Читать онлайн Гобелены грез, автора - Джеллис Роберта, Раздел - Глава XXI в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Гобелены грез - Джеллис Роберта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.2 (Голосов: 5)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Гобелены грез - Джеллис Роберта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Гобелены грез - Джеллис Роберта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Джеллис Роберта

Гобелены грез

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава XXI

Когда Одрис выбежала на турнирное поле, она пребывала в таком смятении, что не смогла бы толком объяснить, что чувствовала, если бы ее об этом спросили. Неожиданное появление среди зрителей сэра Оливера после того, как Хью схлестнулся со своим противником, напугало ее настолько, что ужасные перипетии поединка, разыгрывавшегося на ристалище, притупились, к счастью, в ее восприятии. С другой стороны, огромная радость, охватившая ее, когда она увидела, как Хью поднимается на ноги, омрачалась пониманием того, что ей ни в коем случае нельзя позволить сэру Оливеру и Хью встретиться друг с другом, а этого невозможно будет избежать, если она не убедит дядю в необходимости уехать еще до того, как поединок закончится. Хью обещал не искать ее руки по крайней мере до тех пор, пока не приведет Ратссон в порядок, но можно ли полагаться на его обещание теперь, когда он упоен и опьянен своим триумфом? Что, если он оскорбится отказом дяди, бросит вызов сэру Оливеру и разделается с ним? Нет, она должна немедленно увести отсюда дядю, увести до того, как Хью получит возможность подойти к нему и обратиться с предложением.
Сэр Оливер сурово отчитал ее за то, что она отправилась в Морпет в одиночку. Почему, вопрошал он, она не сказала ему, что горит желанием побывать на турнире? Он, конечно же, прихватил бы ее с собой, хотя считает кровавые зрелища опасными и мало подходящими для юных и благовоспитанных девиц. Более того, указывал сэр Оливер, она могла навлечь на себя опасность иного рода — если бы разнесся слух, что на турнире присутствует наследная владелица Джернейва, фактически беззащитная, это могло бы ввести кое-кого из мелкопоместных дворян, да и высокородных рыцарей, в искушение похитить ее, овладеть ею силой и прятать до тех пор, пока она не родит ребенка: самый простой способ заграбастать богатое имение.
Необходимость выслушивать брюзжание дяди и отвечать на его вопросы отвлекала Одрис и давала ей силы сдерживать свои чувства, не вопить и не падать в обморок, когда Хью неудачно парировал удары противника. Учащенное дыхание и испуганные возгласы, которые вырывались из уст девушки, а также рассеянность, с которой она слушала сэра Оливера, могли быть с грехом пополам списаны насчет дружеских чувств, питаемых ею по отношению к Хью. Однако, когда Одрис увидела разбитый вдребезги и отброшенный в сторону щит Хью, в голове ее мелькнуло: единорог мертв… Она теперь прекрасно понимала разницу между возлюбленным и изображением единорога, с ним связанным, но неосознанное желание поднять щит превратилось в непреодолимый порыв. Ей просто необходимо было коснуться герба, который свел их воедино, и, хотя она не нуждалась в нем больше, этот символ не потерял для нее своей притягательности. Одрис, бросив своего дядю, стремглав рванулась к арене. Подхватив с земли щит, валявшийся в стороне, она ласково погладила герб, словно приголубила живое существо, которому только что нанесена была смертельная рана. Тем не менее, столкнувшись взглядом с Хью, Одрис сразу вспомнила, что должна скорее бежать, даже не пытаясь заговорить с ним, и лишь тихонько шепнула:
— Прощай, любимый, прощай… — хотя и понимала, что он не услышит ее, разве прочитает по губам и поймет что она хотела этим выразить.
Хью чудом остался жив, и некоторое время спустя Одрис была уже настолько поглощена созерцанием его лица, обезображенного кровоподтеком, тянувшимся от лба по щеке до нижней челюсти, что подпрыгнула от ужаса, когда почувствовала прикосновение к плечу руки сэра Оливера. Трудно было сказать, услышал ли дядя ее слова или нет; Одрис надеялась, что не слышал, — на арене было очень шумно: возбужденно орали зрители, де Мерли громовым голосом отдавал приказы, перекликались оруженосцы, оттаскивавшие сэра Лайонела в сторону, что-то выкрикивали герольды, готовившие ристалище к следующему поединку. Так или иначе, но на лице сэра Оливера было некое странное задумчивое выражение, когда он вырвал из ее рук и отшвырнул в сторону щит, и думал он, похоже, о чем-то совершенно ином, когда распекал ее за то, что она, как последняя дура, выскочила на арену, мешая мужской забаве.
И когда Одрис, зябко передернув плечами, заявила, что с нее достаточно крови и что она не желает больше присутствовать на турнире, дядя не стал брюзжать — ранее, дескать, следовало об этом думать — и даже не отослал ее обратно на место, чтобы сидела там тихо, как мышка, и не мешала ему наслаждаться зрелищем, а, скользнув по ее лицу внимательным взглядом, предложил отправиться туда, где она остановилась, и упаковать свои пожитки, пока он соберет своих людей, чтобы они все вместе могли немедленно отправиться домой.
Более того, когда она, садясь на лошадь, твердо заявила, что не тронется с места, пока не получит в руки щит, с которым дядя обошелся столь небрежно, сэр Оливер ответил на это слабой недовольной гримасой. Это ее порядком удивило и обеспокоило, но потом, когда они уже вернулись в Джернейв, она поняла, что дядя, вероятно, не придал особого значения ее возможной влюбленности в столь непривлекательного с его точки зрения поклонника. Без сомнения, он считал, что племянница облегчает ему задачу, поскольку будет отныне с еще большей непреклонностью отвергать притязания иных соискателей ее руки и сердца.
Одрис удивлялась тому, что дядя так легко сумел ее отыскать, но сэр Оливер по дороге домой объяснил ей, что в этом не было ничего чудесного или загадочного. Торговец, которому она предложила свои гобелены, был настолько восхищен ими, что примчался в Ньюкасл, в тот дом, в котором Одрис остановилась, буквально через день после того, как она уехала в Морпет. Слуги, ошеломленные столь необычным поведением представителя скуповатого, как правило, торгашеского племени, желая сделать Одрис приятное, назвали торговцу настоящее ее имя, указали не только, откуда она приехала и куда направилась, покинув гостеприимный дом. Поскольку желание торговца обладать чудесными гобеленами после этого не только не угасло, но и возгорелось с новой силой, он потащился в Джернейв, где простодушно выложил сэру Оливеру всю требовавшуюся тому информацию.
Понимание того, что дядя почти наверняка знает о ее любви к Хью, освободило Одрис от необходимости имитировать бодрость и веселье, и она несколько дней почти безвылазно сидела в своих покоях. В конце недели Фрита, отправленная с секретным поручением, вернулась с надежно упрятанным за корсажем письмом от Хью. Содержание послания разъярило Одрис до белого каления и одновременно примирило с преждевременным отъездом из города — Хью в восторженных и лирических тонах описывал свои успехи на ристалище. Останься она в Морпете, ей пришлось бы страдать снова, наблюдая за поединками, но письмо уже само по себе являлось убедительным доказательством того, что с Хью не приключилось ничего дурного. Больше всего ее удручали пыл и рвение, с которым Хью описывал, как он распорядится денежным призом, чтобы восстановить поместье и как можно быстрее отправиться просить у дяди ее руки. Опасаясь больно задеть чувства возлюбленного, заявив о невозможности их союза так скоро после величайшего его триумфа, Одрис ограничилась в ответе тем, что похвалила Хью за доблесть, просила его все же обуздать свои неистовый характер и не использовать впредь рыцарские состязания для достижения личных целей и, не удержавшись, приписала в конце, что живет сладкими воспоминаниями о тех днях, которые они провели вместе. Даже после этого, уже отправив письмо (а для дальнейшей переписки была детально разработана регулярная система: невестка Мореля приносила письма Хью в замок, где вылавливала Фриту, Фрита доставляла ответные послания прямо домой Морелю), Одрис чувствовала себя виноватой и потерянной и изнывала от тоски и печали. Скоро, очень скоро, ей придется сказать Хью, что она не сможет выйти за него замуж; она не может позволить ему утвердиться в надеждах, что наследница Джернейва станет его законной женой. Ее руки просили сыновья могущественных баронов, и все они получили от ворот поворот, и сэр Оливер никогда не согласиться выдать ее замуж за Хью, человека малоимущего и незнатного.
У Одрис наворачивались на глаза слезы, когда она думала о том, что, быть может, никогда больше не увидит возлюбленного. Поскольку дядя теперь знал, кому отдано ее сердце, он, вероятно, больше не позволит ей отлучаться из дому в одиночку. Одрис, как ни ломала голову, не могла придумать причину, исключая настоящую, на которую не хотела намекать, опасаясь за жизнь дяди, но сославшись на которую, могла бы отговорить Хью от намерения посвататься к ней.
Она уснула, обливаясь слезами, и проснулась на следующее утро, чувствуя себя безмерно слабой и разбитой. Когда Одрис попыталась подняться с постели, ее едва не вывернуло наизнанку, и она отказалась от завтрака, перепугав Фриту чуть ли не до икоты. К обеду ей стало немного легче, она спустилась к птичьим клеткам, чтобы понаблюдать за тем, как тренировали молодых соколят, однако настроение ее оставляло желать лучшего, и Одрис, хотя старалась совсем не думать о Хью, лишь с огромным трудом удерживалась от рыданий.
Приступы необъяснимой слабости по утрам повторялись еще пару раз на той же неделе, и Одрис всерьез обеспокоилась состоянием своего здоровья, поскольку, несмотря на внешнюю хрупкость, хилой и чахлой никогда себя не считала. Она занялась самолечением, используя отвары ромашки, буквицы и болотной мяты, симптомы хвори пропали, но странная тоска и уныние по-прежнему терзали ее душу. Периодически накатывавшиеся приступы хандры преследовали ее весь ноябрь, она стала невероятно раздражительной, злилась на весь белый свет и лишь чудом удерживалась от грубых реплик в ответ на самые невинные и осторожные расспросы домочадцев.
Эти грубость и раздражительность были столь несвойственными ее натуре, что она сама их пугалась, усугубляла положение. На третьей неделе ноября пришло очередное письмо от Хью, но Одрис не спешила отвечать на него. Она боялась, что эмоциональный шторм, бушевавший внутри нее, мог каким-либо образом выплеснуться на страницы послания, а она меньше всего хотела излить печаль и злобу на голову ни в чем не повинного возлюбленного только потому, что не могла найти вескую причину отказать ему, снова не вводя его в заблуждение. Тем более действовало ей на нервы странное поведение Фриты, которая из кожи вон лезла, пытаясь знаками уговорить хозяйку есть побольше, и буквально изводила ее тревожными и озабоченными взглядами. Одрис срывала на ней свое раздражение, терзаясь еще более жгучими муками совести, поскольку понимала, что поступает с верной служанкой жестоко и несправедливо.
В конце концов она сама отправилась к Морелю, чтобы отослать его к Хью с ответом на словах, а не на пергаменте. Речная долина насквозь продувалась свежим восточным ветром, и Одрис, пока ехала, изрядно продрогла, поэтому она, вместо того, чтобы вызвать слугу Хью наружу, решила войти к нему в дом, хотя терпеть не могла вони и затхлости, характерных для большинства жилищ простолюдинов. Внутри действительно было не продохнуть от дыма, клубившегося над очагом, расположенным посреди помещения, однако домишко Мореля оказался более опрятным и лучше меблированным, чем иные йоменские хижины. В нем была настоящая кровать, возвышавшаяся рядом с дверью пристроенного к дому хлева, в котором содержался домашний скот, а у противоположной стены, в углу, стояли еще два ложа поменьше и валялась на полу охапка соломы, служившая, вероятно, кому-то из домочадцев постелью. У очага стояли несколько неказистых стульев и кресло, с которого едва она переступила порог жилища, вскочил на ноги сам Морель.
Хозяин, запинаясь от волнения и робости, с трудом нашел слова, чтобы выразить радость, доставленную ему ее приходом, но, прежде чем Одрис сумела придумать благовидный предлог для объяснения своего вторжения, где-то за кроватью басовито и бодро возопил ребенок, разбуженный, вероятно, громкими голосами. Мария, наклонившись над очагом, прилежно помешивала некое варево, кипевшее в закопченном котле, немедленно поспешила к малышу, подхватив его на руки, и прижала к груди, предоставляя в его распоряжение лучшее из возможных успокоительных средств.
— Мой внук, — гордо заявил Морель, сообщая гостье о том, о чем она и сама уже догадалась.
— Боже, храни его таким же крепким и здоровым, каким он, судя по голосу, чувствует себя сейчас, — ответила Одрис, припомнив свое обещание помочь Марии при родах, она повернулась к молодой матери и сказала:
— Я рада видеть, что у тебя с ним все благополучно закончилось. Можно, я взгляну на него?
Мария пересекла комнату, чтобы показать Одрис свое сокровище, которое перестало орать в тот самый момент, когда мать взяла его на руки. Ее лицо просияло от счастья и радости, когда Одрис осторожно дотронулась пальцем до щечки ребенка.
— Выскочил сам собою, я и ахнуть не успела, — сказала Мария, поощренная и взволнованная интересом, проявленным наследницей Джернейва к ней и ее отпрыску. — Он умница, не заставил меня долго страдать. Вот когда я его таскала в животе, пришлось помучиться, а еще эта постоянная слабость, тошнота! Я удивляюсь, как вообще его не скинула.
Одрис повезло, что ее лицо было опущено вниз, к ребенку, который радостно гулькал и тянул к ней ручонки, привлеченный, видимо, отблесками огня, плясавшими в одной из ее сережек, иначе выражение, мелькнувшее на нем, на этом самом лице — сузившиеся вдруг глаза, дрогнувшие в немом изумлении губы — испугало бы ее до смерти и заставило позже серьезно задуматься. В следующее мгновение Одрис тихо рассмеялась и наклонилась вперед, целуя страстно ребенка и приговаривая:
— Благословляю тебя, дитя! Благословляю!
Ликование, звучавшее в голосе Одрис и озарявшее ее лицо, безмерно порадовало Марию, хотя она совершенно неправильно истолковала его причину, считая ее связанной со своим чадом. На самом деле Одрис в ту минуту думала только о себе, беспричинная тоска, слабость, тошнота — она столько раз наблюдала эти симптомы у других женщин, но так и не догадалась примерить их к себе. У нее будет ребенок!
Улыбнувшись еще раз Марии и ее сыну, Одрис повернулась к Морелю и сказала:
— У меня нет пока письма для твоего хозяина, но я хочу, чтобы ты немедленно отправился к нему и заверил — со мною все в порядке. Я боюсь, что он обеспокоен столь долгим твоим отсутствием. Скажи ему, что я ничего не стала писать потому, что огромная радость и надежда переполняет мое сердце, но мне потребуется время, чтобы сообщить ему нечто более важное.
Одрис поспешила наружу, не дожидаясь ответа Мореля, потому что знала — он спросит о том же, о чем будет допытываться у него хозяин: когда ему, Хью, можно будет приехать. Чтобы ответить на этот вопрос, она должна избавиться от всяких сомнений, хотя, пока она возвращалась в замок, этих сомнений оставалось все меньше и меньше — Одрис припомнила, что в последний раз исходила кровью где-то во второй неделе октября, как раз перед тем, как отправилась в Ньюкасл. Фрита подтвердила это, показав на пальцах сколько дней прошло с тех пор, когда она в последний раз стирала окровавленное белье своей госпожи, и Одрис, взвизгнув от неуемной радости, пала на колени, чтобы вознести хвалу Господу и в особенности святой заступнице Хью — Божьей матери.
Покончив с молитвами, Одрис уселась в свое любимое кресло, пододвинув его к небольшому очагу, в котором мирно потрескивали и похрустывали сухие дрова, объятые ярким пламенем, наполняя покои не только дымом, но и густым пряным запахом сосновой смолы, и по естественной аналогии подумала о том, что в ее-то случае зачатие не было святым, и этот факт придется каким-то образом объяснять дяде. Почему-то эта задача представлялась ей теперь гораздо более простой, чем казалось тогда, когда она в начале лета обсуждала с Хью возможность такого осложнения. Только чувствовала ли она сейчас ту беспечность, с которой говорила тогда с Хью, допуская возможность рождения ребенка вне брака? Дядя — она не сомневалась в этом — признает дитя и будет защищать его, не щадя сил и энергии, но дядя стареет и дряхлеет, а на кузенов она не может полагаться так, как на сэра Оливера. Его сыновья всегда обижали ее и завидовали ей. В ее отроческие годы, до того, как их отослали прочь для надлежащего воспитания, они изрядно отравляли ей жизнь, и, кто знает, чем все это кончилось бы, если бы не было поддержки и защиты Бруно.
Чем больше думала об этом Одрис, тем более множились и разветвлялись нюансы, вытекавшие из факта рождения ею ребенка вне брака, и в ней начала расти глубокая и обоснованная тревога. Это верно — она может послать за Бруно, если увидит, что дядя уже не в силах будет ее защитить, но можно ли быть уверенной в том, что Бруно не погибнет к тому времени, не сложит голову в бесконечных войнах? С другой стороны, не поступит ли она эгоистично, заставив Бруно покинуть службу, лишив его возможности отличиться и добиться благосклонности самого короля, благосклонности, которая, быть может, уже не за горами?
Стоило обдумать также еще один, быть может, более серьезный аспект проблемы. Что, если она умрет еще до того, как ее дочь выйдет замуж или сын, если это будет сын, достигнет совершеннолетия? Признают ли кузены ее ребенка полноправным наследником Джернейва, несмотря на его сомнительное происхождение? Одрис была уверена, что кузены примирились с тем, что Джернейв отошел ей и что она рано или поздно выйдет замуж, родит сыновей, к которым и перейдет по наследству замок и все остальное добро, но родить ребенка вне брака — значит ввести их в великое искушение. Скорее всего, они помчатся к королю с просьбой лишить права владения «двух ублюдков» — ее ребенка и Бруно — и передать Джернейв в руки иных, законных наследников, потомков рода по прямой линии. Возможно, король, учитывая верную службу Бруно, защитит его… но, быть может, и не станет делать этого. И ведь может случиться нечто еще более страшное, думала Одрис: что, если она умрет при родах? Тогда не будет времени на то, чтобы вызвать Бруно, и ребенок, вероятно, проживет ненамного дольше дяди. Одрис понимала, что она, быть может, преждевременно терзается этими мыслями, поскольку лишь половина детей в стране рождались здоровыми и живыми. Но смерть по естественной причине — Божья воля, не в ее, Одрис, силах защитить ребенка от того, что начертано ему на небесах, смерть же от руки кузенов — совсем иное дело.
Пока в голове молодой женщины медленно клубились мысли — она всегда думала медленно, не позволяя себе мыслить образами, на душе у нее, как ни странно, становилось все светлее и легче. Замужество — вот решение проблемы! Выйти замуж за Хью, нося его ребенка в чреве, значило теперь гораздо большее, чем удовлетворение эгоистического желания быть с любимым человеком. Все мучительные вопросы, связанные с рождением ребенка и его дальнейшей судьбой, будут раз и навсегда разрешены законным браком с Хью. В ее памяти всплыло его мужественное лицо, мгновенно сменившееся серией ярких и живописных картинок: вот он теряет свой шлем, сбитый сэром Лайонелом, с трудом поднимается на ноги, чтобы лицом к лицу противостоять опасности, сулившей ему неминуемую, казалось бы, гибель. Можно ли желать для ребенка лучшего защитника, чем его родной отец, к тому же такой крепкий и сильный мужчина, как ее Хью? И дядя не потеряет Джернейв, если она выйдет за Хью, у которого теперь есть собственное имение — Ратссон.
Глаза Одрис, постепенно разгоревшиеся чистым и ярким внутренним светом, внезапно потускнели. Легко сказать: выйти замуж за Хью, но вот как это сделать… В голове Одрис мелькали мысли о возможности конфликта и его страшных и необратимых последствиях как для дяди, так и для будущего мужа, которые сменились вдруг яркой и красочной картиной — она и Фрита скачут верхом следом за Морелем по дороге, по обеим сторонам которой величаво колышутся деревья, шелестя кронами, покрытыми нежными весенними листочками. В душе Одрис воцарились мир и покой. Все правильно! Это вещее видение! Нет нужды молить сэра Оливера о разрешении на брак с Хью; все, что нужно, — втайне от всех добраться до Ратссона и не дать возможности Хью встретиться с дядей до тех пор, пока тот не примирится с неизбежностью.
С этой минуты Одрис начала готовиться к побегу. Вещая картинка накрепко запечатлелась в ее памяти, и она теперь знала, что напишет Хью, когда убедится в том, что не выкинет плод. В этом она, правда, не сомневалась уже сейчас, но действовать поспешно, казалось ей, значило бы искушать судьбу, чего она вовсе не желала. Лучше подождать, думала Одрис, пока вернется Морель, тогда она и выложит Хью то, что задумала.
Следующая мысль Одрис была о дяде и тете — они ведь рассчитывают на ее помощь с гобеленами и соколиной охотой. Что касается последнего, тут многого и не требуется, сокольничий прекрасно знает ее методы обучения молодняка и, наверняка, и без нее отлично справится с задачей. Сложнее с гобеленами, но, если она, вместо того чтобы нежиться у очага, немедленно примется за работу, за те несколько месяцев, что осталось ей провести в Джернейве, будет соткано вполне достаточно великолепных ковров. Уже сейчас в ее голове сложились несколько сюжетов, достойных воспроизведения в гобеленах.
— Фрита, — сказала она, и голос был спокоен, как и ее сердце, — приготовь мой ткацкий станок.
* * *
Стоял погожий солнечный денек первой недели апреля, когда Одрис, верхом на лошади, и Фрита, верхом на муле, выскользнули из ворот Джернейва. Фрита дрожала от страха, а Одрис уронила несколько, всего лишь несколько слезинок. За последние несколько недель жизнь молодой женщины в замке заметно осложнилась, поэтому к радости, которую она испытывала, предвкушая скорое свидание с возлюбленным, примешивалось облегчение, поскольку не надо было больше маскировать признаки беременности, которые с каждым днем становились все более явственными. Она плакала потому, что понимала, какую обиду наносит дяде и тете внезапным отъездом в абсолютном от них секрете. Однако слез было немного, поскольку она питала больше надежд на то, что, выйдя замуж и родив ребенка, то есть тогда, когда ее связь с Хью станет неразрывной, она сможет приехать обратно, равно как и сэр Оливер с Эдит станут желанными гостями в Ратссоне.
Одрис оставила очень длинное письмо, над которым трудилась на протяжении всех пяти месяцев, остававшихся до отъезда, в котором объясняла, что и почему она делает. Специально для тети она подробно описала все припасы в кладовых и связки трав в сарае, начертила схему сада, на которой указала, где и что растет, и сообщила, какой из садовников знает об этом лучше других, а также отчиталась в иных возложенных на нее хозяйственных обязанностях. Не забыла она, разумеется, и о дяде — похвалила сокольничего и указала, какие из его питомцев подают особые надежды, а также перечислила все гобелены, которые соткала. В примечании к списку она просила дядю продавать не более чем по одному или два гобелена за один месяц, растягивая таким образом продажу всей партии на многие месяцы. В конце письма она написала следующее:
«Умоляю вас, поверьте, что я не хотела ни оскорбить вас, ни обидеть отъездом в такой секретности. Я боялась не вашего отказа, а напротив, того, что вы будете настаивать, чтобы Хью остался в Джернейве. В настоящее время ни он, ни я, к сожалению, не могли бы на это согласиться. Поместье, которое теперь принадлежит ему, находится в ужасном состоянии, и для его восстановления нужно приложить уйму труда и старания, для чего требуется неотступный хозяйский присмотр. Я же, поскольку люблю Хью, хочу быть с ним вместе, делить с супругом все тяготы его жизни и помогать ему по мере моих сил и умения. И я чувствую себя вправе следовать велению своего сердца потому, что знаю: Джернейв остается в надежных и чистых руках. Не сердитесь на меня, прошу вас, простите мне своенравность, как вы всегда это делали. Когда рожу ребенка, я обращусь снова к вам с мольбой о прощении, и если получу таковое, приеду с малышом просить вашего благословения».
Когда слезы на щеках Одрис высохли, она повернулась к Фрите и улыбнулась ей, чтобы ободрить.
— Не понимаю, почему ты ревешь, — сказала она. — Ведь это я, а не ты была здесь счастлива. — Приглядевшись к неистовой жестикуляции служанки, она улыбнулась снова. — Глупо так всего пугаться. Ты же много раз скиталась среди этих холмов и пустошей вместе со мною. Ну да, я помню, что шотландцы нападали на нас зимой, но король Стефан дал тогда им жару, и ты к тому же, прекрасно знаешь, что под Хексемом нас ждет Морель, а под Корбриджем встретит охрана, чтобы сопровождать нас в Ратссон.
Пальцы Фриты вновь взметнулись в воздух, нетерпеливо сплетаясь и расплетаясь. Одрис покачала головой и тихо вздохнула.
— Успокойся, ни со мной, ни с моим ребенком не случится ничего дурного.
Однако настроение ее испортилось, и всякое желание утешить служанку бесследно пропало. Вот опять она о том же, эта проблема регулярно всплывала в письмах, курсировавших между Ратссоном и Джернейвом, и Одрис, с тех пор, как впервые изложила Хью свой план, устала повторять одни и те же аргументы.
К счастью, Одрис предвидела реакцию Хью на известие о том, что он вскоре станет счастливым отцом, — трубить общий сбор, седлать коней и опрометью мчаться в Джернейв. Ее двусмысленное запрещение делать это и напоминание о гобелене, на котором изображен единорог, в клочья разносящий Джернейв, укротили на время пыл возлюбленного, но на ее голову обрушился целый водопад писем, посвященных одной и той же теме — здоровью и безопасности ее и их ребенка; даже Ральф строчил длиннющие послания, умоляя больше есть и больше отдыхать, двигаться как можно осторожнее и избегать всего, что могло бы повредить ей и плоду. Одрис, вздохнув, подумала о простолюдинках, которые днями напролет гнули спину на полях, о тете Эдит, которая неутомимо таскала огромный живот, когда вынашивала последнюю дочь — ту самую малышку, которая умерла потом от чумы, как и было предсказано на первом из смертных гобеленов Одрис, — все они вплоть до самого разрешения от бремени работали, не покладая рук. Ошеломленная этой лавиной, она в ответах на первые письма ограничивалась умеренными протестами, затем писала нечто совершенно бессвязное и бессмысленное, пытаясь приструнить неуемных советчиков, наконец, перестала вообще обращать внимание на то, что считала типично мужским невежеством. Однако, подумала она с сердитой улыбкой, странно, что у бедной лошади Мореля не износились копыта, с такой частотой и скоростью носилась она из Джернейва в Ратссон и обратно. Правда, Одрис не могла признать, что настойчивое требование Хью ехать не иначе, как под охраной отряда хорошо вооруженных латников, имело веские причины. Хотя шотландцы были разбиты в пух и прах в конце ноября, вскоре после того, как король Стефан вернулся из Нормандии, и оказались отброшенными за пределы королевства, Южная Шотландия горела жаждой мести и реванша. Ходили слухи, что король Дэвид готовится к новому набегу, но ведь нет никаких оснований полагать, думала Одрис, что это случится именно сейчас, когда она скачет в Ратссон. Как и все прочие, шотландцы теперь по уши были заняты весенним севом. Вряд ли они тронутся с места, прежде чем зерно ляжет в землю, если шотландцы вообще, конечно, собираются воевать, но охрана от нападения мелких разбойничьих шаек, несомненно, требовалась, поскольку Ратссон располагался намного ближе к границе, чем Джернейв. Одрис зябко поежилась и попыталась сменить эту опасную тему размышлений на более приятную. Она вспомнила Мореля, который много раз и без всяких осложнений испытывал судьбу на дороге, связывавшей Джернейв с Ратссоном, и невольно улыбнулась. Так или иначе, результат этих многочисленных вояжей Мореля был налицо. Мало-помалу, одно за другим, основная часть ее гардероба, все драгоценности, гобелены с единорогом, мотки пряжи, готовые веретена и прочие ткацкие припасы переместились в Ратссон. Она, к сожалению, не смогла прихватить с собой ткацкий станок, но это ее меньше всего тревожило: собрать новый, руководствуясь ее указаниями, будет совсем не трудно. Сложнее представляется организовать прядение и окраску шерсти, потребуется время, чтобы подыскать более или менее опытную мастерицу или обучить смышленую девушку соответствующим премудростям.
Безмятежная радость, которую она испытывала всегда, когда думала о том, что может заниматься своим любимым делом в любом месте, куда бы не забросила ее судьба, омрачилась вдруг недоумением по поводу одного загадочного обстоятельства. По разработанному ею плану она собиралась отправиться точно на север по направлению к Ратссону, где у Адриановой стены ее должен был ждать Морель с отрядом охраны. Конечно, охрана, на которую она согласилась, не имела ничего общего с той свитой, которую предлагали послать Хью и Ральф. Они составили длиннющий, почти бесконечный список того, что должно было обеспечить ей наибольшую комфортность: повозка с периной и лекарем, конные носилки (опять же с лекарем), ручные носилки (Одрис вполне резонно возражала, что предпочитает спокойно ехать на собственной лошади, сызмальства приученной к иноходи, а не трястись в повозке и носилках, набивая синяки и шишки на каждом ухабе или повороте), множество женщин всех возрастов, которые должны были ей услуживать, а также… Одрис поймала себя на мысли, что не помнит, чем заканчивался тот безрассудный список. Она пожалела, что не сохранила его, чтобы посмеяться над Хью позже, когда он увидит, как легко переносит она тяготы путешествия, да и пергамент был безумно дорог, и они использовали в переписке одни и те же его свитки, каждый раз соскребывая и смывая прочитанные тексты.
Загадочным казалось и то, что Хью в самый последний момент, когда не было уже возможности отправить ответ, изменил кое-что в раз и навсегда согласованном, казалось бы, плане. Согласно последним инструкциям, она должна была встретиться с Морелем под Хексемом и вместе с ним двигаться по направлению к Корбриджу, где их и будет ждать отряд охраны. Однако тащиться в Хексем, а затем в Корбридж — значило дать крюк почти в три лиги, что казалось воистину странным, учитывая прежнее нежелание Хью позволить ей вообще ехать верхом. Дело даже не в том, что Одрис пугала излишняя езда, ее раздражало нытье Хью и Ральфа, а также неуемная тревога Фриты именно потому, что она чувствовала себя как нельзя лучше, исключая первые недели беременности, когда ее действительно мучили тошнота, слабость и уныние. Вынашивание плода не доставляло ей никаких забот, ее тело переполняла бившая через край энергия, а настроение было неизменно радостным и приподнятым. Одрис ударила лошадь пятками, пуская ее в легкий галоп, и устремила взгляд вперед, чтобы не видеть кислого лица Фриты и ее просительных жестов. Чем скорее доберутся они до Хексема, тем раньше разрешатся загадки — Морель, без сомнения, что-то знает об этом.
К немалой досаде Одрис ее предположения относительно Мореля оказались беспочвенными: верный слуга, поджидавший их в полумиле от монастыря, сам толком ничего не знал. Она сумела из него вытрясти лишь то, что хозяин умолял ее отдохнуть в Хексеме, прежде чем отправиться в «трудный» путь к Корбриджу. Одрис вознесла руки к небу и устремила туда же страдальческий взор, умоляя Господа закрыть глаза на мужскую глупость, затем улыбнулась:
— Остановиться в Хексеме, чтобы дядя с легкостью проследил, какой дорогой мы едем? Я слышала, что женщины, вынашивая ребенка, изрядно глупеют и приобретают склонность к капризам, но тут, похоже, особый случай — моя беременность дурно сказывается на твоем хозяине, лишая его, а не меня, остатков здравомыслия. Я надеюсь добраться до Ратссона еще до сумерек, избегая встреч с людьми, насколько это будет возможно, и уж тем более не собираюсь останавливаться на отдых в каждой деревне, аббатстве или поместье, которые встретятся по дороге.
Выпалив эту тираду, Одрис вновь вонзила пятки в бока лошади и поскакала по проселочной дороге, стороной огибая Хексемское аббатство. Она, не заезжая в Корбридж, остановилась в небольшой рощице неподалеку от городка и приказала Морелю немедленно разыскать и привести к ней отряд охраны. Однако Одрис не суждено было попасть в Ратссон в этот день. Вестниками судьбы оказались два всадника, скакавшие к рощице с той стороны, откуда она ждала приближения всего отряда. Губы Одрис сурово сжались, стирая с него обычную для него добрую улыбку. Одрис не сомневалась, что Хью приказал капитану отряда задержать ее в Корбридже на отдых, и эти двое едут теперь за ней, чтобы сопровождать ее в город. Ну нет, подумала она, я ни за что не пойду на такую глупость и, если потребуется, поскачу на север в одиночку. Вдруг вся ее злость и раздражение рассеялось, словно их и не было. Огромный боевой конь под одним из всадников был, несомненно, Руфусом.
— Хью! — воскликнула Одрис, пуская лошадь вскачь навстречу приближающемуся возлюбленному. — Ты сошел с ума! Я же тебе писала…
— Я с ума сошел? — крикнул в ответ Хью, спрыгивая с коня и подбегая к ней со слезами на глазах, чтобы заключить в объятия. — Да как ты могла подумать, что я позволю тебе самой пускаться в такой трудный путь!..
— Старина Морель, преданный мне всей душой, и ватага вооруженных до зубов латников в счет, конечно, не идут? — парировала Одрис со счастливой улыбкой, обнимая его так крепко, как только могла в той неудобной позе, в которой сидела и вернула поцелуй прежде, чем Хью отпустил ее, сконфужено выкрикивая очередную глупость, дескать, она не должна наклоняться, чтобы не искалечить себя и ребенка.
Второй всадник спешился и подошел к ней, чтобы поздороваться. Им оказался Ральф, а не Морель, как она первоначально предполагала.
— Морель так благоговеет перед тобой, — сказал он насмешливо, — что если бы ты сказала ему, что прыгнешь со скалы и полетишь, словно птичка, ему и в голову не пришло бы тебе возражать. Только у нас с Хью хватает здравого смысла, чтобы с тобой поспорить.
— Что-то не больно много здравого смысла я вижу в том, что мы оставляем столь явный след для дяди, — возразила Одрис. — Надеюсь, прочтя мое письмо, он смирится с моим решением, но вдруг ему взбредет в голову, что Хью коварно соблазнил простодушную девушку, лелея какие-то свои планы, или подумает, что я, забеременев, сбежала от него, боясь жестокой расправы, и его святая обязанность — вернуть меня домой, спасая от «проклятого соблазнителя» и меня самой? Я не желаю видеть двух мужчин, которых я люблю больше всех на свете, схлестнувшимися в яростной схватке. Я хочу, чтобы дядя свыкся с мыслью о моем замужестве, увидел, что я счастлива, и помирился с мужчиной, которого я сама выбрала себе в мужья.
— Я не такой дурак, каким ты, меня считаешь, моя дорогая, — отозвался Хью. — Тебя мало кто знает в лицо, а я, поскольку меня знают куда больше, старался никому на глаза без нужды не попадаться. Дядя Ральф близко к сердцу принимает наши с тобой хлопоты, поэтому я попросил его разделить со мной тяготы этого предприятия…
— Я еще не настолько стар, чтобы бояться сесть на коня, — обиженно перебил его Ральф.
Одрис расхохоталась.
— Я так рада, что не одна страдаю от самомнения нашего дорогого Хью, который считает всех, кроме себя, слабосильными растяпами, не способными даже дышать без его помощи. Хью, опомнись, о каких тяготах ты говоришь?
И какое предприятие имеешь в виду? Мы что, не едем в Ратссон? Отсюда до него не более десяти лиг, и я уверена, что мы доскачем до него еще засветло.
Хью нерешительно улыбнулся; он понимал, что в словах Одрис имелась толика истины — речь не о ней самой, она слишком беззаботна по отношению к себе и их ребенку, а вот дядю обижать, действительно не стоило. Всему причиной была та хмельная радость, которая вздымалась в нем, день ото дня все выше и выше, та трогательная искренняя любовь, которой дарил стареющий родственник, то особое чувство, которое он испытывал, ощущая себя частью старинного рода, глубоко укоренившегося в стране. И это чувство заставляло его придавать Одрис и ребенку, которого она носила в чреве, еще большее значение. Хью казалось ранее, что невозможно любить Одрис сильнее, чем он уже любит ее, но принадлежность к роду Ратссонов и привязанность Ральфа сотворили чудо, сделали невозможное возможным. Он не смог бы объяснить это словами, и уж во всяком случае не здесь и не теперь, когда ненадежное апрельское небо покрылось облаками и начал дуть резкий и холодный ветерок, раскачивая кроны высоких деревьев.
— Нет, — сказал он, — мы не поедем в Ратссон. Смотри-ка вот-вот начнет накрапывать. Может, давай отдохнем, Одрис, пока не распогодится?
— Хью, — простонала она, ты уже совсем на этом свихнулся. Подумай сам, если мы будем прятаться от каждого апрельского облачка, то никогда не сдвинемся с этого места. Я же не растаю под этим мелким дождиком, и я не нуждаюсь в отдыхе, проскакав какие-то жалкие три лиги. Более того, ты серьезно ошибаешься, если считаешь, что меня не знают в Корбридже. Мне приходилось бывать в нем достаточно часто, чтобы кто-нибудь из зевак мог узнать меня или мою лошадь. Не глупи, давай поедем.
Хью все еще терзался сомнениями, когда вмешался Ральф.
— По-моему, — сказал он, — стоит хотя бы пересечь реку для начала. Мы достаточно мобильны и в любой момент можем разбить лагерь. И Одрис права, когда говорит, что не следует оставлять след. Я поскачу назад, приведу отряд. Встретимся в лиге отсюда южнее моста.
— Южнее моста? — эхом отозвалась Одрис, когда Ральф ускакал прочь. — Почему южнее? Куда мы поедем?
— В Дарем, там и сочетаемся браком, — ответил Хью, направляя Руфуса к той дороге, которая вела к старому римскому мосту через Тайн. — Мой дядя убедил меня, — продолжал он, когда Одрис пристроилась рядом, — что при наших обстоятельствах было бы не слишком разумно полагаться на брак, заключенный в захолустной церкви без авторитетных свидетелей, — он ухмыльнулся, когда заметил недоверчивое выражение ее лица. — Не только ты строила планы. Я ездил в Йорк, чтобы просить совета обо всем этом у архиепископа Тарстена.
Губы Одрис округлились, свидетельствуя об изумлении, и Хью удовлетворенно расхохотался.
— Моя исповедь не слишком его порадовала, но он уже задолго до того знал, что я люблю женщину из знатного и могущественного рода. Как бы там ни было, он не из тех, кто стонет над уже пролитым молоком, да и я теперь не тот безродный выскочка, которым считался раньше. Достойный прелат собственноручно написал послание епископу Дарема, в котором просил немедленно обвенчать нас в присутствии всех тех высокопоставленных священнослужителей, которые ему подвластны или навестят в это время собор по делам церкви.
— А почему он сам не пожелал благословить нас? Не потому ли, что все еще считает наше поведение недостойным и предосудительным? — резко и прямо спросила Одрис. Она не чувствовала себя оскорбленной, но, поскольку знала, как Хью любит старика-архиепископа, заменившего ему отца, боялась, что за улыбкой возлюбленного прячется глубокая обида.
— Нет, конечно же, нет, душа моя, — ответил Хью, ласково положив руку на ладони Одрис, покоившиеся на холке лошади. — Мне пришлось, разумеется, смиренно выслушать проповедь о греховности гордыни и губительности алчности, но, я знаю, он меня простил. Он бы охотно обвенчал нас и дал свое благословение, но ведь дорога в Йорк для тебя, в твоем нынешнем положении, так трудна и опасна… И я боюсь… Он очень болен, душа моя… Боюсь, он опасается, что просто не доживет до того момента, когда сможет поздравить нас с законным браком.
У Одрис болезненно сжалось сердце, когда она услышала в спокойном голосе Хью печальные и горькие нотки.
— Тем более мы должны поехать в Йорк, Хью, — сказала она, тряхнув головой и решительным жестом отметая все его возражения. — Со мной все будет в порядке, дорогой. Посмотри на меня. Неужели я выгляжу хилой и чахлой? Неужели мои глаэа слипаются от усталости, а волосы потеряли здоровый матовый блеск? Я крепка, как никогда, и наш ребенок внутри меня находится в полной безопасности. Видит Бог, я много раз варила зелье, помогая женщинам вынашивать их детей, я знаю все признаки приближающего разрешения от бремени, и, заверяю тебя, ни одного из них пока не вижу у себя и не чувствую. Прошу тебя, милый, давай поедем. Я сгораю от желания познакомиться с человеком, который воспитывал тебя, когда ты был ребенком, и я надеюсь, что в душе его воцарится покой, когда он увидит нас счастливыми.
— Ты уверена, что у тебя хватит сил доехать, Одрис?
Она увидела, как расцвело суровое и озабоченное лицо Хью при одной мысли о том, что он представит названому отцу свою молодую законную жену, заметила, как промелькнул в его глазах страх, как бы не опоздать, и они весело расхохотались.
— Не сомневайся, хватит. Приедем в Дарем, ты женишься на мне, и, если уж так на этом настаиваешь, отдохнем там денек. А затем помчимся прямиком в Йорк.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Гобелены грез - Джеллис Роберта


Комментарии к роману "Гобелены грез - Джеллис Роберта" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100