, где сочившиеся гноем и сукровицей язвы так долго сопротивлялись мазям и притиркам Одрис, и мучила его теперь не столько боль, сколько неистовое желание почесаться. Хью подолгу сиживал в постели, затем начал подниматься на ноги. Поначалу его хватало только на пару шагов до кресла, с чужой, разумеется, помощью. Наконец, настал день, когда с Морелем впереди и Фритой сзади, готовыми в любой момент подхватить его в случае необходимости, он спустился вниз по лестнице в холл, чтобы разделить трапезу с прочими домочадцами. Хью, посмеиваясь, говорил позже, что это было бы похоже на триумфальную процессию, если бы его постоянно, словно пьяного, не клонило на бок при каждом шаге. Леди Эдит настояла, чтобы Хью занял место сэра Оливера. Сказала она это в виде шутки, смысл которой заключался в том, что если он не вцепится в подлокотники кресла, то обязательно упадет, и на полу окажется не только его бренное тело, но и все яства, которые они, конечно же, смахнут со стола, когда бросятся ему на помощь. Как бы для полноты идиллической картины как раз в тот момент, когда Хью садился в предложенное ему кресло, появился гонец с письмом от Бруно. В письме говорилось, что король оказал ему честь, возведя его в рыцарство и назначив соответствующее жалованье. Есть у него и другие приятные новости, говорилось в письме, но о них он лучше расскажет сам, поскольку через пару недель король обещал отпустить его повидаться с сестрой.
Единственный диссонанс в это сплошное празднество внесла леди Мод Хьюг. Она, спустившись к трапезному столу, увидела во главе его Хью и тут же упала в обморок. Затем пришла в себя, прежде чем Одрис. успела оказать ей помощь, и разразилась такими истерическими рыданиями, что леди Эдит вынуждена была отвести несчастную женщину обратно в ее комнату.
— Не могу взять в толк, что с ней такое происходит, — сказала она, вернувшись. — Никогда за ней ничего подобного не замечала.
— Это как-то связано с Хью, — сказала Одрис, озабоченно глянув на мужа.
— Ох, ну не настолько же он уродлив, — заметил насмешливо Ральф. — Я, правда тоже, чуть было не дал деру, когда впервые заглянул ему в лицо, но чтобы так вот сразу падать в обморок…
Хью расхохотался. Одрис шутливо потребовала извиниться за оскорбление — ее муж, настаивала она, вовсе не уродлив, а их сын, Эрик, — самый красивый в мире ребенок, лучшее тому доказательство, поскольку они с отцом похожи, как две капли воды. Хью вслух посочувствовал сыну, и Ральф тут же взял свои слова обратно, согласившись, что нет в мире ребенка краше Эрика. Слуги, повинуясь знаку Эдит, поспешили с горячими блюдами и постепенно, за вкусной едой и веселыми разговорами, странный инцидент с леди Мод оказался на время забытым.
К несчастью, чем дольше жил Хью в Джернейве, тем более загадочным представлялось поведение леди Мод, так что в конце концов на него просто нельзя уже было не обратить внимание. Примерно неделю после того, как Хью впервые спустился в трапезную, стояла дождливая погода, и Ральф воспользовался первым же после этого погожим днем, чтобы вернуться в Ратссон. Мод держалась в стороне от Хью, пока тот сидел в холле, выслушивая доклады Эдмера, утверждая его решения и подсказывая иногда, как лучше исправить ущерб, причиненный вторжением шотландцев. Однако позже, когда он, достаточно окрепнув, стал проводить все больше и больше времени во дворе и у хозяйственных пристроек замка, наблюдая за строительством, она все чаще и чаще начала попадаться ему на пути. Леди, правда, не падала больше в обморок, но испуганно таращила на него глаза и опрометью бежала прочь, зачастую заливаясь слезами. Хью несколько раз порывался остановить леди Мод и попытаться убедить, что у него и в мыслях нет обвинять ее в том, что приключилось с его отцом в Хьюге, но так и не сумел это сделать.
В конце концов доведенный до белого каления Хью, который с детства с особой чувствительностью воспринимал малейшие признаки неприязни со стороны других людей, начал видеть дурные сны, в которых фигурировала эта женщина, и однажды перед трапезой пожаловался на это жене.
Одрис кормила Эрика и, оторвавшись от умиленного созерцания жадно насыщавшегося малыша, спокойно сказала:
— Я знаю. Леди Мод прямо-таки преследует тебя.
— Преследует меня? — удивленно переспросил Хью. — Да я, исходя из ее повадок, сказал бы, что она бежит от меня, словно черт от ладана. Если она, как ты говоришь, преследует, почему бы ей просто-напросто не подойти и не поговорить по-человечески со мной? Все, что я хочу сказать ей, это то, что не держу на нее зла и хочу только спросить, как зовут ту девушку — наследницу Хьюгов и кто ее опекуны. С Хьюгом надо что-то делать, иначе он перейдет в руки короля, а я не имею ни малейшего желания видеть королевский замок столь близко от Тревика.
Одрис лишь покачала головой, услышав о Хьюге, и вслух заметила:
— Леди Мод почему-то влечет к тебе. Она совершенно не может этому сопротивляться, — и, вздохнув, продолжала: — Надо бы отправить ее обратно в Хьюг, но у меня душа переворачивается, стоит подумать об этом. Там ведь все, до последнего слуги, относятся к ней с презрением, а здесь ей хорошо с тетей.
— Тогда пусть остается, — с досадой сказал Хью. — Да мы и сами надолго тут не задержимся.
Одрис искоса глянула на него, но ничего не ответила, и Хью поспешно заковылял прочь. Он прекрасно понимал, что Джернейв нуждается в крепком и рачительном хозяине больше даже, быть может, чем Хьюг. А если начистоту, то не хотел уезжать из Джернейва. Чем глубже он втягивался в заботы, связанные с восстановлением замка, тем больше влюблялся в Железный Кулак, и постепенно дошло до того, что он начал испытывать страстное желание остаться и хозяйничать в нем по своему усмотрению. Но Хью помнил, что изображено было на гобелене, и, пока считал себя единорогом, не мог позволить себе роскошь назваться владельцем Джернейва.
Проводив взглядом мужа, молодая женщина вновь наклонилась над сыном, но мысли ее заняты были отнюдь не ребенком. Одрис отчетливо представляла, что тревожит Хью, но не могла придумать, как исправить зло, которое причинила ему, показав гобелен. "И зачем только я пошла на это? " — горько каялась Одрис. Глаза ее медленно наполнялись слезами. Хотела защитить дядю, и вот что из этого получилось. Дядя Оливер лежит в сырой земле, ни о какой угрозе со стороны мужа не может быть и речи, но попробуй его убедить в этом — не станет слушать, что бы ни сказала. Но Джернейв слишком важен для нее, чтобы отдавать замок в чужие руки, которые могут оказаться нечистыми. Истинных рыцарей, подобных дяде Оливеру, не много сыщется в этом мире. Нет, она просто обязана найти способ убедить Хью в том, что все, связанное с единорогом, больше к нему не относится.
Беда в том, что Хью до сих пор не перестал думать о себе, как о Лайкорне. Он носит теперь имя Ратссонов но ведь это по линии матери, как будто он до сих пор считается незаконнорожденным. Хью должен называть себя по отцу. Одрис взволнованно вздохнула, когда эта мысль пришла ей в голову. Как же она раньше не додумалась связать все воедино. Леди Мод известно, кем был Кенорн, и что с ним случилось. Хью необходимо свести с леди Мод… Одрис нетерпеливо глянула на Эрика, но тот продолжал невозмутимо сосать молоко, и отнять у него грудь значило подвергнуть свои барабанные перепонки серьезному испытанию. Вынужденное бездействие позволило ей подумать кое о чем ином. Она считает, что Кенорн состоял в родстве с Лайонелом, а что, если это не так? Что, если во всей этой истории заключено нечто, что может навлечь позор на голову мужа. Не этим ли объясняются страдания несчастной леди Мод? Нет, будет лучше, если она сама сначала поговорит с Мод, и лишь затем решит, как поступать далее.
Эрик вздохнул, в последний раз сдавил ручонками материнскую грудь и выпустил сосок изо рта. Одрис приподняла сына выше, дожидаясь, пока он отрыгнет воздух, проглоченный с молоком. Она продолжала укачивать малыша на руках некоторое время, затем, когда головка ребенка сонно откинулась, тихонько передала его Фрите и спустилась в трапезную.
К немалому ее разочарованию леди Мод там не оказалось — она, как выяснилось, попросилась в Хексем, и леди Эдит предоставила ей возможность туда поехать. Хью поблизости тоже не было. Он пребывал в прекрасном настроении, потому, быть может, что леди Мод на этот раз не путалась у него под ногами.
Одрис знала, как болезненно воспринимает муж любые намеки на состояние своего здоровья — ему казалось, что выздоровление идет слишком уж медленно, поэтому после трапезы Одрис чуточку схитрила, заманив его в сад. Намерения ее были самыми невинными: она хотела, чтобы он отвлекся от всех прочих забот и хотя бы немного отдохнул. Как-то так получилось, что супруги оказались у местечка, навевавшего весьма щекотливые воспоминания — уединенной травянистой полянки, на которой они внезапно и неожиданно для них обоих занялись любовью, когда Хью, доставив Тарстена в Роксбург, вернулся в Джернейв. Одрис едва заикнулась: "А помнишь… ", как Хью продемонстрировал, что помнит то, что было, более чем хорошо. Он приласкал ее как бы в шутку, она ответила столь же шаловливой лаской, ожидая, что этим все и закончится, однако, когда взаимные ласки начали с каждой секундой приобретать все большую интенсивность и страстность, гипотетическая судьба Джернейва показалась ей гораздо менее важной, чем то, что происходило теперь между ними, и они, полуобнажив друг друга, с таким пылом предались любовной игре, словно в их распоряжении не было супружеского ложа, на котором они могли заниматься тем же самым сколько и когда угодно. А затем уже поздно стало идти на попятную, кроме того, возможность оказаться захваченными врасплох кем-то из челяди придавала происходившему пикантную остроту, и они довели до счастливого конца столь увлекательное и сладостное предприятие, а потом, радостно расхохотавшись, слегка смущенные, но очень счастливые, наскоро оправив одежды, так и остались лежать на траве, сжимая друг друга в объятиях.
Через пару минут Хью, для которого даже столь приятный труд был все еще изнурительным, задремал, положив голову на бедро жены. Одрис тоже отдыхала, оперевшись спиной на скамью — ту самую, на которой они некогда сидели рядышком, когда дядя, незаметно подкравшись, перепугал их чуть ли не до смерти. Она уже не плакала всякий раз, когда думала о сэре Оливере, и теперь лишь подняла голову и обвела грустным взглядом окрестности, но тут же насторожилась и громким шепотом приказала:
— Стой!
И затем мягче, но с такой силой в голосе, что этому невозможно было не повиноваться, произнесла:
— Идите сюда.
Из-за розовых кустов, отгораживавших полянку от остального сада, медленно вышла леди Мод.
— Простите меня, — сказала она. — Я не собиралась подглядывать за вами, но… — ее губы дрогнули. — Я тоже хотела когда-то того же самого: любить мужа и вместе с ним радоваться жизни. Кенорн…
— Это Хью, а не Кенорн, — твердо сказала Одрис, покосившись на мужа — не разбудили ли его разговором. Хью, однако, спокойно спал — его тело расслабилось в блаженном покое, голова повернулась лицом к ее животу, дыхание оставалось ровным и спокойным.
— Нет, — сказала леди Мод. Она не сводила глаз с Хью и по щекам ее текли слезы. — Я говорю о Кенорне — отце вашего мужа. Я хотела выйти замуж за него, а не за Лайонела. Кенорн был совершенно не похож на других Хьюгов. Он всегда улыбался и был добр… он был так добр со мной, когда я впервые появилась там — мне было тогда всего тринадцать, и я была перепугана до смерти, — ее губы вдруг поджались, и она раздраженно смахнула ладонью слезы с лица. — И когда он отказался жениться на мне, я тоже думала, что он пожалел меня — ведь я была так молода… Но ошиблась — у него была другая женщина.
Одрис не обратила внимания на сердитое замечание Мод. Она напряженно размышляла, пытаясь сопоставить то, что только что узнала о Кенорне, с тем, что знала о нем раньше. Кенорну предлагали жениться на леди Мод, а ведь первыми, как правило, женят старших сыновей.
— Присядьте рядом, — приказала Одрис рукой Мод и подождала, пока та уселась на траву: лицом к ней, но в некотором удалении. — Так, стало быть, сэр Кенорн, отец Хью, был старшим братом сэра Лайонела? — спросила она.
— Да, старшим. И у меня было богатое приданое, намного богаче, чем у той, другой женщины.
Итак, замок действительно принадлежит Хью. Отметив это, Одрис тут же задумалась об ином — на этот раз горечь, прозвучавшая в голосе собеседницы, не ускользнула от ее внимания, и она решила попытаться утешить несчастную женщину и, быть может, убедить ее более спокойно относиться к Хью.
— Все это давно в прошлом, — сказала она. — Было и прошло, и вам теперь лучше забыть об этом. Я понимаю, Хью оказался настолько похожим на отца, что вызвало у вас печальные воспоминания. Отвлекитесь от них, попытайтесь взглянуть на Хью непредвзято, и я уверена — вы его полюбите. Вот увидите, он очень обрадуется, когда узнает, что…
— Нет! — содрогнувшись с головы до ног, воскликнула Мод. — Он должен ненавидеть меня!
Одрис вспомнила, что слышала то же самое от леди Мод, когда пыталась успокоить ее в Хьюге.
— Миледи, — взмолилась она, — вы сами страдаете и заставляете страдать моего бедного Хью. Попытайтесь поверить, что бы там ни случилось в прошлом, Хью не станет…
— Нет, — повторила леди Мод, ее глаза сузились и остекленели. — Вы не понимаете. Мы согрешили, надругались над ним и его отцом. Мы с Лайонелом. Мы ненавидели друг друга, но были накрепко связаны этим грехом и нагромоздившимися на него другими прегрешениями.
— Это было так давно, — начала Одрис, но леди Мод не обратила на нее внимания. Она смотрела на Хью, и лицо ее было искажено такой мукой, что на глаза Одрис навернулись слезы.
— Давно? Пусть так, но зло остается злом, сколько бы ни прошло времени. В тот вечер, после вечерней трапезы, хотя было еще светло, я видела, как приехал Кенорн лишь с двумя людьми. Он не остановился и не заговорил со мной, а направился прямо в… В Хьюге не существует сейчас этого места — двор тогда был гораздо меньшим, и башня еще не была построена. Позже меня позвали тоже, Лайонел уже был там — в личных покоях старика. Еще с порога я услышала, как старик орал, что аннулирует брак, что он, Кеиорн то есть, обязан жениться на мне. Кенорн улыбнулся — он всегда улыбался в ответ на припадки отцовского гнева — и спокойно напомнил ему, что помолвки со мной не было. Теперь же, добавил он, вообще об этом говорить не стоит: он не только женат, но и жена его уже ждет ребенка, — леди Мод запнулась и судорожно вздохнула. — Словно нож вонзился в мое сердце, когда я услышала это, — продолжала она. — Он дарил мне подарки и называл чудным ребенком, и все это время у него была уже законная жена. В сердце моем вспыхнула на секунду надежда, когда старик закричал:
— Ублюдок! Ублюдок!
Но Кенорн снова улыбнулся, сказал, что спрятал доказательства законности брака в надежном месте, и добавил, что отцу следовало бы не злиться, а радоваться, поскольку этим браком кладется конец кровной вражде Ратссонов с Хьюгами. И тут старик ударил его! Он выхватил железную кочергу из камина и раздробил ею лицо Кенорну от сих до сих пор.
Леди Мод прочертила пальцем линию на своем лице, начав со лба, пройдясь потом по щеке и закончив на нижней челюсти. У Одрис перехватило дыхание, когда она вспомнила кровоподтек на лице Хью, появившийся во время поединка с сэром Лайонелом. Он располагался на нем точно так, как показывала леди Мод. Одрис содрогнулась и подумала: «Неисповедимы пути Господни, он, как сказано в Библии, полной мерой отмеряет каждому, когда приходит время».
— Хью не станет винить в этом вас, — попыталась утешить Одрис. — Ведь вы тогда были совсем еще ребенком.
Из усталых припухших глаз “новь потекли слезы.
— Но мы никогда и никому не сказали об этом, — прошептала леди Мод. — Лайонел помог старику вытащить труп, и той же ночью они зарыли его в землю. Я могла покаяться на исповеди у священника, показать ему место погребения, и он освятил бы могилу, но не сделала этого. Я ненавидела Кенорна за то, что он унизил меня, связавшись с другой женщиной, — ее голос дрогнул, пресекся рыданиями, но она поборола их. Одряс не пыталась больше успокаивать ее, понимая, что та не найдет утешения, пока не исповедуется до конца. — Они похоронили его в неосвященной земле, без отпущения грехов, — простонала Мод, задыхаясь от волнения, но не повышая голоса и все еще не сводя глаз с Хью. — Они погубили его душу — душу веселого, доброго Кенорна!
— Нет, — уверенно заявила Одрис. — Милосердие Христово и Пресвятой Матери Божьей не имеет пределов. Так учил меня отец Ансельм, и я верю в это. Они вступятся за хорошего человека. Кенорн не заслужил вечного проклятия ведь он пытался помирить два враждующих рода.
Леди Мод осушила рукавом глаза и робко посмотрела на Одрис.
— Вы уверены в этом? — спросила она. — Я так боялась, но молчала, молчала даже на исповеди…
— Да, уверена, — ответила Одрис. — Отец Ансельм был святым человеком, и если он так сказал, стало быть, так оно и есть.
— И все же, — вздохнула леди Мод, — мы взяли на душу ужасный грех. Ведь мы даже после смерти старика — а он умер тремя годами позже — не пытались разыскать ребенка Кенорна. Мы знали: если родился мальчик, то он — законный наследник Хьюгов. И надеялись, что ребенок умер, более того, мы молили Бога, чтобы он действительно умер. Да, я ненавидела Лайонела, и он платил мне тем же… — леди снова замолчала, и глаза ее потускнели. — Может, я виновата и в этом тоже. Он был суровым человеком, но если бы я не дала тогда ему понять, что он вызывает во мне одно лишь отвращение, может… Нет, зло, гнездившееся в нас, не могло разрешиться ничем, кроме ненависти. Я… я молила Бога прибрать женщину и ребенка… поначалу… пока не поняла, какой это грех — желать смерти дитяти.
— Но с Хью, как видите, ничего дурного тогда не приключилось, — сказала Одрис. — Вы ничем ему не навредили. И вы ведь сами тогда были всего лишь ребенком.
Леди Мод, казалось, ее не слышала. Ее глаза смотрели куда-то вдаль — пустые и абсолютно ничего не выражающие, она слегка покачивалась вперед и назад.
— Я была наказана за это, — прошептала она. — Как ужасно была я наказана! Умерли все мои дети, все до единого. Некоторые рождались мертвыми, некоторые жили несколько дней, некоторые умирали через год или два после рождения, словно для того, чтобы больнее истерзать и без того уже истерзанное сердце. Но я не должна сожалеть об этом, поскольку, выживи хоть один из них, я пожелала бы, чтобы Хьюг принадлежал ему — моему ребенку. Но никто не выжил. Мои дети мертвы. Все мертвы.
— О, Господи! — воскликнула Одрис, тоже обливаясь слезами, — Ох, нет, прошу вас. Не связывайте этого с Хью, не отягощайте зря его совесть. Он не может быть виновен в том…
— Хью виновен? — очнулась леди Мод. — Да нет же! Я виновна во всем! — она посмотрела на Одрис и, разглядев слезы, стекавшие у той по щекам, нагнулась. Потом робко коснулась мокрой щеки пальцем. — Вы плачете, потому что жалеете меня? Но ведь это вашему супругу я желала смерти.
— Но он жив! — воскликнула Одрис, шмыгая носом.
— Это точно, — сказал Хью, садясь вдруг рядом с женой. Одрис онемела от изумления, а леди Мод дернулась в сторону, пытаясь вскочить на ноги, но не успела — Хью поймал ее руку и удержал так деликатно, как только мог.
— Тетя Мод, — сказал он мягко, — прошу вас, останьтесь. Позвольте мне сказать вам кое о чем, а потом делайте, что захотите. Я хотел бы истолковать вам поведение моего отца. Если я, как говорят, похож на него, то он был далеко не писаным красавцем. Я прекрасно знаю об этом, и он, не сомневаюсь, знал тоже. Даже тогда, когда его полюбила Маргарет Ратссон, это, думаю, не слишком изменило его характер — ему, вероятно и в голову не приходило, что такая юная прелестная девушка, какой вы тогда были, может обратить на него благосклонное внимание и предпочесть его другим мужчинам. Нечто подобное было и у меня с одной из младших дочерей сэра Вальтера. Постарайтесь простить его. Я надеюсь, вы сможете это сделать.
Леди Мод горько плакала, но уже не пыталась убежать, Хью подвинулся ближе, все еще держа за руку. Одрис, поднявшись на ноги, подошла и присела рядом с рыдающей женщиной с другой стороны, обнимая ее за плечи.
— Вы сможете теперь исповедаться, — шепнула она ей, — и облегчить душу от этого бремени. Вы достаточно уже настрадались.
Одрис взглянула в глаза мужа, и тот кивнул головой, догадываясь, что она хочет услышать.
— Когда я, наконец, окрепну, — сказал он ласково, — мы все вместе отправимся в Йорк и навестим там моего названого отца. Меня воспитывал Тарстен, архиепископ Йоркский. Господь знает, как исправлять зло, чинимое людьми друг другу. Он дал мне возможность жить так; что этому многие могут позавидовать. Святой отец примет вашу исповедь, потом мы найдем и освятим могилу отца, а Тарстен помолится за его душу. Идемте, тетя, хватит терзаться из-за ошибки, допущенной в юности.
Леди Мод постепенно успокоилась, Хью и Одрис помогли ей подняться на ноги и отвели в комнату. Она с трогагельным волнением цеплялась за Хью, и он оставался с ней, пока Одрис не разыскала леди Эдит. Объяснив тете, что случилось, молодая женщина приготовила успокоительный напиток и вновь вернулась к леди Мод. Лишь незадолго до вечерней трапезы леди Мод решилась окончательно расстаться с Хью и отдалась в руки Эдит, которая поспешно закивала головой, показывая молодым людям на дверь.
— Бедняжечка ты мой, — тихо сказала Одрис, когда они с Хью оказались за порогом опочивальни леди Мод, и, приподнявшись на носки, поцеловала мужа. — Я ведь и подумать не могла, что обрекаю тебя на такие муки.
— Получилось не так уж плохо, — сказал он задумчиво, направляясь к креслу сэра Оливера, стоявшему у камина. Когда Одрис, придвинув стул, села рядом и облокотилась на его колени, Хью продолжил: — Мне жаль тетушку Мод, но теперь, когда она, наконец, полностью выговорилась, ей, надеюсь, станет легче. И уж во всяком случае, — он криво улыбнулся, — она перестанет докучать мне в моих снах, потому что я понял, в чем тут загвоздка.
— Хьюг твой, — сказала Одрис. — Ты слышал об этом?
— Да, и я рад этому, — снова улыбнулся Хью. — Поначалу мне и смотреть на него не хотелось, наверное, из-за шока, связанного со встречей с тетушкой Мод. Но теперь я с чистой душой говорю — прекрасный замок.
— И я так думаю, — согласилась Одрис. — И близко от Джернейва, что очень удобно. — Увидев, как омрачилось лицо мужа, она ласково положила руку на его сжавшиеся в кулаки ладони. — Умоляю, дорогой, выслушай меня. Ты не опасен для Джернейва. Ты ничем ему не угрожаешь с тех пор, как открыл, кто ты есть на самом деле. Знамение за знамением говорили нам об этом. Помнишь щит с единорогом, расколовшийся под ударами меча сэра Лайонела, когда ты дрался с ним? Я поняла это, но мне-то надо было сообразить гораздо быстрее: еще тогда, когда ты вернулся ко мне — не девушке уже, но женщине. Ведь единороги избегают женщин, им девственниц подавай, не так ли? Хью, поверь, единорог мертв — или, точнее, его-то и не было никогда на свете.
— Ну, не знаю… — неуверенно буркнул он.
— Я знаю, — нежно улыбнулась она ему. — Ах, Хью, неужели тебе не показалась странно знакомой сегодняшняя сцена в саду? Ты вальяжно возлегаешь на траве с головой на моих чреслах, а леди Мод вещает нам, что именуют тебя отнюдь не Лайкорн, а Хьюг.
Он нахмурился.
— Ну конечно, меня зовут Хью, что в этом странного? О чем ты, Одрис?
Она громко расхохоталась.
— Ох, дорогой, ну как мне втолковать тебе, чтобы ты, наконец, понял? Ты Хью Хьюг, или Хью де Хьюг. Несчастная твоя матушка пыталась назвать Тарстену твое имя, это верно, но в том, что он действительно понял, что она хотела сказать, я более чем сомневаюсь. Леди Маргарет знала, я уверена, что умирает, и торопилась объяснить все священнику, но он не сообразил, о чем идет речь…
— Боже милостивый! — воскликнул Хью. — Она вероятно пыталась вымолвить: «Пошлите за Кенорном» или назвать меня по традиции именем деда: Лайонел и добавить имя отца: Кенорн, а получилось: Лайкорн. В этом, однако, я вновь вижу провидение Господне. Ты ведь понимаешь, Одрис, о чем я? Если бы Тарстен правильно расшифровал слова умирающей матери, он, несомненно, отослал бы меня в Хьюг, а там я вряд ли прожил бы больше недели. Коли не сам старик, то его младший сыночек уж точно позаботился бы об этом.
Одрис вздрогнула и поежилась.
— Да, таких, как дядя Оливер и тетя Эдит, боюсь, немного сыщется в этом мире, — и тут же улыбнулась. — А единорог, вполне возможно, по Его плану был предназначен для того, чтобы я, снедаемая любопытством, обратила на тебя внимание.
На этот раз не удержался от смеха Хью.
— Вот в этом, дорогая, у меня нет ни малейших сомнений, ибо лишь по Его прямому повелению или скорее по повелению Пресвятой Девы Марии, ибо она занимается такого рода делами, такая женщина, как ты, могла обратить внимание на такого «красавчика», как я.
Одрис склонила голову набок:
— Я не совсем уверена, — сказала она, разглядывая Хью с нарочитой серьезностью, — белое, как кость, лицо и огненные волосы действительно, быть может, кажутся шокирующими, но… — она приподнялась, опираясь на колени Хью и поцеловала его в длинный нос. — Но у тебя припасено еще кое-что интересное, что не сразу бросается в глаза, — тут она, запустила вторую руку между бедрами мужа.
— Прочь лапы, бесстыдница, — цыкнул он, стараясь не рассмеяться, затем обнял ее и крепко прижал к груди, но тут же решительно отстранил и вновь усадил на стул.
— Нам надо решить, что делать с Хьюгом. Возможно, придется оспаривать на него права у опекунов той девушки. Я не боюсь этого, поскольку за меня будут свидетельствовать Тарстен, настоятельница монастыря, леди Мод и челядь из Хьюга, но Мод, как мне показалось, упоминала что-то о доказательствах законности брака, заключенного между Кенорном Хьюгом и Маргарет Ратссон, спрятанных «в надежном месте». Где бы оно могло быть, это «надежное место»? Среди вещей, оставшихся после матери, даже намека не было на что-либо в этом роде.
— Мне кажется, я знаю, — сказала Одрис. — Она могла послать документы своей сестре — как бишь ее звали?
— Урсула, — ответил Хью, припоминая имя и с удивлением отмечая, что все связанное с письмом, накрепко отпечаталось в его памяти. — Или она приняла такое имя уже в монастыре? Хотя нет, Ральф тоже величал ее Урсулой. Но где этот монастырь, мне не известно.
— Ральф наверняка знает, — заявила Одрис. Хью кивнул головой.
— Да, ты, пожалуй, права, моя умница. Я напишу дяде Ральфу завтра же. Хм, да, напомни мне, что следует послать за Морелем. Я отпустил его на этой неделе, чтобы он помог сыновьям отстроить ферму. Он говорил, что там кое-что сохранилось — не все проклятым горцам удалось разворовать и разрушить.
— А его близкие укрылись за стенами Джернейва, — с удовлетворением заметила Одрис. — Они даже сумели спасти коров и большую часть кур. И у Мореля есть деньги, чтобы купить зерно в пищу и для посева, и им не придется резать скот, чтобы не помереть с голоду. Словом, они отделались намного легче, чем многие другие.
Хью слишком терзался собственными заботами, чтобы думать еще и о судьбе семьи Мореля.
— Я съезжу в монастырь, когда получу ответ от Ральфа, если он не слишком далеко расположен отсюда. А потом — в Йорк, пока погода не испортилась, — он нахмурился. — Нам, пожалуй, придется немало попутешествовать этой осенью, но…
— Но прежде всего, — тихо и скорее печально произнесла Одрис, которая побаивалась того, что потерпит неудачу и Хью вновь увильнет от обсуждения проблемы, которая так серьезно ее беспокоила, — нам надо решить, что делать с Джернейвом.
Хью, к ее несказанному изумлению, откинувшись на спинку кресла и крепко сжимая подлокотники, твердо и решительно заявил:
— Мы останемся жить здесь. Я подыщу хороших управляющих для Ратссона и Хьюга. Джернейв — иное дело. Его нельзя отдавать в чужие руки.
— Хью? — в голосе Одрис звучало недоверие и робкая надежда.
Он ласково улыбнулся ей.
— На последнем гобелене — том, что с мертвым единорогом, если приглядеться, можно увидеть тень человека, протягивающего девушке руку. Я ненавидел этот гобелен, пока не заметил тени. Она внесла мир и покой в мою душу — почему, я так и не смог тогда понять. А вот теперь понимаю. Это моя тень. Это я, твой муж, твой мужчина, протягиваю тебе руку, Одрис, чтобы увести из мира чудесных фантазий. Тебе жаль этого гобелена грез?
— Нет! — воскликнула Одрис, сияя от счастья. — Нет. Я была несмышленой девчонкой, когда грезила об единороге. Но теперь я — женщина!




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Гобелены грез - Джеллис Роберта


Комментарии к роману "Гобелены грез - Джеллис Роберта" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100