Читать онлайн Гобелены грез, автора - Джеллис Роберта, Раздел - Глава XXVIII в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Гобелены грез - Джеллис Роберта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.2 (Голосов: 5)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Гобелены грез - Джеллис Роберта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Гобелены грез - Джеллис Роберта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Джеллис Роберта

Гобелены грез

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава XXVIII

Воодушевленный верой в то, что Господь не оставит своими заботами английскую армию, которую собрал и благословил на ратный подвиг сам архиепископ, Хью, присоединившись к сэру Вальтеру, с аппетитом уничтожил то, что подано было к трапезе, спокойно лег в постель и крепко уснул. Проснувшись уже где-то в третьем часу ночи, он встал, стараясь поменьше шуметь, оделся, оседлал коня и, выехав из города, направился к лагерю. Повсюду на земле, там, где собирались сражаться, спали, завернувшись с головами в одеяла и пледы, латники и йомены. Августовская ночь была, к счастью, сухой и теплой. Хью был удовлетворен тем, что его по дороге несколько раз окликнули должным образом: часовые исправно несли службу. Он не заговаривал с ними, а лишь отзывался, предоставляя им возможность самим решать кто он, но позже выяснилось, что для бдительности имелись все основания, так как шотландцы подтянулись и были совсем рядом.
Хью отыскал свой шатер, и Морель сообщил, что в лагере все спокойно. Правда, некоторое время назад не далее чем в полумиле вспыхнули огоньки костров — поначалу единичные, затем сплошным заревом — но, если не считать нескольких мелких заварушек в лесу, ничего серьезного шотландцы так и не предприняли. Хью, внимательно выслушав слугу, молча махнул рукой: пара-другая лазутчиков могла, конечно, незаметно проскользнуть в лагерь, но о внезапном нападении шотландцев значительными силами не могло быть и речи — лес битком набит йоменами. Столь же пренебрежительно отнесся Хью к сообщению Мореля о многочисленных кострах, напомнив слуге, как горцы пытались запугать их под Хьюгом подобным же образом. Однако утром, когда ночной мрак рассеялся и можно уже было увидеть все собственными глазами, он убедился, что был не прав.
Взглянув на север, Хью показалось, что оттуда надвигается грозовая туча, затянувшая небо до самого горизонта, но, приглядевшись, понял, что все обозримое пространство перед английской армией заполнено людьми. Инстинктивно крутнув головой, он метнул взгляд на Штандарт. Дарохранительница горела ровным кроваво-алым светом в первых лучах восходящего солнца, полотнища стяга вяло висели в мертвом безмолвии, характерном для этих нескольких минут, когда предрассветные сумерки сменяются ярким сиянием августовского утра. И тут же, накатываясь мягкими волнами, до ушей его донесся приглушенный гул, исходивший со стороны шотландской армии. «Молятся», — машинально подумал Хью, чувствуя, как странно замирает сердце, и вновь покосился в сторону холма.
Дарохранительница была по-прежнему алой, словно покрытой кровью, но полотнища теперь, развернувшись во всю длину, весело трепыхались на свежайшем утреннем ветерке. Под Штандартом стоял, распрямившись во весь рост, человек в поблескивавших золотом нарядных одеяниях, воздевая к небесам епископский посох. Перекрывая гул, исходивший со стороны шотландцев, звучал тихий, но чистый и отчетливый голос — Ральф Даремский благословлял на бой английское войско. Хью не слышал его слов, но догадывался, что услышал бы, если бы стоял ближе. Епископ, вероятно, напоминал о прежней славе норманнских лордов перечислял земли, которые они завоевали, проклинал шотландцев за их подлые и безрассудные преступления, призывая на их головы священную Божью кару.
То ли ветер слегка сменил направление, то ли епископ повернул голову, слова — пусть отдаленные — стали более различимыми:
— … недостойны милостей Господних, говорю я вам, оскверняют храмы Господни разрушают алтари, убивают служителей Божьих и не щадят ни женщин, ни невинных младенцев… нет места на нашей земле… Божья кара. Укрепите свои сердца, возьмите в руки оружие… с нами Бог.
Некоторое время вновь звучал только голос — то повышающийся, то слабеющий. Латники и рыцари, кто опустившись на колени, кто стоя, трепетно внимали проповеди, не сводя глаз с епископа и возвышавшегося над ними священного Штандарта, глаза Хью оставались прикованными к темному ковру вражеской армии, который вздымался и собирался буграми и складками. Шотландцы готовились к атаке. Губы Хью раскрылись, чтобы издать предупредительный окрик, но тут же сомкнулись вновь. Епископу на холме виднее, напомнил он себе.
В воздухе вновь зазвучали слова, обрывки фраз — … банды грабителей, не числом, а… слава ваших отцов, ваше умение сражаться, строгая дисциплина… непобедимыми…
Хью прикусил губу. Черная масса перед его глазами бурлила и клокотала, ее передний край вытянулся несколькими щупальцами — самые нетерпеливые, видимо, уже рванулись вперед. Молодой рыцарь вновь посмотрел на епископа и в его голове мелькнула внезапно озорная мысль: Ральф Даремский, похоже, не из тех, кто целиком полагается на волю Божью, если бы он считал что у Бога все взвешено и отмерено заранее, давно закончил бы проповедь. Тем временем епископ взмахнул посохом и указал им прямо перед собой — … остановить их… сокрушить… наказать и отомстить за зверства и жестокость… тем, кто падет в битве за святое и правое дело, я, по поручению архиепископа, отпускаю все грехи — во имя Отца, на чьи невинные творения враги подняли окровавленную руку, во имя Сына, алтари храмов которого они оскверняют и разрушают, и во имя Духа Святого, чьей милости они лишены отныне и навеки.
Слова отпущения грехов слышны были отчетливо и внятно. «Епископ стоит, вероятно, лицом к нам», — подумал Хью и с трудом оторвал взгляд от медленно надвигавшейся черной тучи. Ральф Даремский против ожидания не спустился вниз, он все еще стоял под Штандартом, указывая посохом на шотландцев. Его голос вновь зазвучал тише и глуше, слова слились в монотонный гул, и Хью понял, что епископ — в силу то ли личного мужества, то ли крайней добросовестности — вновь и вновь повторяет ритуальную фразу, поворачиваясь поочередно к каждому из флангов фронта, чтобы ни один из воинов не остался без отпущения грехов. Хью в последний раз глянул на серебряную дарохранительницу, прошептал короткую молитву, умоляя Пресвятую Богородицу поддержать и защитить рабов Божьих Одрис и Эрика, если по воле Господа нашего ему не суждено будет выжить в этой битве.
Уже само зрелище неумолимо накатывавшейся волны действовало угнетающе, казалось, что эта лавина способна все смести на своем пути, любую преграду обратить в прах. Однако единодушный возглас: "Аминь! ", вырвавшийся из уст английских рыцарей, латников и йоменов в ответ на обращение епископа, заглушил на мгновение грозный вой черной волчьей стаи, ни один из них не дрогнул и не отшатнулся назад. Секундой позже шотландцы отозвались яростным ревом: "Элбейн! Элбейн! ". Хью бросил взгляд налево, затем направо, вытащил меч и крикнул:
— Лучники, готовсь!
Он слышал, как капитаны вдоль линии повторили его команду, как то же самое выкрикнул сэр Люсиус. Однако наступавший неприятель вел себя странно: черная волна разлилась вдруг несколькими ручьями, которые, слившись затем воедино, устремились вдоль их крыла к холму, на котором все еще стоял под стягом епископ Даремский. Сэр Вальтер не ошибся: шотландцы горели желанием захватить Штандарт.
Хью набрал воздуха в легкие и выкрикнул приказ лучникам своего левого флага выдвинуться вперед, чтобы достойно проводить проносившуюся мимо орду. Несколькими минутами позже в сплошной темной массе уже можно было различить отдельные сгустки. Хью снова набрал воздуха в легкие и открыл уже рот, чтобы выкрикнуть следующий приказ, но то, что он увидел теперь перед собой, оказалось настолько ошеломляющим, что слова команды на мгновение замерли на устах. Пикты, неистовые северные горцы, мчались во главе вражьей стаи, и эти безумцы не имели на себе даже того минимума доспехов, который был на оборванцах, осаждавших Хьюг, — эти, вероятно, были из еще более дикого варварского клана или племени. Обнаженные головы и мускулистые торсы — лишь на некоторых из горцев трепыхалось за плечами нечто вроде широких шарфов или разноцветных пледов, босые ноги, в руках у большинства нет щитов, лишь длинные пики и копья, пригодные скорее для охоты на беззащитных оленьих самок, чем для стычки с закованными в железо латниками, они тем не менее бесстрашно неслись вперед, словно считали себя неуязвимыми.
— Спускай тетиву! — заорал Хью, обретя, наконец, голос, хотя ошеломленный мозг его все еще переваривал увиденное, а чувства колебались от восхищения безрассудным мужеством до горькой досады, что приходится иметь дело с сущими безумцами.
В воздух взметнулась туча стрел, стреляли не только его арбалетчики, но и все остальные, стоявшие перед стеной латников аж до самого холма — дальше он просто не мог видеть. Некоторые из набегавших горцев споткнулись и рухнули наземь, другие, споткнувшись, тут же снова поднялись и вновь рванулись вперед. Хью яростно взвыл, это был бессловесный клич — дань мужеству наступавших и собственной жажде победы. Следующим приказом он двинул вперед своих латников, вооруженных мечами. Хотя главный удар оказался направленным на холм, отклонившаяся от курса изрядная группа атакующих приближалась уже к его крылу. Хью рискнул снова обратить взор в сторону святого Штандарта, понимая, что этот взгляд окажется, вероятно, последним — когда захлестнет волна, смотреть по сторонам будет некогда.
Вся равнина была уже завалена трупами павших и телами раненых, но это ни на миг не остановило нападавших. Яростные вопли атаковавших и оборонявшихся, стоны и хрипы раненых и умиравших слились в монотонный рев, терзавший барабанные перепонки, и он невольно зажмурился, когда под ярким солнцем сверкнули лезвия длинных и широких английских клинков, возносимых вверх в ожидании врага. Когда Хью открыл глаза, он увидел группу всадников, надвигавшуюся следом за пешими горцами. Он тут же забыл о них — всадники пока не представляли непосредственной опасности, им не пробиться сквозь плотную толпу безумных горцев, и именно о горцах следовало думать в первую очередь.
Тем временем наступление продолжалось. То, что Хью видел перед собой, уже мало отличалось от того, что он видел чуточку раньше у центра. Лучники буквально выкашивали варваров, ложили их наземь ряд за рядом. Они спускали тетивы, не глядя совали арбалеты назад, хватали новые, уже заряженные для них сменщиками — или, чаще подмастерьями, только начинавшими обучаться нелегкому военному ремеслу. Лишь тогда, когда один из лучников, стоявших перед ним, содрогнулся под ударом стрелы, вонзившейся в бок, Хью понял, что шотландцы тоже стреляют. Лучник, однако, не рухнул наземь, но, громко выругавшись, шагнул назад, злобно вырвал стрелу и тут же потянулся второй рукой за подготовленным к бою арбалетом. Стрела, выпущенная из лука с далекого расстояния, обладает малой убойной силой, лишь редкая способна с такого расстояния пробить короткую, но плотную кожаную куртку, которую носят обычно арбалетчики, тем не менее в рядах дружинников Хью все чаще слышались восклицания боли. Чем ближе подступали шотландцы, тем эффективнее били их стрелы, попадая в лица или не защищенные дубленой кожей руки и ноги.
Однако, по сравнению с обычными, арбалетные стрелы были гораздо более опасными, к тому же точность их попадания заметно увеличивалась по мере того, как сокращалась дистанция. На шотландцев, это казалось, не производило никакого впечатления. Атакующие перепрыгивали через трупы павших и тела раненых товарищей и неудержимо мчались дальше, размахивая длинными пиками и горланя военные кличи. Сердце Хью радостно встрепенулось, когда он увидел, какой урон наносили противнику английские стрелы, но радость эта имела привкус ужаса и горького сожаления — столь бессмысленной была гибель этих людей.
Эта горечь стала невыносимой, когда несколько — всего лишь несколько! — храбрецов прорвались, наконец, сквозь ливень стрел. Один из них попытался проткнуть Хью копьем. Рыцарь первым ударом меча отрубил наконечник копья, вторым — смахнул наземь голову копьеносца. Он чуть было не взвыл от досады, поскольку понимал — павший от его руки был героем… или сумасшедшим, и в том, и в другом случае он не хотел его смерти. Набежал второй шотландец, затем третий — у них, совсем почти голых и безоружных, не было ни малейшего шанса. Подобное чувство испытывал не только Хью. Поначалу латники, разглядевшие, наконец, противника, отпускали оскорбительные шуточки и язвительные замечания, теперь же они мрачно проклинали дикарей сквозь зубы и даже пытались сдержать их сердитыми окриками. Они не могли остановить резню, ибо сами были бы убиты, но столь откровенная мясорубка не доставляла им особого удовольствия.
Время растянулось до бесконечности — так всегда бывает, когда занимаешься делом, к которому чувствуешь отвращение. Продолговатый щит и плотная толстая кольчуга, сплетенная из стальных колец, надежно защищала Хью от уколов копий шотландцев, маленькие круглые щиты, которыми прикрывались некоторые из горцев, разваливались на части под могучими ударами длинного тяжелого меча. Хью казалось, что он машет клинком уже многие и многие часы, отрубая напрочь конечности и головы. Теперь, когда главные силы наступавшей армии ударили в ощетинившуюся мечами стену оборонявшихся, работа лучников заметно осложнилась, и Хью все чаще и чаще приходилось иметь дело с двумя, а то и с тремя противниками одновременно. Но особой опасности не было, он не чувствовал ее даже тогда, когда те, что были похитрее, пытались ткнуть копьем в лицо или ударить по не защищенным доспехами ногам. Отбить эти жалкие пародии на атаку было легко, даже слишком легко. Отвращение, испытывавшееся им, все больше росло и начало вздыматься черной волной по мере того, как все больше и больше безумцев, сраженных его менее точными ударами, корчилось у него в ногах, стеная и вопя или молча принимая смертные муки. Хью был опытным воином, ему приходилось сражаться во многих войнах и локальных стычках, но никогда еще он не чувствовал себя столь скверно — роль мясника, навязанная судьбой, казалась ему оскорбительной.
Позже Хью, правда, не смог бы сказать, когда именно, гул сражения изменил свою тональность. Понять, что случилось, не представлялось возможным: крики, если и были членораздельными, по-прежнему оставались неразличимыми, а повернуть голову он не мог, поскольку как раз в тот момент на него навалилось сразу трое горцев.
— Это смерть ваша! — крикнул Хью. — Прочь! Голым мужеством броню не прошибешь!
Выкрикивая эти слова, он грозно потрясал мечом; его глотка уже охрипла от таких же или подобных предостерегающих окриков, не дававших ни малейшего эффекта. На этот раз, однако, окрик подействовал. Наседавшие на него горцы замешкались, поглядывая искоса на холм со Штандартом, откуда как раз в тот миг донесся пронзительный вопль, подхваченный многими глотками. Хью невольно повернул голову тоже — в этом было нечто, что колдовским образом приковывало внимание.
Молниеносный взгляд — а только такой взгляд мог позволить себе Хью — убедил рыцаря, что в центре ничего существенно не изменилось, разве горы трупов стали, пожалуй, повыше, но на сетчатке глаз сохранилось остаточное изображение, которое долю секунды спустя добрались до мозга. Изменения все же были: длинные и широкие английские клинки не сверкали более под ясным солнечным небом.
«Скорбные стенания — вот чем были эти вопли», — догадался рыцарь и перехватил поудобнее рукоять меча, настороженно наблюдая за противником, — вот так же будут стенать и по мне, если не сумею избежать этой участи". Однако горцы, которые пару секунд назад наседали на него с такою яростью, лишь нечленораздельно выкрикнули что-то — проклятия, быть может, и были таковы. Вдоль всего левого крыла прокатился тот же вопль, и большинство из шотландцев откатилось назад. В ответ на это английская стена опасно выгнулась, выпячиваясь в северном направлении, латники горели желанием преследовать отступавшего противника.
— Стоять! — взревел Хью. — Стоять! Лучники, шаг вперед! Латники, стоять!
Того же типа команды прозвучали вдоль всего фронта и стена выпрямилась. Лишь несколько латников, обуреваемых жаждой крови, продолжали бежать за улепетывавшими горцами. Они очень скоро растворились в их гуще, лишь один или двое вернулись в строй. Каждый из латников был предупрежден об опасности, но Хью нимало не удивился, что нашлись ослушники, которые начисто забыли о том, что такой отход может быть не более чем уловкой, нацеленной на то, чтобы внести сумятицу в ряды обороняющихся. В иное время он скорее даже удивился бы, что таких сорвиголов оказалось мало, однако на этот раз никакой загадки в этом не было: большинство из латников либо были уже, как и он сам, сыты по горло бессмысленной резней, либо предпочитали поберечь силы, не желая тратить их попусту на погоню за оборванцами, с которых и взять-то было нечего.
Устало думая об этом, Хью окинул хозяйским взглядом вверенную ему часть крыла. Боевые порядки изрядно поредели, и раненых в них было, пожалуй, не намного меньше, чем перед ними, если судить по стонам и болезненным вскрикиваниям, доносившимся с той и другой стороны. Далеко не все шотландские стрелы летели мимо, а дружинники под короткими кожаными безрукавками и круглыми щитами были, понятно, гораздо уязвимее для пик и копий, чем Хью под крепкой кольчугой с длинными рукавами и подолом, прикрывавшим ноги чуть ли не до половины икр. Во всяком случае с такими потерями еще можно было мириться. Однако слева слышался какой-то подозрительный гомон, который заставил Хью насторожиться: что, если шотландцы перегруппировываются за лесом?
Хью окликнул Люсиуса, желая предупредить его об этом (тот выдвинулся влево на самый край крыла вместе со своими людьми, чтобы прикрыть возникшую в ходе боя брешь), но рыцарь уже сам кричал ему что-то, показывая рукой направо. Хью посмотрел в сторону холма и увидел там разворачивавшуюся на ходу резервную конницу, всадники скакали во весь опор, размахивая мечами и громкими окриками расчищая себе дорогу среди пеших латников. Секундой позже глаза Хью уловили причину такой спешки: более двух, возможно, даже пять десятков всадников в сопровождении нескольких сотен пехотинцев предпринимали фланговую атаку.
— По коням! — взревел Люсиус, и йомены, приглядывавшие за лошадьми, мгновенно доставили скакунов по назначению. Хью уже держал в руках уздечку Руфуса, когда его вдруг прошиб холодный пот: что, если Люсиус забыл в горячке боя о том, что их главная задача — удерживать фронт? Он, однако, тут же забыл об этом, когда, став ногой в стремя, не взметнул, в лишь затащил, да и то с огромным трудом, в седло свое тело. Мускулы отказывались повиноваться, он даже не подозревал, что устал до такой степени.
Пришлось тем не менее забыть об усталости. Глянув вперед, Хью увидел, что сэр Люсиус действовал отнюдь не под влиянием порыва. Из того самого леса, о котором он собирался предупредить рыцаря, вылетела вторая группа всадников, которая мчалась теперь прямо на их фланг. Хью крикнул капитанам, чтобы те не усердствовали и оставили побольше людей в пешем строю — их и так едва хватало, чтобы держать крыло монолитным — и махнул рукой Люсиусу и сидевшим уже в седлах, чтобы те выдвигались вперед. Вражеская конница приблизилась достаточно, чтобы можно было разглядеть, что вооружена она копьями, и Хью громко выругался. Если они не успеют отсечь конницу, она мощным ударом вспорет крыло, и тогда его людей переколют, словно свиней.
— Вперед! — крикнул Хью. — Развернитесь в линию и вперед!
Сам он тоже бросил Руфуса в галоп, направляя его в самый центр приближавшейся лавы. Оттуда донеслась чья-то команда, и Хью успел еще подумать: открывают фронт, чтобы ударить с флангов, но на маневры уже не было отпущено времени ни противнику, ни его людям. Хью иглой вонзился во вражеский строй, срубая мечом одно из копий и отбивая щитом второе. Это удалось ему только из-за того, что оба копья оказались скверно направленными — не потому, что вражеские всадники плохо знали свое дело, просто невозможно было действовать иначе: наклони они копья ниже, обязательно задели бы друг друга или же коней.
Хью, проскочив мимо этой пары, коршуном набросился на третьего, который не успел опустить копье, поскольку мчался слишком близко за передовой линией. Шотландец взвыл от боли и этим дал знать Хью, что его меч не разминулся с целью, но молодому рыцарю и в голову не пришло уточнять детали. Ему оставалось лишь уповать на то, что он вывел все-таки врага из строя, поскольку ловил уже следующее копье на свой щит. И у этого угол наклона оказался неверным, и Хью успел наклониться в седле, пропуская его над собой и с трепетом ожидая удара в приоткрывшийся бок. Расчет, однако, оказался верным: копье лишь болезненно царапнуло по боку, скользнуло по задней луке седла, и позади послышался громкий вопль, затем — по другую сторону — второй. Хью мрачно ухмыльнулся. Оборачиваться не имело смысла, и так понятно было, что случилось: копье, скользнув над ним, угодило в того шотландца, которого он уже успел ранить мечом; второй вопль вырвался из уст того, кто вместо врага отправил на тот свет соратника.
Парой секунд спустя ему стало уже не до ухмылок: копье, посланное справа, ударило изнутри в его щит, которым он пытался отбить другое копье, направленное слева. Альтернатива, которую пришлось решать в течение долей секунды, была простой и понятной до ужаса: то ли лишиться руки, то ли избавиться от щита. Последнее, само собою, означало, что его левый бок, лишенный защиты, будет изрублен в мелкие куски на протяжении нескольких последующих минут. Решение, однако, принял не кто иной, как Руфус, воспользовавшийся возможностью проявить инициативу. Конь, яростно заржав, изо всех сил ударил задними копытами, и копье вылетело из щита. В ту самую секунду, когда Хью почувствовал острую боль, молнией пронзившую его плечо, позади болезненно вскрикнул шотландец и громко всхрапнула лошадь. Не задохнись Хью в тот момент от боли, он, вероятно, поблагодарил бы вслух верного скакуна: удар его копыт, судя по всему, не только раздробил ногу всадника, но и переломал ребра его лошади.
Руфус тем временем вынес его в тыл неприятельской лаве. Повернув коня, Хью увидел, что вражеские всадники в большинстве своем уже сломали или бросили свои копья. Он увидел также, что на подмогу ему и его людям спешат всадники Пепереля, хотя там, в центре, бой еще продолжался. В этот момент Руфус взвился на дыбы, яростно фыркая и молотя передними копытами. Лошадь шотландца шарахнулась в сторону, подставляя всадника под удар клинка Хью. Рыцарь, взмахнув мечом, скривился от боли, и удар не достиг цели. Хью инстинктивно принял на щит контрудар противника — раненая рука отказывалась повиноваться — и рванул поводья, отворачивая коня в сторону. Он узнал герб соперника, и этого оказалось достаточно. Ранить или — Боже упаси! — убить Генри Хантингтона, принца Шотландского? Нет, что угодно, только не это! Все еще шипя от терзавшей его боли, он тем не менее невольно улыбнулся, когда услышал, какими словами поносит его вконец разозлившийся принц. Бедняге Генри невдомек, что ни один из рыцарей северных графств не станет с ним связываться, если узнает вовремя; сиятельному рыцарю придется изрядно попотеть, чтобы отыскать хоть кого-нибудь, кто согласится скрестить с ним меч.
Хью даже посочувствовал разочарованному в своих ожиданиях принцу, когда увидел, как мчится прочь от холма изрядно поредевшая стайка шотландских всадников. Он огляделся по сторонам и, недовольно морщась, окликнул сэра Люсиуса — убить или ранить принца значило навлечь ужасные беды на свою голову: король Дэвид никогда не простил бы этого и рано или поздно нашел бы возможность отомстить; иное дело — захватить его в плен, это могло оказаться весьма удачным ходом. Хью и на это, правда, не имел особой охоты, поэтому испытал скорее облегчение, чем разочарование, когда принца, еще до того, как сэр Люсиус успел отрезать ему путь отхода, окружили тесной свитой сородичи. Принц еще, правда, извергал некоторое время проклятия, неистово размахивая мечом, но свита настояла на своем, и он, пришпорив коня, поскакал вдогонку за отступавшей конницей. Принц Генри и его свита последними покидали поле боя, если не считать раненых, кое-как ковылявших или расползавшихся в стороны в поисках хоть какого-нибудь безопасного укрытия.
Возвращения шотландцев со всей определенностью, ждать не приходилось, и Хью направился к своему шатру, удивленно поглядывая в сторону солнца. Сражение началось на рассвете и, судя по положению светила на небосводе, длилось не более двух или трех часов. Неужели прошло так мало времени? Основываясь на усталость, сковывавшей члены, он поверил бы скорее тому, что речь идет об утре следующего дня. Хью тем не менее чувствовал, что в сердце его загорается надежда, которая наполняет мышцы новой энергией. Еще немного, и он сможет отправиться к Одрис. Сэр Вальтер разрешил взять людей и уехать, как только закончится битва, но он, Хью, не оставит лагерь, не справившись о судьбе покровителя.
Раздумывая над этим, Хью осознал вдруг, что давно уже слышит чей-то докучливый голос. Он опустил глаза и увидел Мореля, который чуть ли не на коленях умолял его спешиться.
— Вы с головы до ног в крови, милорд, — ныл, чуть не плача, слуга. — Я притащил вам лекаря. Позвольте ему заняться вашими ранами.
— Позже, — прохрипел пересохшим горлом рыцарь. — Какие там раны, едва царапины. Разыщи капитана латников сэра Вальтера, пусть накормит людей и устроит их отдохнуть. И смотри, чтоб никакого мародерства — шкуру с него спущу, если пустит людей на поле.
Хью с трудом удержался от улыбки, увидев, как досадливо скривились губы Мореля. Кое-кто из слуг, вне всякого сомнения, уже побывал на поле и убедился, что там нет ничего — даже из оружия, чем можно было бы поживиться. Хью обычно не имел ничего против того, чтобы латники после сражения вознаградили сами себя трофеями, но на этот раз он даже рад был тому, что им рассчитывать не на что: меньше станут ворчать и охотнее пустятся в путь, когда получат на то соответствующий приказ. Молодой рыцарь еще до сражения переговорил с капитаном, поручив ему позаботиться о припасах в дорогу, но уславливаться о сроках выступления тогда не имело смысла — прежде предстояло выжить, на что можно было только надеяться, но не рассчитывать.
Порыв ветра донес до ноздрей Хью характерный запах крови и он горько улыбнулся — совсем забыл об августовской жаре. Ворчать скорее будут те, кто останется. К вечеру над этим полем будет стоять вонь почище, чем на скотобойне.
— Но, милорд… — не уступал доведенный до отчаяния Морель.
— Я должен узнать, каково досталось сэру Вальтеру нынче на поле, — сказал Хью, не обращая внимания на терзания слуги. — Когда вернусь, отдамся в лапы лекарю, а потом — в Джернейв.
— Джернейв!
Глаза Мореля блеснули. Он чуть с ума не сошел, когда увидел, как сочится сквозь кольчугу хозяина кровь. Леди Одрис наказывала ему устроить мужа где-нибудь в безопасном месте, если он заболеет или получит ранение, — это нетрудно сделать с помощью такого влиятельного сюзерена, как сэр Вальтер — и немедленно послать за ней, что в данный момент было абсолютно невозможно. Но можно привезти сэра Хью к ней — это гораздо лучше. Он уже нашел лекаря и уговорил его с помощью одной из монет леди Одрис забыть на время об иных страждущих, нуждающихся в его услугах. Если лекарь сумеет подлатать хозяина настолько, что он, Морель, довезет его живым до Джернейва, долг его перед леди Одрис будет выполнен. Если… Но все идет похоже к тому, что сэр Хью просто-напросто истечет кровью, так и не подпустив к себе лекаря.
— Милорд, — взмолился Морель, — позвольте мне самому поехать к сэру Вальтеру вместо вас. Я передам ему все, что хотите, или…
Хью хотел было сказать, что желает видеть покровителя собственными глазами, но заметил вдруг младшего из оруженосцев сэра Вальтера, который брел по лагерю, явно кого-то высматривая.
— Ха! Филипп! — воскликнул молодой рыцарь. — Ты-то мне и нужен! Что с сэром Вальтером! Он не ранен?
— Сэр Хью? — пустил от неожиданности «петуха» оруженосец. — Вы ли это? Вы же весь в крови!
Молодой рыцарь с облегчением расхохотался, поскольку уже по голосу и выражению лица юноши понял, что с сэром Вальтером ничего дурного не приключилось. Если бы было иначе Филипп не испугался бы так, увидев окровавленного Хью.
— В нашем деле такое нередко случается, — добродушно сказал Хью, но затем, заметив, как побледнел парнишка, как избегает он бросить на него лишний взгляд, добавил: — Да меня только поцарапали малость, на мне больше, я думаю, чужой, чем моей, крови. Ты скоро привыкнешь к этому, Филипп, — я знаю, сам был таким когда-то. Ну, все же скажи: сэр Вальтер не ранен?
— Да нет, он отделался синяками и находится сейчас в благодушнейшем настроении. Говорит: кается, что сомневался в проведении Господнем, уж больно много было шотландцев. Он послал меня, чтобы я разыскал вас. Что ему передать?
— Скажи ему, что я отправляюсь в Джернейв…
— В Джернейв? — эхом отозвался Филипп. — Но Хью! Это невозможно, вы должны сначала залечить свои раны.
— Нет! — воскликнул Хью, стараясь говорить как можно убедительнее, поскольку боялся, что сэр Вальтер настоит на своем и отменит — ради блага, разумеется, подопечного — свое разрешение воспользоваться латниками. — Я уже сказал тебе: кровь на мне чужая, и я задушу тебя собственными руками, если ты сболтнешь ему, что я тут, дескать, истекаю кровью. Ты же слышишь: я говорю с тобой вполне нормальным голосом. Я что, по-твоему, с ног валюсь?
— Да нет, вроде, — ответил Филипп, но в голосе его звучало сомнение, когда он добавил: — Только мне не жить, если я скажу ему, что с вами все в порядке, а вы возьмете да и помрете по дороге.
Хью невольно улыбнулся.
— Да успокойся ты, не помру я по дороге. Если уж говорить начистоту, меня задели в бок и плечо, обе раны неглубоки и не опасны.
Хью пришлось приложить немало стараний, чтобы убедить Филиппа, да и то он весьма сомневался, что из этого может выйти хоть какой-то толк; более того, он был уверен, что оруженосец, как только сэр Вальтер на него прикрикнет, зальется горючими слезами и прохныкает, что Хью вот-вот испустит дух на смертном одре. Тем не менее он, спешившись, послал Мореля к капитану с приказом готовиться к выступлению и лишь затем повернулся к лекарю.
— Помоги-ка стащить кольчугу и займись, наконец, своим делом.
— Но у меня нечем прижечь…
— Тут нечего прижигать — раны неглубокие, нанесены чистой сталью, — сказал Хью, содрогаясь при одной мысли о том, что длинной рубленой раны на боку коснется раскаленное железо. — Сшей края и намажь мазью. Если этого окажется недостаточно, жена дома поправит…
Он осекся, сознавая, как дрожит его голос. Лекарь пожал плечами и про себя подумал: "Вот так и ведется в этом мире — те самые храбрецы, которые с песней идут в бой, после сражения так боятся лекарей, что смотрят на них, как на смертельных врагов. Вместо того чтобы дать сведущему человеку вовремя себя заштопать, они будут тянуть с этим, пока раны не загноятся, а тогда уже и надеяться не на что, разве на милосердие Божье. "
Лекарь тем не менее промолчал и махнул рукой двум помощникам, чтобы те стащили с рыцаря доспехи и надетую под них тунику, пока он подготовит все необходимое для врачевания ран. Этим же помощникам — дюжим и ко всему привычным молодцам — предстояло держать рыцаря за руки и ноги, чтобы тот — обычное дело — не покалечил лекаря, отбиваясь, лягаясь и кусаясь, пока он будет сшивать края зияющей раны.
На этот раз мудрый лекарь не совсем, однако, правильно интерпретировал тот страх, который видел в выражения лица пациента. Хью, как большинство других рыцарей, с крайней неохотой отдавал себя в руки лекарей — в горячке боя не обращаешь внимания на боль, часто даже не замечаешь, что тебе нанесли ранение, — иное дело после, когда мускулы расслабляются и боль становится невыносимой, хоть на стенку лезь, но в тот момент он боялся не столько боли, сколько того, что лекарь своей возней измотает его настолько, что он не сможет немедленно выехать, ибо беспокойство его о судьбе Одрис и сына достигло уровня паники. В каком-то смысле это даже пошло ему на пользу: мозг, одурманенный душевной болью, слабее реагировал на боль физическую, терзавшую его тело в результате лекарских манипуляций. Морель к тому же — надо отдать ему должное — знал, кого приглашал: врачеватель оказался подлинным знатоком своего дела — он не забыл промыть рану вином, а зашивал ее шелковой нитью, завязывая ее и отрезая после каждого стежка, чтобы шов получился ровным и давление опухших тканей позднее равномерно распределялось по подживающей ране.
Когда было покончено и со второй раной, Хью коротко поблагодарил лекаря и повернулся к слуге, который уже успел вернуться с весточкой от капитана. Старый вояка, по словам Мореля, предпочел бы отправиться в путь немедленно, не тратя времени на еду и отдых. Трупы на поле брани уже начали изрядно смердеть, да и вопли и стоны раненых тоже не ласкали ушей райской музыкой. Лучше уж, просил он передать Хью, они остановятся где-нибудь в чистом поле после пары-другой часов марша. Донесение Мореля настолько обрадовало Хью, что он почти не обращал внимания на лекаря, чьи быстрые пальцы все еще трудились над его ранами.
— Дай-ка ему серебряный шиллинг, — приказал Хью слуге.
— Но я еще не закончил, милорд, — запротестовал лекарь.
Хью, удивленно взглянув не него, перевел взгляд на свое обнаженное тело: неужели ранили где-нибудь так, что он этого даже не заметил? И тут же вздохнул с облегчением, только теперь догадываясь, почему все вокруг содрогались от ужаса и в один голос убеждали его в том, что он истекает кровью. Грудь, руки и бедра были сплошь покрытыми густой сетью порезов, не Бог весть каких глубоких и длинных, но обильно сочившихся жизненной влагой. Поскольку в пылу сражения и под жарким солнышком с него, само собой, сошло сто потов, ядреная смесь крови и пота насквозь пропитала тунику и струйками стекала по кольчуге.
— Как же это… — пробормотал рыцарь, но тут же досадливо поморщился и кивнул головой. Он был слишком самонадеянным, когда считал, что длинные копья и пики варваров не способны причинить ему вреда; заколоть его насмерть горцы действительно оказались не в состоянии, однако у них хватало сил, чтобы втиснуть наконечники своего оружия между кольцами кольчуги настолько, что они пронзали тунику и царапали незащищенную кожу. Хью взглянул на Мореля и улыбнулся. Надо полагать, кожаные куртки и чешуйчатые панцири латников служили им лучшей защитой.
— Я должен промыть царапины и наложить на них целебную мазь, — настаивал лекарь. Увидев, что получил за свои услуги раз в пять больше, чем ожидал, он счел себя обязанным оказать их со всем умением, на которое был способен. — Это верно, поодиночке все они пустяковые, но вместе…
Хью нахмурился, его бросало уже в дрожь от нетерпения, но победил здравый смысл.
— Ладно, — рявкнул он. — Делай все, что считаешь нужным, но, ради Бога, поторопись.
Зашипев от боли, когда лекарь начал смывать вином кровь с царапин, он перевел, однако, дыхание и повернулся к слуге:
— Морель, беги к капитану, скажи ему пусть берет повозки с провиантом и выступает в северном направлении — на Гиллинг. Где-нибудь там переберемся на Диа Стрит, подальше от болот. Я поскачу следом и в любом случае догоню его задолго до того, как он подойдет к Гиллингу. Что там с латниками, которых я привел с собой?
— Один тяжело ранен, — ответил Морель.
— Пусть останется с ранеными латниками сэра Вальтера. Проследи, чтобы в кармане у парня бренчала пара монет, и скажи ему, что я рад буду снова увидеть его в Ратссоне, если от того, конечно, что-то осталось, когда он соберется с силами, чтобы сесть в седло.
Морель покачал головой.
— Он не приедет, милорд, — сказал он.
— Ты уверен? — сухо спросил Хью.
— У него пузырится в ране кровь при каждом вдохе и выдохе, — ответил Морель.
— Тогда деньги ему ни к чему, — резонно заметил Хью. — Но ты обязательно навести парня и успокой — для него всегда найдется место у меня на службе, как знать, быть может, это позволит ему воспрянуть духом. Когда вернешься, прикажи: пусть укладываются. — Хью внезапно улыбнулся. — Пусть тоже поработают, не все же тебе одному носиться, словно угорелому. Поверь, старина, я найду возможность отблагодарить тебя за то, что ты для меня делаешь.
Морель далек был от того, чтобы исповедоваться Хью в причинах своей самоотверженной преданности, он ухмыльнулся и скромно заметил:
— Служить такому, как вы, хозяину — уже само по себе награда.
Хью с легким недоумением покосился вслед Морелю — наемный слуга, служит сравнительно недавно, но так, словно знает и любит хозяина с малых лет. Вспомнив об обстоятельствах найма Мореля на службу, Хью по естественной ассоциации вспомнил об Одрис и нетерпеливо дернулся, когда лекарь заявил, что должен будет не только промазать бальзамом каждый порез, но и наложить повязки, чтобы мазь не стерлась раньше времени.
— Хватит тратить драгоценное время на всякие пустяки! — взорвался Хью и велел одному из помощников лекаря разыскать в валявшемся под ногами кожаном мешке чистую нижнюю рубашку.
— Намажь мазью рубашку изнутри, — приказал он лекарю. — Рубашка прилипнет к телу, а что сотрется в одном месте, нанесется на соседнее.
Лекарь попытался сопротивляться, но Хью мигом поставил его на место. Он знал, что поступает глупо и необдуманно, что несколько лишних минут или даже часов никак не могут быть решающими. Он и его люди легко догонят латников сэра Вальтера, большинство из которых тащатся пешком следом за повозками с провиантом, от скорости их продвижения и будет зависеть, как долго им всем придется добираться до Джернейва. Но он и не хотел, и не мог больше ждать. Хью вскочил со скамьи и пошатнулся — ноги дрожали так, словно несли на себе Бог знает какую тяжесть.
Хью кое-как пришел в себя, когда Морель, вернувшись, настоял на том, чтобы он выпил немного вина и кое-чем утолил голод, пока йомены снимали и укладывали шатер. Импровизированная трапеза подкрепила его силы, хотя мерзкая вонь, доносившаяся с поля, так усилилась, что кусок не лез в горло, и Хью, взгромоздившись на Руфуса, накормленного и напоенного перед этим у него на глазах, более или менее уверенно держался в седле. Однако крови действительно потеряно было немало, и он, догнав основной отряд, поплелся дальше в его темпе. «Главное — движемся», — утешал он себя. Хью не стал возражать, когда капитан, поравнявшись с ним, попросил разрешения устроить привал, чтобы люди смогли отдохнуть и наполнить желудки. К этому времени они нашли дорогу, вьющуюся подле реки, и рыцарь успокаивал себя тем, что по натоптанному тракту поедут быстрее, хотя дорога была не приведи Господи.
Устроившись поудобнее под деревом и оперевшись на замшелый ствол здоровым плечом, он снова проглотил то, что подсунул ему Морель, и лишь тогда понял, что задремал, когда капитан начал вполголоса спорить о чем-то со слугой за его спиной. Хью поднялся на ноги и молча направился к лошади, хотя Морель умолял его остаться, чтобы отдохнуть хотя бы еще немного.
К вечеру, когда они разбили бивак, была пройдена часть пути уже по самой Диа Стрит, причем с вполне приличной скоростью. Хью, понимая, что от пешего войска нельзя требовать большего, ограничился тем, что приказал выставить дозорных не только вокруг лагеря, но и у повозок с провиантом — неровен час, налетит шайка горцев. Им уже приходилось натыкаться на шотландцев — то были одиночки, все ужасно израненные, и Хью каждый раз приказывал своим людям расправиться с ними, не допуская излишней жестокости. Выбора у него, впрочем, не было: он не мог взять пленных с собой — на повозках для них не было места; не мог выделить людей, чтобы те, оставшись позади основного отряда, конвоировали их; не мог, наконец, просто предоставить несчастных своей судьбе, ибо это значило обречь на долгую и еще более мучительную агонию или, если бы они каким-то чудом вырвались из объятий безносой старухи с косой, обречь на гибель кого-то из ни в чем не повинных крестьян, которых эти выжившие недобитки грабили бы и убивали, добывая хлеб насущный, продвигаясь к себе на север.
Что касается отдыха, Хью предпочел бы, несмотря на кромешную тьму, двигаться дальше. Он неважно себя чувствовал — полыхало сухим жаром все тело, время от времени его бросало в крупную дрожь — и знал, что к утру станет еще хуже. И не ошибся в своих ожиданиях. Рыцарь послушно съел часть того, что ему было предложено, — столько, сколько смог, а было этого, прямо скажем, немного — и уснул сразу же после того, как утолил голод, но спал мало и плохо. Он просыпался от боли каждый раз, когда двигал во сне той или иной конечностью, а потом долго не мог уснуть, пытаясь отыскать такое положение тела, при котором боль, если не утихала, то становилась хотя бы более глухой и терпимой. Утром он едва поднял тяжелую голову и, хотя не стал осматривать раны, понял, что все они жестоко воспалились. Тем не менее он безропотно подкрепил свои силы несколькими ломтями хлеба и выпил, глотая с огромным трудом, три или четыре кубка разбавленного водой вина. Когда Морель притащил кольчугу, уже очищенную от грязи, крови и пота и смазанную земляным маслом, но с теми же искореженными кольцами на боку и плече — но стоило даже пытаться заменять их или выпрямлять в полевых условиях, Хью громко застонал, предчувствуя, каких мук будет стоить ему облачение в доспехи. Деваться, однако, было некуда — ехать без кольчуги значило отважиться на огромный и ничем не оправданный риск. Поверженные в прах шотландцы могли к этому времени уже оправиться от потрясения и, сбиваясь в значительные по величине шайки и банды, доставить беспечным путешественникам более чем изрядные неприятности.
Вскарабкавшись с помощью Мореля в седло и размяв кое-как на протяжении часа езды вконец одеревеневшие мышцы, Хью почувствовал себя более или менее сносно, однако поднявшееся над горизонтом солнце удвоило и утроило его мучения — мало того, что он истекал потом, соленая влага растравляла раны. Он готов был уже молить Бога о дожде, но вспомнил, чем обернулся бы для них дождь в конечном итоге. Даже на Диа Стрит было полно выбоин и проплешин от вывернутых и сброшенных с дороги камней, ехать по ней в дождь было равносильно тому, что ступить по болоту.
Они устроили привал, чтобы дать передохнуть людям и лошадям, примерно за час до полудня. Хью отчетливо запомнил это, он помнил, как пил и ел и никак не мог утолить жажду, но позже его мозг словно подернулся мутной пеленой. Возможно, они останавливались еще раз, и не один даже, быть может, он ничего не мог бы сказать с полной определенностью, поскольку лишь тогда начал кое-что соображать, когда, вскрикнув от острой боли, понял, что Морель стаскивает с него кольчугу. Его трясло так сильно, что стучали зубы, раны горели адским огнем, заставляя тело корчиться в судорогах. Когда Морель, затащив его в шатер и прислонив головой к высокому седлу, попытался силой влить ему вино в глотку, сумерки обернулись уже глубокой ночью. Смекнув, наконец, что происходит, Хью напряг все силы, пытаясь помочь слуге, и добился определенного успеха: часть вина, пусть очень малая, попала-таки в желудок, и он, раздетый, оказался в лежачем положении. После этого молодой рыцарь много раз засыпал и снова просыпался, он помнил, как сбросил одеяло, помнил, как взвыл от боли позже, когда попытался натянуть его обратно, чтобы спастись от холода.
Утром Хью обнаружил, что в голове его несколько прояснилось. В ушах все еще звенело, до плеча и бока было не дотронуться, однако у него уже хватило здравого смысла спросить у Мореля, как далеко они продвинулись за предыдущий день, и оказалось достаточно сил, чтобы улыбнуться, услышав ответ: по прикидкам слуги они находились в шести примерно лигах от Джернейва. У него хватило сил даже на то, чтобы удивиться, когда Морель безропотно согласился с тем, что он отказался от завтрака. Позже он припомнил, что по дороге им должно было встретиться аббатство и начал ломать голову над очередной загадкой — почему Морель не попытался оставить его у монахов. Он перебирал эти мысли, словно ребенок игрушки, — все лучше, чем думать о боли, пронизывавшей тело острыми иглами при каждом шаге Руфуса, — и едва не расхохотался в полный голос, когда понял, насколько же затуманен его мозг: ведь Морель рвется в Джернейв с не меньшим нетерпением, чем он сам. Что может быть загадочного в том, что старик стремится как можно скорее узнать, осталось ли хоть что-нибудь от его фермы и что случилось с семьей?
На протяжении дня Хью не раз пожалел, что так легко распутал эту головоломку. Он не мог отключиться от дурных мыслей, его бросало то в жар, то в холод, когда тело корчилось от физической боли, а мозг изнывал от тоски и страха за судьбу жены и сына. Дремотная пустота предыдущего дня казалась ему теперь утраченным раем, и он терзался двумя противоположными и абсолютно неисполнимыми желаниями: настоять на том, чтобы отряд двигался еще быстрее, и остановиться, поскольку ему не хотелось знать о худшем, если это худшее уже свершилось. Как раз в тот момент, когда Хью начал сомневаться, что сможет дольше удерживать язык за зубами, они вышли к мосту южнее Корбриджа и, не заходя в город, свернули на запад, к Хексему. Поблизости шотландцами и не пахло, но рисковать не стоило — город мог еще находиться в руках неприятеля.
— Проезжай вперед, — приказал Хью Морелю, — посмотри, уцелело ли аббатство. Если шотландцев там нет, расспроси монахов, может, им известно что-нибудь о Джернейве.
Хью боялся ехать в аббатство сам — страшился того, что монахи уговорят его остаться, посулив, пусть кратковременное, но все же отдохновение от измучившей его физической и душевной боли. Но Морель, вернувшись, не сумел сказать ничего определенного. Единственными шотландцами, встретившимися ему в аббатстве, оказались несколько раненых беглецов, нашедших там убежище и пристанище. Они не представляли никакой угрозы и ни о чем, связанным с Джернейвом, не имели даже понятия. Само аббатство пострадало меньше, чем можно было ожидать, хотя потеряло все свои припасы и большую часть скота. Монахи не смогли поведать Морелю ничего более, поскольку сами в полном неведении: они бежали в страхе из аббатства, прихватив с собой кто что мог, когда узнали, что с севера надвигается туча захватчиков. Затем, один из послушников, прятавшийся в деревне, сообщил им, что видел огромную шотландскую армию, которая поспешно двигалась мимо аббатства на юг. Только после этого монахи осмелели настолько, что решились вернуться в свои кельи и возобновить богослужения в храме.
Когда отряд повернул на север, преодолевая последние несколько миль, отделявших их от Джернейва, Хью, чтобы не сойти с ума, так и этак вертел в голове то, что узнал от Мореля. Была ли армия, которая проскочила мимо аббатства, той самой, что осаждала Джернейв, и крепость до сих пор находится в осаде? Но скорее всего, осада так или иначе должна быть снята, думал Хью, иначе фуражиры не оставили бы в покое аббатство. Армия, таким образом, похоже, была той самой — из-под Джернейва. Если это так, оставалось выяснить, почему они отказались от дальнейшей осады? Может быть, они были вынуждены повиноваться настойчивому требованию короля Дэвида соединиться с основными силами, но, возможно, и не было смысла держать под Джернейвом большую армию — в том, например, случае, если осаждавшим удалось захватить внутренний двор. Тогда им было достаточно оставить небольшой гарнизон, чтобы его удерживать, пока остальные добьются полной, как они надеялись победы под Даремом и Йоркширом. Хью било крупной дрожью от страха и лихорадочной горячки. В то, что Джернейв мог пасть, невозможно было поверить, но не могли же шотландцы просто так отказаться от такого крупного трофея, как крепость, блокировавшая одну из основных дорог между их королевством и теми землями, которые они собирались завоевать?
Мысли об этом крутились в голове молодого рыцаря, пока слова не потеряли смысл, и Хью бессильно осел в седле, свесив голову на грудь и уставившись тупым, ничего не видящим взглядом на гриву Руфуса. До ушей донесся окрик Мореля, и Хью поднял голову. Солнце висело низко над горизонтом, крепость погружена была в глубокую загадочную тень, лишь верхушки стен да выступ южной башни все еще купались в его ласковых лучах. Хью инстинктивно отыскал взглядом окно покоев Одрис, оно оказалось пустым и черным, плотно закрытым громадным ставнем. Хью прошиб холодный пот Будь осада снятой, окна были бы открытыми. Никто даже не пытался их окликнуть, Хью обшарил взглядом стены, напрягая до предела зрение, но не заметил на них ни малейшего движения. Молодой рыцарь яростно махнул рукой, указывая направление, и крикнул:
— Вперед!
Латники бросили коней в галоп, но, как только они достигли брода, со стены обрушился на них густой град стрел. У Хью застыла кровь в жилах. Невозможное оказалось возможным. Джернейв не выдержал осады.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Гобелены грез - Джеллис Роберта


Комментарии к роману "Гобелены грез - Джеллис Роберта" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100