Читать онлайн Дракон и роза, автора - Джеллис Роберта, Раздел - ГЛАВА 8 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Дракон и роза - Джеллис Роберта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.75 (Голосов: 4)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Дракон и роза - Джеллис Роберта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Дракон и роза - Джеллис Роберта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Джеллис Роберта

Дракон и роза

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ГЛАВА 8

Случилось так, что когда предсказание Генриха сбылось и войска, разбившие лагерь вблизи Ньютона, оказались армией Риса из рода Томаса, Рис сам нашел монарха, который мирно спал, положив голову на бедро Уильяма Брэндона. Это было поистине замечательное зрелище, как и реакция Генриха, когда Джаспер склонился над ним и мягко произнес:
– Сир, они здесь.
Генрих открыл глаза и улыбнулся с чувством облегчения, которое может принести с собой после долгого напряжения только определенность их положения и даже неизбежность смерти.
– Очень хорошо, дядя, атакуем их.
– Что же, – рассмеялся Рис, – облегчит наше положение, когда вы наброситесь на своих сторонников только лишь ради забавы?
– Рис! – воскликнул Генрих, вскочив на ноги и участливо хлопнув Риса по плечу. – Нет-нет, – произнес Генрих с простодушным видом, – я сказал своим людям, что мы не встретим врагов в Уэльсе, но они настолько подозрительны, что почти убедили меня неожиданно атаковать вас. Дядя, пошлите кого-нибудь к Шонде и прикажите ему расположиться лагерем. Вы знаете, что он будет находиться за вами. Рису из рода Томаса не помешает знать, что его король отнюдь не глупец.
– Вы окружили нас, не так ли? Даже если вы считаете нас своими друзьями?
– Уверенность не помешает даже в окружении друзей. Сэвидж с вами?
– Нет, – покачал головой Рис, – но не бойтесь его. Я только вчера с ним расстался, и он наверняка ваш человек. У меня хорошие новости, сир. Ричард пока не собирается вооружаться. Либо он не знает, что вы здесь, либо он настолько уверен, что Сэвидж и я остановим вас, что не обращает внимания на донесения.
– Но если Толбот решится защищать Шрусбери, нам понадобятся все люди.
Рис пожал плечами.
– Во всем этом есть смесь злого умысла и неопределенности. Сэвидж, как вы знаете, является племянником лорда Стэнли, а Толбот Сэвидж шурином. Сэвидж не хочет присоединяться к вам, пока Толбот не сделает того же, а он, по мнению Сэвиджа, это непременно сделает из-за боязни слишком преждевременно потревожить Глостера. Он не двинется с места, пока белый боров доверят клану Стэнли бороться против вас.
Это было настолько неубедительное оправдание, что оно прозвучало для Генриха как предзнаменование смерти. То, во что Рис действительно верил, оказалось, по его же словам, слабым утешением. Сэвидж присоединится к Толботу, и вместе они выступят против него. Однако если вслух выразить свои опасения, то это может заставить Риса броситься наутек. Тюдор довольствовался тем, что благоразумно льстил валлийцу, отрядив Эджкомба следить за каждым его шагом. Этой ночью они разбили лагерь вблизи Ньютона, раздумывая как лучше собрать воедино свои разрозненные войска, и начать наступление на Шрусбери. До полудня одиннадцатого августа они подступили к воротам этого города.
Огромные ворота были закрыты, а каменные стены пустынны. Но ни пушечных ядер, ни стрел по ним выпущено не было, и Генрих отменил наступление. Прошел день. На следующее утро сэр Уолтер Герберт, кровный родственник лорда Герберта, который заточил Генриха в тюрьму и как один из сторонников Глостера рассчитывал оборонять Уэльс, привел своих людей к Тюдору на подмогу. Тринадцатого августа с запада прискакал гонец. Он не пытался избежать встречи с армией Генриха, был задержан и предстал перед Тюдором. Здесь он назвался человеком сэра Гилберта Толбота.
– Я расскажу вам о своем послании, – сказал он, широко улыбаясь.
Генрих улыбнулся в ответ и покачал головой.
– Я настолько доверяю родственнику мужа моей матери, что мне знать это не нужно. Мои люди остановили вас только для того, чтобы я мог, как и сэр Гилберт, представить мои заверения в том, что любой, кто сдался мне в плен, сражался ли он на стороне Алой или Белой розы, не должен испытывать страха. Всякий в этой стране, кто отдает мне дань своего уважения, будь то англичанин, валлиец, ирландец, йоркширец или ланкаширец, будет рассматриваться как лояльный подданный и с ним будут обходиться по справедливости и милосердию. Пусть Шрусбери откроет ворота и примет меня с миром.
Гонец преклонил колени и поцеловал руку Генриха. Полчаса спустя огромные ворота отворились, и мэр вместе с олдерменом вышли приветствовать короля.
Шрусбери, который мог бы выдержать осаду в течение нескольких недель или месяцев, сдерживать атаки войск гораздо более сильных, нежели те, что были у Генриха и который мог бы лишить его всех шансов, задерживая до тех пор, пока лояльные северные рекруты не добрались до Ричарда, признал Тюдора без борьбы своим господином.
Вместо того, чтобы чувствовать себя лучше, Генрих, наоборот, почувствовал себя хуже. Оглядываясь назад на последние два года, он сознавал, что никогда до конца не верил в эту затею. Во время мятежа Бэкингема и даже после его провала он испытывал какое-то неясное приятное чувство удовлетворения и исполнения желаний. Реальность вывела его из грез во Франции, и с тех пор он сражался, ибо ничего другого он делать не мог. От чего бы он не страдал в прошлом – от стыда ли, гнева и страха, – его эмоции были притуплены безграничным отчаянием и чувством невозможности в конечном счете добиться своей цели. Но это вдруг стало возможным и действительно реальным – то, что он станет королем Англии.
Сэр Гилберт Толбот приказал Шрусбери открыть ворота и пообещал присоединиться к нему на следующий день. Пришло также письмо от сэра Джона Сэвиджа, где говорилось о том, что он расположился лагерем в нескольких милях к востоку от Шрусбери и ожидает от Генриха распоряжений. Эти действия служили гарантией того, что Стэнли не сделает ничего, чтобы помешать ему, даже если к нему не присоединятся.
Амбиции, прорвавшиеся через оболочку отчаяния, терзали Генриха подобно тому, как клюв и когти мифического орла разрывали Прометея. Генрих тоже чувствовал себя прикованным цепью к скале, беспомощным во время этого мучительного штурма, ибо он ничего не мог предпринять для того, чтобы либо удовлетворить свои амбиции, либо загнать их внутрь. Свечи оплывали, пора уже было спать, не лежать в темноте и терзаться этим.
– Скажи Пойнингсу, чтобы пришел ко мне, – приказал он Чени, который дремал в прихожей, и повернулся к окну, вглядываясь в темноту и разбив до крови костяшки пальцев.
– Сир?
– Мне жаль прервать ваш отдых, – оживленно заговорил Генрих, жестом разрешив Чени держаться свободнее, – но я хочу… – Он запнулся. Его светло-серые глаза стали теперь пустыми, какими-то прозрачными и безжизненными.
– Нед, Нед, я хочу стать королем.
У Пойнингса не было никакого желания посмеяться над этим нелепым заявлением, которое прозвучало точно так же, как если бы Генрих высказал свои опасения насчет того, что ему не суждено стать королем. Пойнингс почувствовал большое облегчение, поскольку его удивляло, как долго еще сможет Генрих заражать других своей убежденностью, не обращаясь к кому-либо за подпиткой своего запаса уверенности. Однако передавать Генриху это чувство уверенности следовало очень осторожно. Беззаботная самонадеянность подобно лести неизбежно вызвала бы у Тюдора отрицательную реакцию. Скажи ему, что он поступает мудро, и Генрих начал бы с беспокойством отыскивать в памяти самую последнюю совершенную им глупость. Сказать же о том, что его наверняка ждет победа, означало бы скрывать ожидание поражения путем проявления напускной храбрости.
– Так вы и станете королем, сир. Либо это, либо смерть, и тогда вам ничего не будет нужно.
Чувство реальности опять появилось в серых глазах Генриха.
– Это верно. Я буду королем или умру. Такого шанса больше уже не представится.
– Ну, по крайней мере, вы полностью контролируете ситуацию.
Эдвард Пойнингс понимал свою ценность для Генриха Тюдора. Он не обладал ни богатством, ни влиянием, ни каким-то особым даром. У него также отсутствовало воображение. Люди или среда, окружавшая его, не могли пробудить в нем воодушевление, а действительность и особенно будущее воспринимались им чисто интеллектуально. Он мог строить планы на будущее, сознавая при этом, что может прийти либо добро, либо зло, но добро не вызывало в нем трепета надежды, а зло – трепета страха. Оба эти понятия были абстракциями, которые не влияли на его эмоции.
Генрих лишь желал иметь в его лице слушателя, который не испытывал мучений, человека, способного держать цель в поле зрения и сосредоточенного только на ближайших практически шагах в направлении этой цели. Он был в состоянии сам видеть долгосрочные перспективы, которые весьма часто становились для него более реальными, чем нынешняя ситуация. Его одолевали предположения типа «если бы да кабы», и его постоянно приходилось возвращать обратно в настоящее.
– Я имею в виду, – бесстрастно продолжал Пойнингс, – что если сражение обернется в нашу пользу, то вы станете либо королем, либо охотником. Если же сражение обернется против нас, вы можете отказаться сдаться в плен и умереть. Это вы должны решить для себя сами, не полагаясь на чью-либо прихоть или решение.
– Как вы думаете, Нед, долго ли еще нам ждать схватки с Глостером?
– Скоро начнется. Какой бы он ни был, он отнюдь не трус. До сих пор он поручал другим остановить вас, так как не принимал всерьез. Теперь же ему самому придется встретиться с вами.
– Что ж, я тоже так думаю. Глостер все еще в Нотингеме. Я намереваюсь двинуться к Нотингему, чтобы встретиться с ним, а не стремиться к Лондону. Как это согласуется с вашим аппетитом, Нед?
– Неплохо. За исключением того, что Нотингем находится на прямой дороге от Йорка, и если остался еще в Англии человек, который будет беззаветно сражаться за Ричарда, то такой человек явится из Йорка.
Генрих это тоже понимал. Он поднес руку к воротнику своей сорочки и ослабил его у горла, что никогда не позволил бы себе сделать в присутствии кого-либо другого. Пойнингс смотрел на Генриха с характерным для него безликим участием. Участием потому, что он любил своего господина и сожалел о его переживаниях. Безликим же потому, что испытывать страх перед настоящим было не от чего, а бояться будущего Пойнингс был не способен.
– Но я должен что-то сделать, – взорвался Генрих. – Я не могу больше ждать. Я теряю всякое терпение, кажется, что все валится из рук, и что все происходящее со мной ради добра или по злому умыслу меня не касается. Я не могу ждать, не имея возможности сделать выбор. Либо пан, либо пропал. Меня даже больше не волнует, вознесут ли меня или погубят, пока я делаю свое дело.
– Да, сир, – кивнул Пойнингс. – Вот почему я сказал, что вы или будете королем, или умрете. Вы должны контролировать ситуацию. Другой на вашем месте, быть может, выбрал бы для себя не такую судьбу. Вы будете править или умрете.
Генрих прикусил губу и затем расхохотался.
– А вы что выбираете, Нед?
Пойнингс тоже рассмеялся. Настроение переменилось.
– Разве нужно спрашивать? Если вы будете править, то я буду толстым и богатым. Я не говорю, что если вы умрете, то умру и я. У меня другие намерения, но счастливая участь меня не ждет.
Смех замер на лице Генриха, а его глаза были прикованы к глазам Пойнингса, как будто бы старались их проглотить или пробуравить насквозь. Нед, чувствуя какую-то отстраненность и расслабленность, в свою очередь пристально смотрел на Генриха. Если бы Генрих смог заглянуть ему в душу, а о такой способности ходила молва, то Пойнингса это нисколько бы не взволновало. Душа его была не чище, чем у других, и если бы Генрих сумел проникнуть в нее, то он разглядел бы нечто гораздо более худшее, но Пойнингсу нечего было бояться.
– Вы лжете, – тихо пробормотал Генрих. – Это наглая ложь, а вы глупец. Вы все дураки.
Он отвернулся, и Пойнингс испугался, услышав горечь в его голосе, когда Генрих заговорил вновь.
– Нет, вы не глупцы, это я дурак. Вы возложили на мои плечи еще одну ношу и приковали меня еще более сильными цепями.
– Нет, сир, – запротестовал Пойнингс, – какую бы ношу вы на себе не несли или какими угодно цепями не были скованы, это ваш выбор. Просто мы бы не захотели умирать вместе с вами, если бы вы не были человеком, несущим на себе этот крест. Все же, мне жаль, что вы это сознаете. Мы не намерены были добавлять эту боль ко всем другим.
Генрих снова повернулся к Пойнингсу и, посмеиваясь, провел рукой по своим светлым волосам.
– О, нет. Почему это меня беспокоит? Почему человек, который не боится протянуть руку за скипетром, беспокоится о друзьях, которые есть у него в этом мире, готовые умереть, лишь бы только достать этот скипетр для него? Отправляйся спать. Мы все здесь сошли с ума.
По мере того как проходили дни, задуманное казалось все менее и менее безрассудным. Толбот появился, как и обещал, с интересными новостями. Уильям и Стэнли приняли сторону Генриха. Уильям ждал в Стратфорде, чтобы доказать свою преданность. Лорд Стэнли хотел сделать тоже самое, но не мог действовать так открыто, потому что его сын, лорд Стрэйндж, оказался заложником в руках Глостера. Хорошей оказалась и новость о том, что граф Нортумберлендский, великий Перси, который правил на севере от имени Глостера, не смог собрать достаточные силы в поддержку короля. У Генриха, имевшего обыкновение воспринимать все новости с равнодушным видом, в глазах промелькнул ледяной отблеск. Он всегда считал Нортумберленда своим заклятым врагом.
– Собирается ли Перси приехать ко мне?
– Он опасается не только Ричарда, но и своих собственных людей. Но ему, как и нам, надоел Глостер. Северяне игнорируют маленькие выходки Ричарда. Кроме того, они не подставляют свои шеи под удар топора, подобно нам. Перси не отважится сражаться за вас, но он также не будет сражаться и против нас.
Надежды сэра Гилберта оправдались. На следующий день Генрих встретился с сэром Уильямом Стэнли в Стратфорде. Сэр Уильям встал на колени, чтобы поцеловать руку Генриха, так как это делает подчиненная особа перед законным королем. Однако Генрих был потрясен внезапной переменой своих чувств, когда его глаза встретились с глазами рептилии.
– Только не это, – подумал он. – О Боже, моя мать не могла писать так благосклонно ни о ком другом, как только о нем.
Он четко контролировал свои мысли. Братья не всегда были похожими, и к тому же внешность не всегда правдиво отображает душу человека. В конце концов Генрих и сам был не красавец и большинство людей тоже не имели особого желания смотреть ему прямо в глаза.
Он выслушивал обещания в верности и торжественные заверения в сообщениях своих доброжелателей с равнодушным выражением лица, но с искаженной душой. Даже подтверждение новостей Толбота о том, что Нортумберленд не смог собрать людей на севере, не доставило ему особой радости. В данную минуту он предугадывал возможности, которые получит в результате дружбы со Стэнли, и задавал себе вопрос, заслуживает ли существующий король этого покаяния.
– Я отдам приказ моей армии присоединиться ко мне здесь, затем, сэр Уильям, – сказал Генрих, стараясь скрыть свою неприязнь как можно лучше, – мы двинемся на Ноттингем и вытравим этого борова из его логова.
– Вы не найдете его там. – Уильям Стэнли улыбнулся и ему повезло, что Генрих умел хорошо контролировать свой гнев, который переливался через край при одном только виде Стэнли. – Он потребовал от моего брата и его людей, чтобы они встретили его около Лестера. Было бы хорошо взять его с юга.
– Почему?
– Дело в том, что новости, которые уже известны вам, облетели всю страну. Йорк уже послан к Ричарду, чтобы предложить свою помощь при необходимости. Они не доверяют утешительным письмам Нортумберленда. Если мы пойдем на север, мы окажемся между армией Ричарда и людьми, которые будут сражаться за него без приказа.
– Но у меня есть сведения о том, что южные войска идут сейчас на воссоединение с Глостером.
– Возможно. Но если вы окажетесь между ними и королем, простите сир, между ними и Глостером, они сядут и будут ждать. Они не будут сражаться до тех пор, пока вы не заставите их делать это. Они люди Эдварда, как вы понимаете, и в их душах идет война между оставшейся верой Йоркширкскому правителю и мщением убийце детей Эдварда.
Генрих осторожно сжал пальцы. Он инстинктивно чувствовал, что к любому совету Уильяма Стэнли не нужно прислушиваться, так как был уверен, что предательство было поводом не только для своекорыстия, но и для забавы сэра Уильяма.
Довод был веским и решение было принято советом. Вместо того, чтобы продолжать наступление на северо-восток, армия Тюдора наступала с востока на юг по направлению к Лестеру. Генрих все еще улыбался и произносил речи перед горожанами; он все еще безжалостно и публично наказывал любого, кто осмеливался грабить или угрожать населению, но в душе ему все труднее было скрывать свою тревогу. Толбот казался достаточно искренним, но не исключено, что Уильям Стэнли присоединился к нему лишь с целью деморализовать его армию путем отступления в самый решающий момент сражения.
Он сказал своему преданному охраннику, что желает ехать верхом без сопровождения. Генрих все дальше и дальше отдалялся от основной части своей армии, оставляя ее позади. Он в отчаянии решал, что было более опасным: предосторожность, которая могла посеять сомнение в доверии к Стэнли и заставить их повернуть обратно к Глостеру, или притворство в искренности. Был хмурый ненастный день, и Генрих, изнемогающий от усталости, не заметил наступления сумерек. Когда его выносливая лошадь, с трудом передвигаясь, споткнулась и от резкого толчка Генрих оторвался от своих размышлений, вокруг него были пустые поля. Было так темно, что он едва мог различать землю. Ночь вступала в свои права. Ни звезд, ни луны – где они? Далеко ли он уехал вперед? А может быть он отстал? Может ушел на север от своей армии? А может на юг? Генрих, худой и болезненный, знал, что если он проведет ночь в поле и к тому же промокнет под приближающимся дождем или от холодной августовской росы, то заболеет. Он заставил свою лошадь снова двинуться вперед. Он не останется здесь.
До наступления полной темноты он подъехал к сбившимся в кучу хижинам. Деревня была настолько мала, что если у нее и было название, то оно было известно лишь ее жителям. На его оклик никто не ответил. Но когда он резко ударил рукояткой меча по двери, раздался сердитый голос.
– Открывай! – сказал Генрих. – Открывай, я говорю!
Дверь медленно открылась. Хорошо, что Генрих слез с лошади и сумел протиснуть свое тело в доспехах в образовавшуюся щель. В противном случае дверь захлопнулась бы снова. Как только деревенский мужик увидел, что перед ним всего лишь один человек, а не армия, способная заставить его подчиниться их воле, крестьянин не захотел впустить Генриха. Но под напором Генриха ему пришлось тут же отступить. Как только Тюдор вступил в дом, он тут же начал задыхаться от зловония. Ему снова захотелось выйти на свежий воздух. Но он передумал. Здесь, в доспехах и со своим мечом в ножнах, он был спасен от сырости и вероятности встречи с людьми из банды Глостера.
– Меня застигла в пути ночь. Я ищу кров, – тихо сказал Генрих. – Я не причиню вам зла. Ступай, накорми и напои мою лошадь. Ты будешь вознагражден.
Хмурый взгляд не обещал ни гостеприимства, ни надежды. Генрих посмотрел на дрожащий тусклый свет единственной свечи и потянулся к рукоятке меча. Хрупкая фигура мужчины отделилась от мрака и вышла.
– Чья это земля? – спросил Генрих.
Мужчина пробормотал имя, которое ни о чем не говорило Тюдору, и тогда Генрих спросил, как давно эта земля принадлежит этому землевладельцу.
– Недавно. Совсем недавно.
Генрих подцепил грубый на трех ножках стул в углу и сел, облокотясь спиной о стену. Заставить говорить этого мужика было так же трудно, как и его собаку. Но в хмурых глазах, полных отчаяния, было что-то, что вызывало любопытство у Генриха. Мужчина не голодал. Движения мальчика, ушедшего кормить лошадь, были слишком быстрыми для больного или слабого. Эти земли не были такими плодородными, как на юге, но не были они и такими плохими, как некоторые земли в Уэльсе. Поэтому, рассуждал Генрих, не так уж трудно было выжать из этих земель все необходимое для существования. Конечно, у человека может быть личное горе, но лицо мужчины выражало безысходность, а не печаль. Да и к тому же, чем больше Генрих пытался вытянуть информации из этого глупца, тем меньше времени у него оставалось на его личные опасения.
– Ваш землевладелец хороший? – спросил Генрих. Странным было услышать подобный вопрос от рыцаря в доспехах, и в глазах крестьянина загорелась искорка интереса.
– Неплохой. Но он скоро уйдет и придет другой.
– Он стар? Болен?
В ответ Генрих получил отрицательный немой кивок. Открылась дверь, задрожало пламя свечи. Генрих потянулся к своему мечу. Мужик стал судорожно глотать воздух и отпрянул назад. Оказалось, что это вернулся мальчик, и Генрих снова опустил руку, но оборонительный жест подействовал, старик придвинулся ближе, внимательно вглядываясь в бледное, уставшее лицо Генриха.
– Голоден?
Генрих молча кивнул головой. На этот раз мужик произнес что-то в полумрак позади себя. Вышла женщина с деревянной чашей и коркой хлеба в руках. Эль на дне чаши был чуть лучше воды, но Генрих пил с жадностью, а затем откусил хлеб. Это может показаться странным, но предложенное гостеприимство требовало аналогичной учтивости со стороны Генриха в силу его воспитания. В доме человека, уважившего тебя, ты должен вести с ним приятную для него беседу.
– Урожай ожидаете хороший? – спросил Генрих, отбрасывая назад свой капюшон.
Работяга пожал плечами.
– Всходы хорошие. А урожай – кто знает?
Наступила заминка, и Генрих вдруг обнаружил, что его все больше и больше интересуют чуждые ему заботы.
– Если всходы хорошие, так почему урожай может быть плохим? – спросил он.
Наступило долгое молчание; крестьянин изучал свои грубые, в шрамах руки. Затем он медленно поднял голову, словно пристальный взгляд Генриха заставил его говорить. На его лице появилась злость и горечь.
– Потому что люди, подобные вам, уничтожат урожай во время войны.
Первое, что промелькнуло в голове у Генриха, то, что рядом с деревней расположилась лагерем либо его собственная армия, либо армия Глостера. Второе – это все-таки должна быть его армия Непохоже, чтобы Глостер смог переместить такую огромную массу людей и так далеко от Лестера без шума. Его лицо выражало заинтересованность и спокойствие. И это спокойствие наконец-то развязало язык крестьянина.
– Никто так не страдает, как мы. Лорд разбирает дела и заставляет нас убирать его урожай и часть нашего урожая, которая принадлежит ему. В противном случае, он берет пенни за аренду. Священник берет свою десятую часть. Все, что остается – мое, если солдаты и их лошади не вытопчут все поле.
Тюдор прожевал хлеб и выпил еще один глоток эля. Бесполезно говорить этому человеку о замыслах или о необходимости. Он знает только свои личные потребности и ему нет дела до общего блага. Да и стоит ли объяснять ему, что одни страдают ради блага других, если эта теория была выше понимания крестьянина.
– Армии не будут сражаться здесь, – произнес, наконец, Генрих. Это было похоже на правду, если только Глостер не передвигался слишком быстро. В любом случае Генрих уже был готов предложить утешение крестьянину взамен его молчания. Он был уже не рад, что так бездумно развязал ему язык. У Генриха были беды и похуже.
– Какое это имеет значение, – выражение злости на лице крестьянина сменилось отчаянием. – Когда я был ребенком, королем был Генрих. Затем к власти пришел Эдвард, а с ним и новый землевладелец. Потом Эдварда сменил снова Генрих и опять другой землевладелец, затем Эдвард, затем Ричард, сейчас снова Генрих. И каждый раз лорд новый, и снова надо платить аренду. Будет война или нет – все равно ничего не останется.
– Почему? Ты ведь уже заплатил ренту. – Генрих пожалел о том, что задал этот вопрос. Но слова слетели с его губ раньше, чем он успел подумать.
– Да, я заплатил, и об этом записано в книжке лорда. Но у нового владельца будет новая книга без единой записи. Новый управляющий ничего не будет знать, а старый ничего не будет помнить.
– Так, – сказал Генрих, помимо воли заинтересовавшись разговором. Это была поучительная игра. Он должен запомнить все и сделать что-нибудь, если сможет.
– Ты должен требовать расписку от землевладельца об уплате ренты, – посоветовал он.
– Кто узнает, что написано на бумаге. Бумага приносит только беду.
Генрих готов был рассмеяться отчасти по поводу подозрения крестьянина к написанному слову, а отчасти от сознания того, что замечание было весьма правдивым. Если бы он не получил письмо, в котором ему предложили корону, разве был бы он сейчас здесь? С точки зрения тренировки интеллекта, этот вопрос был интересным. Как безграмотный человек мог узнать, что написано в расписке?
– Я подскажу тебе, – сказал Генрих. – У тебя должна быть своя собственная книга. Отнеси ее к священнику и пусть он в ней укажет день, год и величину арендной платы. Служащий лорда или управляющий должен скрепить все это печатью лорда, когда ты будешь платить или приносить свой урожай. Тогда для тебя и для других все станет ясно.
Наступило долгое молчание. Глаза Генриха закрылись, и он утомленно прислонился к стене. Он не верил в то, что этот человек или его внук отважится причинить ему зло. Они никогда не смогут воспользоваться его лошадью или доспехами и поэтому нечего бояться, что они причинят ему зло. И все же он не мог уснуть из-за неудобств, а также из-за намерений отчима, которые не давали ему покоя.
– Священник не сделает это бесплатно.
Глаза мгновенно открылись. Свеча догорела, и темная тень старика притаилась перед ним. Генрих повернул голову, и ощутил боль в шее. Он осознал, что задремал. Генрих воздерживался от истерического хохота при мысли о том, к какой важной проблеме было приковано внимание короля Англии и в каком темпе шла беседа, если один из ее участников мог дремать между высказываниями.
– Это стоит того, чтобы отдать священнику несколько яиц и одного или двух цыплят, – посоветовал Генрих и снова закрыл глаза.
– Но поставит ли лорд или его служащий печать?
Может быть, стало светлее? Генрих посмотрел вверх через отверстие для дыма в крыше. Возможно, но все еще была ночь.
– Если вы пойдете все вместе, всей деревней платить арендную плату, – продолжал Генрих, – если у каждого будет книга и если каждый заплатит, тогда священнику этого будет достаточно, и он пойдет с вами. А если священник будет с вами, служащий или управляющий скорее всего поставит вам печать.
– Возможно.
Снова наступило молчание. Минуты медленно превращались в часы. Генриха охватил более глубокий сон. Он даже не почувствовал, как рука крестьянина поддерживала его, когда он покачнулся в одну сторону. Он открыл глаза только тогда, когда судорога свела шею, и он ощутил острую боль. Небо казалось серым через отверстие для дыма. Генрих протянул руку к шее и застонал.
– Хотите пить?
Ему протянули наполненную чашу. Генрих взял ее, выпил и снова застонал, когда повертел головой из стороны в сторону. Он встал, и ему тут же предложили руку, чтобы он не потерял равновесие.
– В следующий раз, когда буду платить за аренду, я попытаюсь сделать так, – сказал крестьянин, как будто последнее высказывание относительно арендной книги было произнесено только что. Генрих открыл дверь и вышел на воздух. Воздух был приятный и свежий; он забыл о зловонии в хижине и вспомнил о нем только сейчас. Мальчик проскользнул за его спиной и пошел за лошадью под навес. Генрих приподнял нижний край доспехов, нащупал нижнее белье и помочился. Он ощутил жуткий голод. Он знал, что его люди неистовствуют от беспокойства за него, но глаза его сверкали от удовольствия. Он повернулся и улыбнулся. Ему хотелось дать что-нибудь этому крестьянину. Но у него не было с собой кошелька, а оставить кольцо или драгоценность означало бы скорее подвергнуть опасности крестьянина, чем вознаградить его.
– В течение многих лет, иомен, начиная с сегодняшнего дня, ты можешь говорить детям твоих внуков, что Генрих, король Англии спал в твоем доме, ел твой хлеб, пил твой эль, а сам должен помнить, что король Генрих говорил тебе о том, как найти справедливость в своем деле об уплате аренды. Я обещаю это тебе. Во имя крыши над головой, хлеба и эля, которые ты мне предложил, твой землевладелец сам поставит печать в твоей книге, и у тебя не будет нового землевладельца в этом сезоне уборки урожая. Как твое имя и как называется твоя деревня?
– Дж… Джон, милорд, – было видно, как дрожал этот человек. – Джон из Каннок Вуда.
– Я запомню ради твоего блага.
Не раздумывая, он пришпорил лошадь и ускакал.
При свете дня Генрих не боялся сбиться с пути. Все дороги вокруг вели в Ликфилд, где должна была разбить лагерь его армия, и он не сомневался, что они будут оставаться там, пока он не появится. Его прибытие встретили с ликованием, близким к истерике. Джаспер постарел на двадцать лет за эту ночь. Его лицо было покрыто пятнами от слез. Уильям Брэндон упал на колени и, обхватив руку Генриха, разразился мучительными рыданиями человека, который увидел воскресшего из мертвых. Даже сдержанный Пойнингс побледнел так, что Генриху казалось, он потеряет сознание. Все стояли с покрасневшими глазами в полной растерянности, потрясенные до такой степени, что едва могли о чем-либо спрашивать.
– Что это значит? – мягко спросил Генрих. – Разве я ребенок и не могу уехать на несколько часов без присмотра?
– Никогда больше, – воскликнул Брэндон, – никогда больше я не упущу вас из вида. Если в следующий раз вы захотите побыть в одиночестве, вам придется прежде меня убить. Никогда больше я не разлучусь с вами. Я не переживу вторую такую ночь.
– Что это за шалости, Генрих? – Джаспер не мог сдержать злости в голосе. Он очень переживал. – Ты заблудился?
Сказать правду, означало бы только добавить беспокойства дяде. И кроме того, это нанесло бы ущерб его достоинству.
– Конечно же, я не заблудился, – запальчиво сказал Генрих. – Если бы я заблудился, как бы я нашел вас так легко? Я похож на человека, который блуждал всю ночь? Уильям, помоги мне встать.
– Где ты был?
– Я… – Генрих посмотрел на покрасневшие глаза, решительно сжатые рты с покусанными губами. Он хотел сказать, что провел ночь с женщиной в Канноке, но не смог дать такое легкомысленное объяснение этим уставшим людям.
– Я ждал в маленькой деревушке сообщения от своего секретного союзника.
Губы Генриха подергивались, как если бы он говорил правду. Несомненно, Джон из Каннок Вуда своего рода его союзник и он, конечно же, получил сообщение от него.
– Надеюсь, вы спали больше, чем мы, сир, – сказал Стэнли. – Мы и сами искали вас, и ваш совет уже готов был возложить ответственность на себя за случившееся.
– Сожалею о том беспокойстве, которое я вам причинил, но у меня должна быть свобода действий. Единственное, чего у меня не было, так это еды. Кто-нибудь позаботится об этом?
– Мой брат хотел бы поговорить с вами, сир, – добавил Стэнли, когда Генрих уже повернулся, чтобы уйти. – Прошлой ночью пришло сообщение, что он будет ждать вас в большом поместье в Атерстоуне.
– Да? Пойнингс, поезжай впереди меня и скажи, что я приду. Мой лорд Оксфордский, ты, Рис и ты, сэр Гилберт, перебросьте армию к Атерстоуну как можно быстрее. Брэндон, подай мне другую лошадь. Остальные будут при мне.
Приказы отданы, Генрих начал смеяться.
– Будьте милосердны, неужели ни у кого не найдется корки хлеба и глотка эля для меня? Я проголодался.
Вскоре принесли еду, но вместо того, чтобы немедленно ехать, Генрих решил сбросить доспехи, которые он не снимал в течение двадцати четырех часов. Его помыли и побрили, почистили доспехи и, когда он сел на лошадь, его армия была уже в пути.
– Назад, – сказал Джаспер. – Мы можем встретиться с нашими войсками до того, как враг застигнет нас врасплох.
Генрих описал круг на лошади, а затем сдержал вожжи.
– Подождите. Всем известно, что армия, разбившая лагерь в Ликфилде едва насчитывает сотню человек. Да и кто может знать, что мы разделились?
– Стэнли знает, – пробормотал Брэндон, поправляя пику и развязывая свой боевой топор, закрепленный на седле.
Сомнение охватило Генриха, но теперь было уже слишком поздно, так как их уже обнаружили. Состояние неизвестности продолжалось недолго. Двое рыцарей вышли вперед, подошли поближе и поинтересовались, где находится армия Ричмонда.
– Кто вы?
– Сэр Томас Ботшер. Мы и наши люди из Лондона. Мы движемся на север с констеблем Тауэра, которому Ричард приказал идти к Лестеру, но мы прорвались.
– Я сэр Уолтер Хангерфорд. Я знал маленьких принцев, когда они жили в Тауэре.
– Перед вами Генрих Ричмонд собственной персоной. – Генрих приподнял забрало, чтобы они могли рассмотреть его лицо – Добро пожаловать. – Он протянул руку Хангерфорду, на лице которого отразилась борьба между его верностью Йоркширцам и ненавистью к убийце принцев.
– Спокойствие. Когда меня коронуют, прекратятся убийства детей, независимо от того, какая кровь течет в их жилах. Армия позади нас. Разыщите герцога Оксфордского.
– Даже волки не рвут на части плоть детенышей своих сородичей, – проговорил Джаспер.
– Да, дядя, но дикие кабаны иногда загрызают своих собственных детенышей. Именно по этой причине кабаны у нас не в почете, несмотря на их смелость и мужество. Кабан, который пожирает своих детенышей, должен умереть. Пошли. Я сгораю от нетерпения встретиться со своим отчимом.
Это была правда, но больше в обратном смысле. Генрих слишком хорошо знал, что такое честолюбие, но не мог понять, как его мать могла сочетаться браком с двойником Уильяма Стэнли. Ради меня. Все это промелькнуло у него в голове, когда он слезал с лошади и проходил к двери, открытой для него. Если он зверь, тогда она запачкала себя ради меня.
В зале он сделал глубокий вздох, чтобы ощутить свое дыхание. Его мать не сделала бы такого губительного шага. Слабость, честолюбие и страсть оставили печать на лице человека, стоящего перед Генрихом. Хитрый дьявол не был причастен к отсутствию у брата душевного тепла. Лорд Стэнли хотел опуститься на колени, но Генрих тут же остановил его.
– Отец не должен становиться на колени перед сыном, даже если сын король.
– Сир, я…
Генрих сделал нетерпеливый жест.
– Моя мать, – сказал он, и его дыхание участилось от нетерпения. – Как она? Где она?
Во взгляде лорда Стэнли появилась кротость.
– С ней все в порядке. Лишь одно ее беспокоит – ваше благополучие.
– Где?..
– Около Лондона. Она хотела бы приехать. Она очень этого хотела. Я вынужден был запереть ее в комнате и приказать, чтобы за ней присмотрели. Если все будет хорошо, вы в скором времени окажетесь в объятиях друг друга. Сир…
– Называйте меня Генрихом. У вас есть на это право. Почему бы ей не приехать? Я хочу видеть ее.
– Разве вы не понимаете, как сильно любит вас ваша мать? Разве вы не знаете, как будет она страдать, увидев вас в доспехах, готового к сражению, к ранам, к… Я хотел избавить ее от этого. Вы хотите, чтобы она все это перенесла? Она, которая не отваживается дать приказ наказать провинившегося, будь то женщина или мужчина?
– Готового к смерти, – лорд Стэнли не сказал, но подумал.
Генрих гнал от себя страстное желание отдохнуть в объятиях Маргрит, быть ребенком без страха и бремени. Он кивнул головой в знак согласия и сел.
– Я счастлив, что вы хотя бы так заботитесь о ней.
– Да и как же о ней не заботиться? – улыбнулся Стэнли. – Ее красота и доброта подействуют и на дьявола.
– Подождите, – резко сказал Генрих. – Вы возбуждаете во мне аппетит к тому, чего у меня нет. Давайте лучше поговорим о том, как мне добраться до нее невредимым.
Взгляд лорда Стэнли переменился и стал похож на взгляд затравленного зверя.
– У меня тоже есть сын, которого я нежно люблю, – запинаясь проговорил он. – Он в руках Ричарда. Его строго охраняют как заложника. Вы назовете меня трусом, если я скажу, что боюсь делать то, что хочу? У вас тоже будут сыновья. Я молюсь, чтобы ваше сердце не разрывалось на части, когда они попадут в беду.
– В таком случае ты пришел сюда, чтобы сказать мне, что ты будешь сражаться за Глостера?
– Нет! – проговорил Стэнли. – Вы должны верить мне, сир… Генрих… вы должны. Я пытаюсь освободить моего мальчика. Я пытался… – он прикусил губу. – Сейчас, в данный момент, я знаю, он спасен, либо совершил побег, либо находится далеко от Глостера, и тот не может причинить ему вреда. Мои люди присоединятся к вам.
– Если ты ждешь этого, то похоже ты опоздал, – холодно сказал Генрих. – Силы Глостера собраны. Я не сомневаюсь, что мы встретимся через день или два. Конечно, я намерен настаивать на встрече.
Капли пота потекли по виску Стэнли.
– Мои силы собраны. Они находятся на юге. Мы будем двигаться параллельно вам. Бог мне свидетель: когда начнется сражение, я поддержу вас. Если бы у меня был еще один сын здесь, я бы отдал его вам в заложники.
– Я не убиваю детей из-за проступка отца. Вознаграждение и наказание для того, кто совершает поступки, а не для невинного, у которого нет власти. – Генрих встал. – У меня дела. Прощайте до победы.
– Сир! – лорд Стэнли схватил Генриха за руку, но Брэндон подошел ближе с наполовину обнаженным мечом. Генрих сделал нетерпеливый жест и Брэндон отошел назад.
– Я люблю вашу мать, – произнес Стэнли. – Вы понимаете, если я не сдержу слово, я не отважусь войти в ее покои, и я не смогу ездить по ее земле без опасения, что кто-то воткнет мне нож в спину или живот. Я не смогу доверять моему собственному священнику. Все люди слишком привязаны к ней. Если бы ценой своей жизни я мог разрешить все вопросы, я бы отдал ее. Не вы убийца невинных, а Глостер. Я не могу убить своего сына, не могу.
Леди Маргрит неожиданно остановилась на середине фразы и посмотрела на руки, сжатые так сильно, что побелели суставы. Она закрыла глаза и с трудом подавила свои чувства. То, что она делала, должно было бы быть оскорбительным для Господа. В течение часа, а может быть нескольких часов, она произносила молитвы, не зная ни их значения, ни их содержания. Она открыла глаза и посмотрела на распятие.
– Прости меня, – произнесла она. – Твоя мать простила бы меня.
Затем Маргрит стала мучительно думать о том, все ли было сделано правильно. Святая Мария не одарила ее сына честолюбием Маргрит. Подчинение воле Господа не означало обманным способом убедить любящего и преданного мужа подвергнуть опасности жизнь его собственного сына ради ее выгоды. Выгоды? Какой выгоды? Разве Генрих не в большей опасности? Маргрит попыталась увлажнить губы, но ее рот был сухой как зола. Ее гордость! Ее грех! Каждый, кто когда-либо любил ее, будет страдать за это.
Вдовствующая королева Англии облизала губы влажным розовым языком, как довольный кот. Сейчас уже скоро, очень скоро она займет свое место в государстве, признанная всеми как член королевской семьи и к тому же дважды: как королева-вдова и королева-мать. Ее положение будет неприступным. В целом это было лучше, чем если бы на трон взошел ее сын. У Эдварда всегда было свое мнение, даже когда он был маленьким мальчиком. Оказывать влияние на Элизабет будет намного легче, и ни выскочка Тюдор, ни страшный Глостер не смогут отказать королеве ни в чем. Пролито слишком много крови Эдварда. Еще одна капля – и простые и благородные англичане сделают саму Элизабет королевой.
При этой мысли вдова снова облизала губы. В любом случае придет конец всему этому. Если все произойдет именно так, то можно будет избавить страну от ненавистного Глостера и оставить его королеву-жену, которая тоже была горячо любимой наследницей Эдварда IV, в качестве правительницы от ее собственного имени. Ее имя и моя сила, думала вдова, придадут особый вкус замыслу.
Но самое лучшее состояло в том, что не было никакой разницы, кто победит в сражении, которое неминуемо надвигалось. Если одной твари суждено умереть, то какой именно – не имеет значения.
Им обоим нужна Элизабет, чтобы удержать трон: Глостеру, потому что страна ненавидит его, и Тюдору, потому что он был всего лишь выскочкой из Уэльса, простак, у которого законных прав на королевские почести не больше, чем у его услужливого дедушки. Медленная улыбка скривила губы вдовы. Если умрут оба – это тоже не будет иметь значения. Тогда либо Элизабет будет названа королевой, либо Уорвик, а он слабоумный. В целях безопасности он вынужден будет жениться на Элизабет. Таким образом, я буду править посредством Элизабет, счастливо думала вдова. Сражение и новости о его результатах, какими бы они ни были, дойдут до вдовы не очень скоро.
В уединенном поместье в Шериф Хиттоне, где тянулись утомительные дни Элизабет, никто ни слова не произносил о предстоящем сражении. Тем не менее принцесса чувствовала, что должно произойти что-то очень важное. Женщины, присматривающие за ней, вели себя нагло, как только ее заточили сюда. Но с некоторых пор их отношения с Элизабет изменились. Сейчас они ловили каждую возможность услужить ей, а в их поведении и речи чувствовалась лесть. Заметив эту перемену, Элизабет охватил страх. Она полагала, что это предвестник приезда Глостера с предложением выйти за него замуж и, возможно даже, с разрешения папы римского. Может ли папа римский, голос Господа на земле, допустить грех кровосмешения? Племянница и дядя? Это вызвало омерзение у Элизабет. Двоюродные братья, да, не имели такого значения, но брат и дочь одного и того же человека? Она будет сопротивляться, решила Элизабет про себя; ее мать не сможет заставить ее. Она уйдет в монастырь, даже умрет, но ни за что не выйдет замуж за короля.
Дни проходили за днями, но ни дяди, ни новостей от него не было. Элизабет вспомнила последнее послание от леди Маргрит. «Тот, кто любит нас обеих, скоро прибудет». Если леди боялись, что восстание под предводительством Генриха Ричмодского будет успешным, и Генрих станет королем, то для них было более разумным преклоняться перед ней. Они подчинились Ричарду, и Элизабет могла защитить их от Генриха. Ее мысли незаметно были направлены на что-то очень важное для нее. «Тот, кто любит нас обеих…» Можно ли было этому верить? – хотелось знать Элизабет. Она часто думала о Генрихе Ричмондском в эти длинные скучные месяцы. Что бы она почувствовала, если бы получала такие письма от него, какие получила Маргрит. Это были удивительные письма, в которых он, сообщая о серьезных вещах, писал о тех веселых маленьких приключениях, которые происходили с ним, при этом подшучивая над собой. Однажды, очевидно, в ответ на вопрос матери, как он выглядит, не изменился ли он, Генрих написал, что ничто не может изменить его или сделать более привлекательным; он оставался тем же, писал он. Он сослался на парикмахера, который отказался подстричь его волосы покороче, как этого хотел сам Генрих, только потому, что они лучше скрывали то, что было спрятано под ними.
Элизабет вздохнула и затаила надежду, что Генрих полюбит ее. Она от души смеялась над этой историей с парикмахером. Леди Маргрит была любимицей Элизабет, но у Маргрит не было чувства юмора. Она не считала это забавным, более того, она разозлилась, что ее сын был оскорблен, хотя она и допускала, что он не был красавцем. Однако Генрих считал это смешным. В таком случае, мы оба будем смеяться над одним и тем же, подумала Элизабет. Неожиданно она тихо зарыдала. Как хорошо, когда есть с кем посмеяться. Ее отец всегда мог легко рассмеяться, и он очень часто смеялся вместе с ней. После его смерти она уже редко смеялась. Но эти письма были адресованы не ей, напомнила она себе. Она попыталась вспомнить, что Генрих писал именно ей. Но вспомнить было нечего. Фразы были такими правильными и вежливыми, что напоминали заученные речи, которые ей доводилось слушать на торжественных приемах при дворе. Как он может полюбить ее, а она его? Кровавая полоса длиною в тридцать лет разделяла их. Каждый, кто считал себя другом Генриха Ричмондского, ненавидел ее и ее дом. Теплый летний ветерок шевелил листья, и они как будто шептались. Кто произнесет тихие слова любви принцессе? В отчаянии Элизабет пыталась наполнить свою душу гордостью. Она нужна была ей, чтобы отвергнуть Ричарда и, возможно, умереть, если король победит Генриха. А если победит Генрих, ей нужна будет гордость, чтобы жить, чтобы поддерживать ее в течение долгих лет одиночества, чтобы внук Эдварда IV мог восседать на троне.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Дракон и роза - Джеллис Роберта



Роман больше исторический,чем любовный.Но, поскольку, мне интересно все, что связано с историей средневековой Англии, то я прочла.Да, кстати, всем, кого заинтересует эта книга, рекомендую сериал "Белая королева" - узнаете многих героев.
Дракон и роза - Джеллис РобертаОльга
29.06.2013, 14.18





Полный политический бред!!! Путаешься в именах уже с первых страниц. Дошла до 5 главы и больше не могу, пухнет голова!!! Роман должен расслаблять и захватывать, а это занудное творение(((((
Дракон и роза - Джеллис РобертаКатюшка
13.10.2015, 22.42








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100