Читать онлайн Дракон и роза, автора - Джеллис Роберта, Раздел - ГЛАВА 19 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Дракон и роза - Джеллис Роберта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.75 (Голосов: 4)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Дракон и роза - Джеллис Роберта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Дракон и роза - Джеллис Роберта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Джеллис Роберта

Дракон и роза

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ГЛАВА 19

Второго февраля король созвал совет в полном составе из сорока человек, чтобы обдумать свои действия в связи с растущим признанием лже-Уорвика в Ирландии. Казалось, что король не проявляет особого интереса к этому делу, он спокойно говорил о том, что ему необходимо быть там, как и в Англии, королем, до тех пор, пока он не сможет подчинить их, но затем внезапно добавил, встрепенув своих беспокойных дворян:
– И таким образом я стану там королем, даже не отправляя туда англичан, чтобы сражаться с ними.
Далее он не стал более затрагивать эту увлекательную тему, а перевел внимание на меры, которые должны были обеспечить мир в Англии. После продолжительных споров было принято первое решение: забрать Уорвика из тюрьмы и показать его людям. Его должны были провести по главным улицам Лондона и позволить всем желающим поговорить с ним во время верховного богослужения в соборе Святого Павла, чтобы они убедились, что он настоящий Уорвик, и с ним хорошо обращаются, хотя он и находится в заключении. Второе предложение было встречено большими спорами. Генрих предложил полное помилование каждому вовлеченному в заговор, но не принявшему в нем активного участия.
– Помилования, помилования, – бормотал Оксфорд. – Они подумают, что мы слишком слабы, чтобы сражаться.
– Джон, ни один не поверит в это, кто знает, что у меня есть ты, чтобы возглавить войска, – успокоил Генрих.
– Не толкают ли подобные помилования людей плести заговоры? – безрадостно спросил Нотингем.
– Нет, – ответил Фокс. – Они удерживают людей от отчаяния. Людей, которые, возможно, лишь слушали подстрекательские разговоры или получали письма с призывами присоединиться к мятежу. Если они будут бояться наказания, то могут присоединиться к мятежникам с мыслью о том, что вместо ягненка их повесят, как овцу.
– Для меня менее опасна тысяча доброжелателей, которые не поднимут руку, чтобы помочь моим врагам, чем тысяча друзей, которые не поднимут руку, чтобы поддержать меня, – многозначительно произнес Генрих.
Среди определенной части советников, которые раздумывали над своим выходом из игры, прошла некоторая безрадостная суматоха. Больше не было возражений.
– Итак, мы достигли соглашения, что это лучшее решение? – спросил Мортон, архиепископ Кентерберийский, озираясь вокруг.
– Да, Фокс, пусть напишут воззвание, – заявил Генрих.
– Я должен обратить внимание Вашей Светлости, что некоторые люди уже предприняли действия по подстрекательству к мятежу, хотя пока еще и не взялись за оружие. Должны ли их имена быть упомянуты и сделано для них особое исключение из условий помилования?
– Упомянуты, да. Но не исключение. Они должны сдаться мне при условии, что им будет сохранена жизнь, а наказание не будет слишком тяжелым.
– Сир.
– Да, Линкольн?
– Я хотел бы услышать имена тех, кто будет объявлен мятежниками.
Легкая тень омрачила лицо Генриха, но он кратко кивнул Фоксу.
– Сэр Генри Бодругэн. Сэр Томас Бротон. Томас Харрингтон. Джеймс Харрингтон. Джон Бьюмонт. Есть еще один или два, но они не имеют большой важности.
Линкольн встал.
– У меня есть что сказать, но хочу быть уверенным, что это будет благожелательно воспринято Вашим Величеством.
– Помилование предлагается всем, даже тем, кто уже совершил проступок. Почему для тебя должно быть сделано исключение, Линкольн?
– Мне не нужно помилования. Я ничего не сделал и не имел злых намерений. Я попытался только избавить Ваше Величество от страдания, а сейчас в связи с тем, что я должен быть тем, кто причинит вам это страдание, я бы не хотел, чтобы это обернулось против меня. То, что я хочу сказать, касается Ее Королевской Светлости.
Испуганный ропот пробежал по комнате. Генрих не был кровожадным по натуре, но если бы в этот момент он смог каким-либо способом вызвать смерть Линкольна, он бы сделал это.
– Я лично ручаюсь за Ее Светлость, – мягко и предупреждающе произнес Генрих, но он знал, что уже слишком поздно.
Вероятно, предупреждение принесло больше вреда, чем пользы. Генрих так никогда и не узнал, было ли это умышленное злое намерение или поводом был страх, но Линкольн поведал отвратительную историю. Мятеж собираются поднять во имя лже-Уорвика. Настоящий Уорвик будет убит, а лже-Уорвик отречется после смерти Генриха. Артур будет объявлен королем, а Элизабет его регентом.
Король поднялся на ноги, он был бледен, а его лицо так напряглось от гнева, что губы, казалось, исчезли.
– Мы хвалим твою храбрость, если не здравый смысл, что ты пересказал эти грязные слухи. Мы слышали их. Почему бы тебе также не объяснить, зачем Ее Светлости необходимо предпринимать такой шаг. Я бью ее; я медленно отравляю ее, я отрезаю ножом куски от ее тела и ем ее плоть? Бэдфорд, сходи, позови Ее Светлость сюда.
– Сир, я прошу вас изменить свое решение. Вы напугаете Ее Светлость до смерти, если вызовете ее сюда подобным образом. Давайте, если необходимо, подождем ее, но не приказывайте ей явиться сюда. Никто не испытывает доверия к этим сказкам.
Раздался одобрительный ропот, но Линкольн бросил на стол пачку писем.
– Вот вам для доверия.
Генрих не мог стать бледнее, чем он был, комната закружилась у него перед глазами, и он оперся одной рукой о стол. Ни один человек не потянулся к пачке, которая белела, как глаз змеи, на темном полированном дереве стола. Они разглядывали ее зачарованно, с ужасом и отвращением, видя не маленькое белое пятно, а горящие города, умирающих от голода людей, и поля, залитые кровью.
Это было концом надежды сгладить трещину между Красной и Белой Розой. Белая Роза показала шипы, и Красная должна была окрасить ее кровью.
– Сир, – безмятежный голос Неда Пойнингса прервал молчание. – Это печать не Ее Светлости.
Ряд судорожных вздохов облегчения нарушил мертвую тишину. Не спрашивая разрешения, Нед Пойнингс вскрыл пакет и просмотрел первое письмо, затем второе, третье. Генрих стоял как будто высеченный из мрамора, белый и лишенный всякого выражения.
Советники вокруг него беспокойно шныряли глазами из одного места в другое, как бы не желая смотреть на короля или Линкольна и видеть крушение своих надежд по изменению выражения лица Пойнингса. Этого Генрих, по крайней мере, не боялся. Пойнингс осторожно собрал письма, снова сунул их в пакет и с нарочитой небрежностью положил его, но таким образом, чтобы печать была скрыта.
– Передайте их, пожалуйста, Ее Светлости, – сказал он, протягивая письма Фоксу. – В них нет ничего, затрагивающего королеву, за исключением того, что ее имя упоминается всуе. Бэдфорд, Нортумберленд, Оксфорд, Суррей, Кентербери и другие, прочтут их и решат, есть ли необходимость предать их содержание огласке.
Генрих умышленно выбрал ряд своих сторонников и йоркширцев, включив двух священников, которые были относительно независимы от его влияния. Он осмотрелся вокруг, увидел облегчение на их лицах и кивнул:
– Можем ли мы сделать больше на этом собрании?
Ему ответил нестройный хор отрицательных возгласов.
По правде говоря, они были слишком потрясены, чтобы продолжать совет, даже если бы на то была срочная необходимость.
– Линкольн, – Генрих подозвал его, в то время как люди, названные для чтения писем, отошли в угол, а остальные ушли. – Я сожалею, если говорил резко, и благодарен тебе за то, что ты принес эти сведения. Я хочу предупредить тебя, тем не менее, чтобы ты не делал подобных заявлений в будущем. Я предпочитаю получать сведения подобного рода в частном порядке, а в мое отсутствие обращайся с ними к доктору Фоксу и Кентербери. Смотри, чтобы твое рвение не опережало здравый смысл, или я могу понять твое рвение совершенно иначе. И в связи с тем, что ты хранил так долго молчание об этих письмах, храни его и дальше. Ты можешь идти.
– Гарри.
– Да, дядя.
– Слава Богу, что Пойнингс здравомыслящий человек. Будем надеяться, что никто больше не узнал печать.
– Ради Бога, скажи же мне, – голос Генриха дрожал от напряжения.
– Вдовствующая королева.
– Нет! Ее собственная печать! Не зашифрованная! Это невозможно. Она не может быть такой невероятно глупой.
– Его Светлость прав. Здесь что-то не так. – Это был Фокс, спокойный и уверенный. – Необходимо хранить молчание об этом деле. Более чем возможно, что эти письма являются фальшивками, посланными, чтобы настроить короля против своей жены и ее матери и заставить его действовать против них, разрушив, таким образом, примирение между йоркширцами и ланкаширцами.
– Суррей? – резко спросил Генрих.
– Я присоединяюсь к мнению Фокса. Мир, который вы установили на этой земле, не должен быть нарушен вне зависимости от того, являются ли эти письма фальшивками или нет.
– Нортумберленд?
– Я согласен.
Спросив мнение оставшихся Йоркских членов группы, Генрих от остальных дождался только кивков. Он протянул руку за письмами, и Мортон вручил их ему.
– Это все, господа. Будьте готовы завтра участвовать в заседании совета, чтобы вынести окончательное решение по этому вопросу. – Он увидел, что Джаспер неопределенно взглянул на него, и, чувствуя острую необходимость остаться одному, добавил:
– Дядя, не можешь ли ты найти Неда и поблагодарить его от моего имени?
Они ушли. Генрих постоял неподвижно еще несколько минут, боясь, что кто-нибудь вернется в комнату, а затем опустился в кресло и положил голову на стол, чтобы побороть охватившие его приступы головокружения и тошноты. Письма выпали из его рук, и после того, как его взгляд прояснился, он повернул немного голову, чтобы видеть их, лежащих на блестящем полу. Дала ли на них свое согласие Элизабет? Он никогда не узнает, вне зависимости от того, что она скажет, она стала совсем другой после той ночи, когда он попытался заставить ее обвинить свою мать. Но для чего? Может, она стремилась к власти? Или сделала это для Артура? А может, она считала, что он непрочно сидит на троне, и восстание будет иметь непременный успех, а потому предложила себя йоркцам в качестве пешки для спасения Артура?
Ну, а если письма являются фальшивками? В таком случае заговор был распространен шире, чем предполагали проницательный Фокс и он сам. Единственной целью таких фальшивок было нанести смертельный удар по еще довольно шаткому союзу.
Неужели так безнадежно пытаться соединить вместе йоркширцев и ланкаширцев? Может, он должен был послушать Оксфорда, Джаспера и других, требовавших жестокости, и попытаться уничтожить своих врагов? Если все это время он ошибался, то страна распадется на части, а Артур погибнет. Сейчас он слишком маленький, чтобы испугаться. По крайней мере он не познает страх, который чувствовали в Тауэре те два бедных ребенка.
Генрих закрыл руками свои глаза, будто хотел прервать видение сцены, свидетелем которой он никогда не был, но это не была сцена гибели принцев. Ему виделся за плотно закрытыми веками бледный, беспомощный Уорвик, с головой, лежащей на плахе. Если Уорвик будет публично казнен за участие в заговоре, после соответствующего суда, конечно, то короля не смогут обвинить в том, что он другой Глостер… Генрих почувствовал тошноту и зажал рукой рот, сглатывая горькую желчь. Не должно быть никаких признаков того, что король находится в подавленном состоянии.
Никаких признаков. Генрих с горечью подумал, что он не может даже делать то, что доступно другому человеку. Он не может отослать свою жену и сына в безопасное место. О нет, это покажет, что он не верит в свои собственные силы, и будет означать поражение еще до того, как он начнет действовать. Генрих нагнулся и поднял пакет. В палате не было зеркала, но он не вспотел, и его лицо должно было быть ясным. Он пригладил волосы, установил под привычным углом шапку и вышел из комнаты с выражением умеренной важности на лице, которое наиболее подходило монарху, выходящему из палаты совета.
Когда Генрих вошел в апартаменты Элизабет, она порывисто встала. Маргрит впервые удивилась, что он пришел в столь необычное для визитов время, а на его лице не нашла никакого особенного выражения. Она не почувствовала тревоги даже после того, как Генрих попросил дам выйти, хотя это и означало, что он должен сказать что-то серьезное или сугубо личное. Лицо Элизабет, тем не менее, приняло цвет дешевого воска, а Маргрит не пришла к ней на помощь, будучи испуганной бесстрастным обликом Генриха.
– Это печать и почерк твоей матери? – спросил Генрих, мягко протягивая письма.
Казалось на мгновение, что Элизабет откажется взять их, но она взяла. Она безмолвно взглянула на Генриха, и после того, как он кивнул ей, развернула письмо и стала читать.
– Я хочу заверить тебя, Элизабет, что это всего лишь любопытство. То, что ты скажешь, не будет иметь большого значения. Вне зависимости от того, виновна она или нет в этот раз, за ней слишком много вины в прошлом, и это не прибавит или убавит соломы с груженой доверху повозки.
– Ты веришь в это? – прошептала Элизабет.
Генрих резко взглянул на нее, но не обнаружил на ее лице признаков насмешки или истерики.
– Верю ли я в это? – нетерпеливо произнес он. – Это не имеет значения. Не важно. Я просто…
Его голос прервался, и внезапно к нему пришел ответ, которого он не ожидал. На лице Элизабет было написано такое страдание, что он ощутил ответное биение своего сердца. Она была невиновна! Она не принимала участия в этом деле не потому, что боялась; она просто страдала от его безразличия.
– Бесс, – воскликнул он, – я не имел в виду…
– Для тебя не имеет значения, что я могла замышлять твое убийство? – с отчаянием спросила она.
– Нет, никакого… для меня нет. – Облегчение Генриха было настолько большим, что он даже развеселился. – Я так люблю тебя, Элизабет, что для меня не имеет значения, каким ты хочешь меня видеть – мертвым или живым. Я не могу причинить тебе вред. Зачем я должен мучить себя догадками о твоих намерениях по отношению ко мне? Я не думаю, что ты можешь готовить для меня смерть. Я не хочу даже верить, что ты желаешь этого. Для меня этого достаточно.
– Ты никогда не будешь доверять мне.
– Вероятно, да. Но какое это имеет значение, если я люблю тебя?
– Только для тебя, Гарри, – ответила она, и слезы покатились по ее щекам. Она нетерпеливо вытерла их. – Что касается писем, то я знаю, что это печать моей матери… или очень хорошая подделка. Я не вполне уверена в почерке. Она не часто писала мне. Выглядит похоже. Больше мне нечего сказать.
Маргрит протянула руку.
– Дайте мне посмотреть. Я хорошо знаю почерк вдовствующей королевы.
К ее удивлению Генрих вопросительно посмотрел на Элизабет. Она закусила губы, но кивком дала ей разрешение.
– Это не может скрываться. Мадам, не злитесь на меня. Я умру от стыда.
– Чушь, Элизабет. Почему я должна злиться на тебя из-за поступков твоей матери? – Но после того, как она прочитала письмо, глаза ее похолодели. – Что ты собираешься делать, Генрих?
– О, я должен избавиться от нее. Пока она на свободе, у нее слишком много возможностей навредить, а я устал от укусов этой осы.
– Генрих, ведь ты не… убьешь ее? – выдохнула Маргрит, в то время как Элизабет с расширившимися глазами опустилась в кресло.
– Женщину? Нет. Я лишу ее всего, раздену догола так, что она не сможет больше покупать шпионов и поддерживать мятежников, и я брошу ее в монастырь, где о ней станут хорошо заботиться и хорошо охранять. Это не слишком жестоко, Элизабет?
– Нет, мой повелитель. Ты всегда добр. Что ты собираешься делать со мной?
– Я попрошу тебя прийти в себя, дорогая, и верить, что я настолько нуждаюсь в твоем обществе, что закрою глаза на все, за исключением кинжала между ребер.
– Это не смешно, Генрих! – резко заметила Маргрит, но ей было бы нужно скрыть свой упрек, потому что на бледных губах Элизабет появилась слабая улыбка, и она протянула мужу руку, а он доброжелательно взял ее.
– Когда я вижу твои ребра, Гарри, – сказала она, – то именно я ожидаю быть пронзенной.
– Элизабет! Как не стыдно! Ты развратишь мою невинную мать, – сказал Генрих, прикидываясь изумленным.
– Почему же, – возразила она, пытаясь поддерживать шутливый тон в то время, как ее губы дрожали, – что я могла иметь в виду кроме того, что ты слишком худой.
– Попытайся не мучить себя, Бесс, – Генрих наклонился поцеловать ее. – А теперь я должен идти.
Забрав из рук матери пачку писем и бросив на нее многозначительный взгляд, Генрих удалился. Элизабет держала себя в руках, пока за ним не закрылась дверь, а затем закрыла руками рот и начала рыдать. Маргрит встала и подошла к ней, но вид застывшего лица свекрови не принес утешения. Элизабет упала на колени и прижалась лицом к платью Маргрит.
– Я не знала, – рыдала она, – не знала.
– Держи себя в руках, Элизабет. С минуты на минуту сюда придут твои дамы. Ты же не хочешь, чтобы весь мир подумал, что тебя обвинили, и ты виновата? Неужели Генрих заслужил это?
– Заслужил? Он заслуживает быть причисленным к лику святых за свое терпение, – с истеричным смехом ответила Элизабет. – Кто, кроме него, не будет думать, что я виновна? Вы так думаете? После того, как эти новости распространятся, кто только не отвернется от меня – прокаженная. Я буду оплевана, как Изабелла, которая подготовила убийство своего мужа и приняла его убийцу в свою постель.
– Если Генрих вступится за тебя, этого не случится. – Маргрит подняла Элизабет на ноги и машинально похлопала ее по плечу. – Ты должна хотя бы стремиться заслужить его преданность. И не мучь себя. У Генриха достаточно проблем и не нужно добавлять к ним свои фантазии.
Но новости так и не получили широкого распространения не из личных соображений, а скорее из политических, которые диктовали хранить эту тайну как можно лучше. На следующий день собрался совет в сокращенном виде, состоящий из тех, кто прочитал письма и тех, в чьей верности Генрих был наиболее уверен. Все согласились с необходимостью поддерживать видимость сплоченности в королевской семье. Вдовствующая королева должна была удалиться в Бермондсейское Аббатство, отписать унаследованные ею земли своему зятю, сохранив только пансион в 400 марок, а эти земли должны быть переданы после соответствующего акта парламента Элизабет, чтобы публично продемонстрировать доверие и любовь Генриха к своей жене.
Пожилые женщины часто удаляются в монастырь не для того, чтобы постричься в монахини, а чтобы закончить свою жизнь в мире и покое. Это перемещение не введет в заблуждение никого, кто знал вдовствующую королеву, но это покажется естественным местному сквайру, который живет на своей земле и никогда не приходит ко двору.
А для Генриха мнение местного сквайра имело большое значение. Крупные магнаты были в поле его зрения и под его рукой. Генрих никогда не совершит ошибку Глостера, не доверится своим «сторонникам».
Он был склонен доверять менее важным людям, потому что не мог прямо присматривать за ними. Кроме того, во время последних размышлений Генрих понял, что именно местный сквайр нанес поражение Глостеру.
Если бы каждый человек ответил на призыв Ричарда встать под его знамя, то его армия превосходила бы армию Генриха не в два, а в десять раз, и решение Стэнли не имело бы значения. Если бы даже те, кто ответили на его призыв, сражались от всего сердца, а не сдавались в плен и убегали в начале сражения, то, возможно, решение Стэнли было бы другим.
Теперь им оставалось ждать. Генрих занимался правительственными делами, играл с детьми, выезжал с Элизабет. Помилование было оглашено, а Уорвик показан людям.
В конце февраля был нанесен первый удар. Линкольн бежал в Бургундию, открыто присоединившись к мятежникам. От торговцев, которые работали так же, как шпионы, Генриху стало известно, что сестра Эдварда IV, Маргарита Бургундская, признала лже-Уорвика и начала оказывать помощь мятежникам. На ее средства Линкольн и лорд Ловелл нанимали фламандских наемников.
В ответ на это Генрих собрал войска для охраны восточного побережья от вторжения из Фландрии. Как бы в насмешку над его черными страхами, в Англии наступила прекраснейшая весна. Король, тем не менее, был слеп к этой красоте, проезжая по стране, проверяя защитников и показываясь людям. Он скрывал страх в своих глазах, успокаивая и высмеивая тревогу остальных.
К счастью, его сторонники имели много причин, чтобы не падать духом, и им не нужно было слишком полагаться на его уверенность. Воины быстро отвечали на его приказы, и старательно выполняли свои обязанности. Многие из этих людей выполняли когда-то подобные обязанности для Глостера. Люди приветствовали Генриха, где бы он ни ехал. Но у самого Генриха не было приподнятого настроения, и напряжение владело им.
Единственным, кто понимал душевное состояние короля, был несчастный Нед Пойнингс, который подвергался воздействию его самого худшего настроения из-за того, что свои чувства держал внутри. Прислуживая королю днем и даже ночью, Пойнингс в данный момент устало наблюдал за Генрихом, который примерял одежду. Король очень строго относился к одежде, потому что всегда одевался в самые элегантные ткани. Нежные шелка, бархат и парча портились от пота и вскоре рвались от длительной езды верхом и охоты. Но Генрих верил в то, что его привычка получит распространение, а торговцы и портные – прибыль, если скажут, что король покупает одежду у них. Генрих всегда покупал одежду, если останавливался в одном месте больше, чем на неделю. Сейчас он был одет лишь в штаны и белую рубашку, наполовину распахнутую на его тощей груди. Пойнингс нахмурился, увидев слишком частый пульс на горле Генриха и сильно выдающиеся ребра на его теле.
– Белый шелк с золотой бахромой – на камзол. Этот зеленый – на штаны, но его необходимо отделать золотом, и темно-зеленый бархат – для мантии. Это должно быть отделано горностаем, который вы мне показывали раньше. Все должно быть готово послезавтра, к пасхе.
Один из портных закрыл глаза и беззвучно пробормотал молитву.
– Для сэра Эдварда вы можете подобрать желтый, оранжевый и коричневый цвета, у него такое кислое выражение лица, – добавил Генрих. – Что, Нед? Не одобряешь моего увлечения одеждой?
– Я думаю, Ваша Светлость одевается подобающе вашему положению, – ответил Пойнингс, скрыв упрек под легковесными словами.
– О, ты… – начал Генрих, но его прервал некий совсем юный и возбужденный паж, который криком попросил аудиенции для маркиза Дорсета. Губы Генриха раскрылись, плотно сомкнулись, а затем расплылись в улыбке. – Эй ты, иди сюда.
Ребенок приблизился и упал на колени. Пойнингс же на мгновение расслабился. Генрих никогда не был жесток с детьми, а этот совсем недавно появился во дворце.
– Как тебя зовут? – спросил король.
– Болейн, Ваше Величество, Томас Болейн.
– Сын сэра Уильяма? Ребенок кивнул:
– Да.
– Итак, ты никогда не должен прерывать короля, даже если он всего лишь шутит со своим старым другом. А теперь, после того, как ты это запомнил, расскажи, что же тебя так напугало, что ты забыл о своих манерах? Неужели я похож на людоеда?
– Нет, сир, но маркиз сказал, что я должен идти к вам, даже после того, как я сказал ему, что это не моя обязанность. Я боялся отказаться повиноваться ему, и боялся также идти в не относящееся ко мне место.
Умный ребенок, подумал Генрих, отметив в памяти его имя.
– А-а, так маркиз настаивал, не так ли? Хорошо. Скажи ему, что я приму его здесь. Томас, ты случайно не знаешь, где бродит граф Оксфорд?
– Он как раз внизу, в большом зале, сир. Я подавал ему вино и…
Генрих потрогал указательным пальцем нос мальчика. У него хорошо подвешен язык, разговорчивый ребенок – это хорошо.
– Тсс! Когда король задает вопрос, отвечай как можно короче – да или нет, пока у тебя не попросят разъяснений. Разговоры начнутся, когда ты станешь старше. А теперь беги, и после того, как ты передашь мое сообщение маркизу Дорсету, скажи графу Оксфорду.
Пойнингс с большим интересом изучал вышивку на обшлаге своего рукава. Ему не нравилось то, что происходило с Генрихом день за днем в течение этих последних двух месяцев. Он бросил быстрый взгляд на своего хозяина, который очистил комнату от торговцев и слуг, и искоса наблюдал за дверью с легкой выжидающей улыбкой.
Возможно, подумал Пойнингс, он сможет несколькими словами остановить то, что должно случиться, но это будет опасно. Опасно не для него, а для короля. Генриху был нужен выход; ему также был нужен урок и королю намного лучше самому получить этот урок, чем услышать от кого-либо о возможных последствиях. Нед вернулся к изучению стежков вышивки на рукаве. Если дело зайдет слишком далеко, то можно будет обратиться к Бэдфорду или Элизабет – надеялся он. В любом случае Дорсет – никчемный человек, поэтому не так важно, что произойдет.
Вошел Дорсет, его пальцы нервно теребили край плаща.
– Довольно внезапно до меня дошло, сир, что я…
– Я думал, что ты в Лондоне, – произнес Генрих с обманчивой мягкостью. – Я за тобой посылал или давал разрешение явиться сюда?
– Простите меня, Ваше Величество, – лицо маркиза побелело. – Я не знал, что от меня требуется оставаться в Лондоне. Я сейчас же вернусь.
– Так ты и сделаешь. Но раз уж ты здесь, то чего же ты хочешь от меня?
– Ничего. Совсем ничего.
Какой же он все-таки трус, – с раздражением подумал Пойнингс. Но затем подумал и покачал головой, прийдя к пониманию того, что хотя Дорсет и был трусливым, но Генрих оказывал подобное влияние даже на людей, которые были храбрыми, как львы. Оксфорд и Девон под взглядом короля, бывало, запинались в момент речи. Больше всего Пойнингса озадачивало то, что обычно Генрих был благоразумным и справедливым. На мгновение его охватило сомнение, являлась ли увиденная им перемена действительно временной, но он подавил его в себе.
– Мне только показалось, что я так и не объяснил вам, как следует, то, что случилось во Франции.
Пойнингс издал невольный возглас удивления, и Генрих взглянул на него недовольно.
– Но это было больше двух лет назад, ты был при дворе и, видел меня почти ежедневно в течение года… А-а, входи, Оксфорд. Дорсет решил объяснить, что случилось во Франции.
– Я бы тоже хотел это услышать. Спасибо за то, что позвали меня, сэр, – сухо сказал Джон де Вере.
Лицо Дорсета теперь блестело от пота, и он был бледен.
– Ранее это не казалось важным, но сейчас, когда существует сомнение в преданности моей матери, я хочу заверить вас, что…
– Какое сомнение? Вдовствующая королева, мать моей глубоко любимой жены, удалилась от двора для отдыха и спасения своей души. Если ты, Дорсет, сомневаешься в ее преданности, то ты единственный в этом.
Эти ледяные слова упали в застывшую тишину. Губы Дорсета раскрылись с трудом, но если он и хотел что-то сказать, его слова застряли у него в горле. Медленно, как будто глаза Генриха оказывали на него давление, Дорсет опустился на колени.
Генрих ждал, наблюдая, как пот собирается в капли и затем ручейками стекает по его лицу; ждал пока тот не начал дрожать, ждал даже до тех пор, пока закаленный солдат Оксфорд не отвел глаза от того, кто находился на полу. Для короля эта безудержная жестокость была странным, диким удовольствием. Она давала выход напряжению, скопившемуся за месяцы раздачи улыбок и сдерживания языка.
– Джон, – Тюдор обратился к Оксфорду, – Дорсет хочет вернуться в Лондон. Не можешь ли ты проследить, чтобы он прибыл туда благополучно. Вероятно, из-за того, что он настолько боязлив, ему станет легче от чувства безопасности. Проследи, чтобы его в целости и сохранности приютили в Тауэре.
Дорсет вскричал о милосердии, но взглядом Генрих показал Оксфорду, чтобы того увели. В комнате наступила тишина. Генрих сделал полшага к двери и остановился. Он сцепил руки, затем резко развел их в стороны и дал им повиснуть по бокам. Пойнингс мог видеть вену, пульсирующую на его виске.
– Меня так преследуют, что я не знаю, куда направиться, – внезапно произнес он. – А что, король не имеет права набрасываться на своих врагов?
– Дорсет – ваш враг, сир?
– Он был бы им, если бы имел достаточно мужества.
– Что ж, вы расправились с ним. Вам стало легче?
– Я мог бы даже избить того ребенка, который объявил о его приходе сюда. Дорсет слабый и глупый, и он не причинил мне вреда.
Генрих, не глядя, протянул руку, и Пойнингс сжал ее.
– Я пошлю за ним и отменю приказ. О боже, я не могу. Я так напугал его, что он изменит свое отношение ко мне и наделает глупостей, за которые мне, действительно, нужно будет наказать его.
– Дорсет – это ничто. Он никого не волнует, потому что каждый знает, что он из себя представляет. Оставьте его в Тауэре как символ вашей власти и как ваше предостережение.
– Но он будет мучиться. Неужели ты думаешь, что я хочу, чтобы даже этот получеловек испытал те страдания, которые чувствую я сам?
Это было признание, которого ждал Пойнингс.
– Что беспокоит тебя, Генрих? Я знаю, что все королевство терзает твою плоть и пьет твою кровь, но в этом нет ничего нового. Мы поедаем тебя годами, но ты терпишь это издевательство без проявления слабости. Но теперь что-то другое пожирает тебя изнутри. Настало время сказать об этом, чтобы приобрести соратника в борьбе с опасностью, пока она не поглотила тебя целиком.
– Что ты слышал о кошмарных видениях? – глухо спросил король, сознательно не называя его по имени, потому что Нед обратился к нему как к другу, а не как слуга к хозяину.
– Бесы вылетают через рот, – спокойно произнес Пойнингс. – Вы должны выплюнуть своих.
– Тебе?
Пойнингс пожал плечами.
– Мне это нипочем. Кошмарные видения и страхи за будущее не пугают меня. Не знаю почему, но это правда. Так же, как и то, что рассказы и пьесы не доставляют мне удовольствия. Возможно, для этих вещей необходимо внутреннее зрение, но у меня его нет.
– У меня есть. – Генрих дотронулся до ткани, выбранной им для камзола, ощупывая роскошную материю, как бы пытаясь зацепиться за действительность. – Ты знаешь, как умерли принцы?
Изумленный Пойнингс на мгновение не знал, что и ответить. Он не видел связи между этим предметом и предыдущим, и гадал, отказывается ли Генрих от его предложения о помощи. Застывшее выражение на лице короля привело его, тем не менее, к убеждению, что вопрос был в какой-то мере важным.
– Слухи были разными. Наиболее часто говорили, что они были задушены или задохнулись в своей постели.
– Без всякого сомнения, они выглядели тогда, как повешенные.
Нед поборол временный приступ слабости.
– Генрих…
– А так они бы умирали долго. Так много страха для таких маленьких мальчиков, потеряю заработок и свою голову, – уверенно ответил Пойнингс. – Ты не можешь потерять больше, Генрих.
– Ты ошибаешься. Мой ребенок, как и сыновья Эдварда, будет наследником трона. Сейчас он знает меня. Он улыбается мне и протягивает навстречу руки. А я вижу его с почерневшим лицом, выпученными глазами и высунутым наружу языком…
Пойнингс побледнел, но, к счастью, Генрих с расширенными глазами слепо уставился в пространство. Мысли короля не блуждали беспорядочно. В них проглядывала жуткая логика.
Пойнингс тоже играл с маленьким Артуром, и словесная картина была настолько живой, что его язык прилип к небу. Он перевел дыхание.
– Значит, очевидно, что мы не должны потерпеть поражение, – сказал он, но не смог говорить твердо даже усилиями воли.
– Неужели я так напугал тебя, Нед? – спросил Генрих, посмотрев ему в глаза.
– Да, это так, – ответил Пойнингс. – Но вы дали мне также силы десяти человек. Это видение будет пришпоривать меня, и я без сомнения, буду продолжать сражаться даже после того, как меня убьют насмерть.
– Я тоже. Но будет ли этого достаточно?
Пойнингс решительно встряхнул головой.
– Кхм! Генрих, мы оба дураки, – да простит меня Ваша Светлость, но это так. Этого не посмеет сделать самый худший враг, самый ужасный монстр. Слишком много младенцев было убито на этой земле. Я думаю, что всякая тварь на полях поднимется и будет кричать против другого такого поступка. Заключить в тюрьму, как вы сделали это с Уорвиком, но не убийство.
– Это холодное утешение, – сказал Генрих, но это было не так. Видение поблекло. Оно все еще было здесь и вернется снова. Но в том, что сказал Нед, была своя логика, и за этим скрывалась сила реальной политики.
– Я знаю, что мне делать с Дорсетом, – заметил более естественным тоном король. – Я напишу ему письмо и сообщу, что кто-то выступил против него, что вполне правда, но что я верю, что он является мне другом, что не совсем правда, и поэтому я поместил его в безопасное место и, что бы ни случилось, он не будет обвинен в этом. И, таким образом, эта тяжесть падает с моих плеч.



загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Дракон и роза - Джеллис Роберта



Роман больше исторический,чем любовный.Но, поскольку, мне интересно все, что связано с историей средневековой Англии, то я прочла.Да, кстати, всем, кого заинтересует эта книга, рекомендую сериал "Белая королева" - узнаете многих героев.
Дракон и роза - Джеллис РобертаОльга
29.06.2013, 14.18





Полный политический бред!!! Путаешься в именах уже с первых страниц. Дошла до 5 главы и больше не могу, пухнет голова!!! Роман должен расслаблять и захватывать, а это занудное творение(((((
Дракон и роза - Джеллис РобертаКатюшка
13.10.2015, 22.42








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100